Великолепный Оффендер

Rammstein - Engel Кто послушен в жизни на земле, После смерти станет ангелом. Взглядом вопрошаешь у неба: Почему их нельзя увидеть? Лишь когда облака уходят спать, Можно нас на небе увидеть. Нам страшно, и мы одиноки. Бог знает: я не хочу быть ангелом.

С тихим щелчком ключ повернулся в замочной скважине, чуть скрипнув, открылась дверь и в небольшую, но уютную квартиру вошла женщина, стряхивая влагу со своего темно-вишневого короткого плаща. Стараясь производить как можно меньше шума и сняв с длинных изящных ног сапоги с тонкой шпилькой, она босиком проследовала к двери комнаты, где в своих кроватках спали две темноволосые девчушки, мирно посапывая во сне. Женщина улыбнулась, видя, что обе ее малышки счастливо спят и, наверное, видят волшебные детские сны, в которых просто нет места печали и тревогам. Тихонько затворив за собой дверь, она устало вздохнула и проследовала на кухню, чтобы заварить себя крепкий бодрящий чай. Уже скоро на горизонте появятся багровые сполохи рассвета, небо, теряя темно-синий густой цвет, начнет понемногу светлеть, как будто невидимый художник постепенно разбавлял небесную краску каплями воды, пока она не становилась серовато-голубого оттенка. Мрачные неприветливые тени, отбрасываемые каменными изваяниями домов, начнут укорачиваться, прятаться и исчезать, уступая свое место теплому солнечному свету, играющему на опадающей желто-оранжевой листве деревьев. Впрочем, таких ясных осенних деньков становилось все меньше. Все чаще небо затягивалось хмурыми серыми тучами, роняющими на землю холодные капли дождя, а порывистый ветер жестоко срывал последнюю листву, обнажая сырые крючковатые ветки. Но какое бы ни было время года, каждый рассвет имел свои краски, свои завораживающие черты, свой порядок перехода от полной тьмы к сияющему дню. Как часто приходилось ей стоять вот так у окна и ждать, когда над городом поднимется солнце. Она отведет своих маленьких дочек в детский сад, а сама, наконец, сможет лечь на мягкие, но холодные простыни, чтобы на несколько часов забыться во сне, не ощущая ни бремени жизни, ни разочарования, ни тревог, ни грусти, ни стыда. Сделав пару глотков горячего чая, она подошла к зеркалу, чтобы избавить себя от дешевых, ярких украшений и вызывающего безвкусного макияжа, который только портил ее без того красивое, но измученное лицо, обрамленное длинными черными, как смоль, волосами, доходившие ей до середины спины. В ее черных блестящих глазах таилась печаль, по бледным, лишенным искусственного румянца, щекам то и дело скатывалась слеза, полные губы, с которых она усердно стирала сочную алую помаду, дрожали, а из груди вырывались судорожные вздохи. Она снова плакала, ненавидя себя и свою жизнь, но не имела возможности повернуть время вспять, и заново расставить все по своим местам, исправить совершенные ошибки, научиться доверять, защищаться и любить. Она уже практически забыла, что это такое. Женщина снова посмотрела на свое отражение в зеркале: такая красивая снаружи, и такая порченная внутри. Она вполне могла стать актрисой, моделью, девушкой с глянцевой обложки какого-нибудь модного журнала, но судьба выбрала для нее другую профессию, не менее популярную, но зато самую древнюю и недостойную для приличной и уважающей себя женщины. Как жестоко осознавать себя ночной бабочкой, порочной и распутной, выставляющей и продающей свое тело как товар каждый раз, когда на него появляется непотребный спрос. На нем теперь как будто стояло невидимое грязное клеймо, от которого невозможно ни отмыться, ни свести, никаким образом избавиться. Это был ее жизненный выбор, с которым приходилось мириться и терпеть весь приносимый им позор и отчаяние. Она говорила своим крошкам, что работает по ночам в больнице, где находятся неизлечимые, обреченные люди, которым она помогает облегчать свои недуги. Что же, отчасти она была в чем-то права. Они были действительно неизлечимо больны, все ее клиенты, с которыми она имела дело, кто использовал ее тело для удовлетворения своей похотливой, низменной страсти как лекарство, которое на время облегчало их зависимость от такого рода развлечений и собственного душевного растления. Эти люди были больны своими пороками, питавшимися грубостью, насилием и развратом. Они считали, что за деньги покупали любовь, а на деле получали лишь наркотик, который вместе с наслаждением продолжал разрушать их тело и душу. Но это был их выбор, их предпочтение ничем не обязывающей суррогатной любви, где был лишь осознанный расчет с обеих сторон, и не было места никаким чувствам. И она шла на эту сделку, потому что это был и ее выбор тоже, пусть неправильный, порочный, не имеющий оправдания никакой необходимостью. Они все называли ее Белль, что значило «красивая», и она продавала им свою красоту, позволяла любоваться своим стройным телом в их руках и делать с ним то, что вздумается. Она уступала многим их прихотям, только запрещала целовать себя в губы. Ибо такие поцелуи созданы только для настоящей любви, чувственной и искренней. Когда через соприкосновение губ хочется отдать другому человеку всю бушующую внутри страсть и ощутить в себе ответный прилив этой страсти, уносящей обоих словно на небеса. Для нее поцелуй всегда был особой близостью и доверием друг к другу, ожиданием чего-то нежного, романтического и возбуждающего одновременно. Он рождал привязанность, теплые и сильные чувства, приятные и трепетные воспоминания, только он мог соединить две половины мужского и женского начала в одно целое так, что это не походило на простую физическую близость, диктуемую потребностями секса. Это сближение, влечение душ, помогающий раскрыть все чувства. Это особое проявление ласки, на которую так и хочется ответить взаимностью. Те люди, с которыми она имела дело, были недостойны всего этого, она не хотела жертвовать ради их ублажения последним, во что ей хотелось еще верить и хранить в своих воспоминаниях. Пусть получают ее тело, но сердце ее для них останется безучастным, холодными, бесстрастным. Это все лишь сделка, основанная на спросе и предложении, ничего более. Только товары и услуги предлагались специфические, но зато на любой вкус. За все получаемые удовольствия они платили деньги. Для нее это было средством существования, содержания себя и своих детей. По-другому она уже не умела и не могла. На что теперь она имела право жаловаться? Только ее малышки не должны узнать, чем занимается их мать, и никогда не должны пойти по той кривой дорожке, по которой опрометчиво она сама пошла когда-то, а теперь уже ничего не могла изменить. Теперь для всех она – женщина легкого поведения, путана, распутница, без всякой морали и принципов, красивая и доступная для тех, кто способен оплатить ночь рядом с ней. Женщина сняла с себя короткое красное платье с глубоким декольте, которое казалось теперь насквозь пропитанным дымом дешевого паба, алкоголем, животной похотью и запахом настойчивых мужских рук, которые бесцеремонно проникали под него и совершали свои необузданные и грубые ласки. Она передернула плечами от отвращения и почувствовала острую потребность смыть с себя всю налипшую за ночь грязь вместе с теми запахами, от которых мутило и становилось невыносимо осознавать, чем она зарабатывала себе на жизнь. Если бы только было возможно вместе с потоками чистой, освежающей тело воды смыть с себя всю ту грязь порока, от которого она так зависела. Горячий душ и пена с ароматом горных трав принесли некоторое облегчение и избавили от противных мыслей, позволили телу, наконец, расслабиться, а мыслям свободно течь, представляя себя купающейся в окруженном густой зеленью горном источнике. Как жаль, что это видение в ее воображении не могло стать явью, как жаль, что снова придется окунаться в темный омут той жизни, которую она сама для себя создала. Но ей нужно было заботиться о своих девочках, их не должна была касаться темная сторона ее жизни, они должны быть счастливы, как и все дети в их возрасте. Замечтавшись об их будущем, она снова подошла к окну, ожидая скорого рассвета. Через несколько часов она разбудит Милу и Кристину, поцелует в нежные детские щечки, приготовит им их любимый горячий шоколад и тосты со сливочным маслом. А потом, держась за руки, она поведет их в сад и расскажет смешную историю про каких-нибудь зверушек и птиц, которые вместе провожают осень и готовятся встретить зиму… - Изабелла… Или же все-таки просто Белль? – услышала она за своей спиной тихий, но приятный мужской бас. От неожиданности она хотела вскрикнуть, броситься на незнакомца, посмевшего проникнуть в ее дом и, наверняка, угрожать жизни ей и ее девочкам. Но в тот же самый момент женщина почувствовала, как прохладная крепкая ладонь зажала ей рот, не давая возможности издать ни звука, а тело мягко, но настойчиво развернули и усадили к себе на колени. Повернув голову, она увидела перед собой очень странного мужчину, если его вообще можно было назвать человеком. Невероятной белизны кожа, на лице, которого считай не было, заметен только растянутый в ухмылке рот, наполненный острыми зубами. Женщина хотела еще раз вскрикнуть, попытаться освободиться от крепко держащих ее рук, но все ее попытки оставались тщетными. Этот мужчина, похожий на какого-то жуткого монстра, стискивал ее тело со всех сторон, но похоже не собирался причинить ей вреда. - Тише, не шуми, они ведь так сладко спят. Ты же не хочешь, чтобы они проснулись, и я напугал их? - прошептал он ей в самое ухо и чуть ослабил хватку, давая понять, что в его намерения не входит причинять ей боль. Но покинуть свои колени он ей все же не дал, ухватив за руки, когда она попыталась отстраниться и вырваться на свободу из его объятий. - Отпустите меня! По какому праву вы врываетесь в мой дом? Кто вы вообще такой? - сдавленным и хриплым от страха шепотом проговорила она, не зная, что ей делать дальше, ведь справиться в одиночку с такой силой у нее просто-напросто не получится. - Я не сделаю тебе ничего дурного, если только ты сама меня не вынудишь, - мягко проговорил он ей, пока та продолжала слабо сопротивляться, отчаянно оглядываясь по сторонам. - Что вам от меня нужно? - взмолилась женщина, когда осознала, что иных выходов у нее нет, кроме как пойти на уступки и сделать то, зачем этот странный незнакомец явился к ней. Его рука проникла под ее тонкий халат и теперь блуждала по голому бедру, давая предельно ясно понять, что именно было ему сейчас нужно. - Всего лишь немного ласки, подаренной такой красотой, - пропел он тем же мягким, завораживающим голосом. Но вместо ожидаемой реакции на лице у женщины возникла гримаса боли, а руки ее снова начали яростно упираться ему в грудь и наносить бесполезные слабые удары, на которые он даже не реагировал. - Отпустите меня немедленно, - задыхающимся от возмущения голосом проговорила она и вдруг действительно почувствовала себя свободной. Отскочив в сторону, она сильнее запахнула свой халат и вся буквально сжалась в углу комнаты, будто затравленный зверь. Прошло несколько секунд, и рядом с ним раздались глухие сдержанные рыдания. Женщина опустилась на колени и закрыла лицо руками, плечи ее мелко дрожали от рвущихся наружу слез. - Я прошу лишь немного любви, а получаю только страдания, боль и слезы, - печально проговорил голос рядом с ней. – Или я настолько уродлив и противен, что не могу рассчитывать на ласку, тепло и должен всегда вырывать их силой? - И вы решили получить все это у меня… Зная, кто я такая… В моем собственном доме. Как будто я только вещь, готовая в любой момент удовлетворять вашу похоть… Почему именно я? Почему? – говорила женщина, глотая слезы и не смея смотреть на незнакомца. Страх перед ним внезапно сменился острым стыдом и новой волной ненависти к себе. Действительно, кто она такая? Разве она женщина или мать? Она всего лишь инструмент для секса, готовый оказать услуги в любое время суток. Неважно где, неважно кому, пусть это будет и монстр. Если он захотел ее, то она должна отдаться. Вместо ответа он попробовал снова прикоснуться к ней, провести ладонью по этим густым длинным волосам, от которых исходил такой приятный травяной аромат. Но она откинула его руку и еще больше сжалась, предчувствуя, что за такое неповиновение, ее захотят взять силой, а она даже не сможет защититься. А как же малышки? Не дай бог, он сделает что-то с ними! Материнский инстинкт настойчиво подсказывал ей необходимость жертвовать собой, чтобы уберечь от надругательства своих детей. - Не волнуйся так, я их не трону. Могу поклясться, если захочешь, - как будто прочитав ее мысли, продолжал он говорить мягким, но настойчивым голосом. Когда же он сделал еще одну попытку погладить ее по волосам, женщина не стала сопротивляться, покорно позволяя прикасаться к себе. Прошло несколько минут, ее рыдания прекратились, она робко посмотрела на крупного мужчину, стоявшего рядом с ней на коленях. Если у него были бы глаза, она могла бы прочитать по ним его истинные намерения, понять обманывает он ее или нет. Но вместо этого пришлось довериться его голосу, говорившему слова утешения, наблюдать за движениями рук незнакомца, которые не хотели причинить ей боль и заставить делать что-то против воли, а только осторожно касались ее волос и плеч. Понемногу страх и стыд утихали, слезы перестали литься из глаз, а телу удалось расслабиться и скинуть с себя гнетущее напряжение, но некоторая настороженность все же осталась. - Изабелла, - снова проговорил он ее имя, чуть придвинувшись. В его голосе появились какие-то завораживающие нотки, которым женщина все-таки не хотела поддаваться. - Это имя только для близких, зовите меня… - Разреши мне все-таки быть к тебе чуточку ближе, чем остальные, - перебил он ее и провел пальцами по тонкой бледной скуле, стирая остатки слез. - Почему? – робко спросила она, чувствуя какую-то неловкость от своего вопроса. - Потому что знаю, чего ты хочешь. Того же, чего хочу и я: почувствовать нежность и любовь. - И для этого вы пришли к проститутке?- горько проговорила она. - Нет, я пришел к женщине, жаждущей ласки. Пусть она и павшая, но еще не потеряла способность любить и дарить свою страсть. И я хочу получить ее, но не за деньги. - А за что же тогда? - За свою ответную ласку, а еще вот за это, - он протянул ей белоснежную розу, у которой не было шипов. Ее нежные лепестки настолько гармонировали с ее бледной кожей, как будто она выросла и цвела теперь специально для нее. Сладкий и в то же время чувственный аромат разлился по комнате, роза так и манила собой, кружила голову, погружала в какую-то чарующую истому. Чем больше женщина на нее смотрела, тем больше испытывала соблазн протянуть руку, взять ее, прикоснуться к нежным лепесткам, вдохнуть поглубже источаемый сладкий аромат. Когда в последний раз ей дарили цветы, а не поили дешевым алкоголем, засовывая в белье мятые купюры? Когда она в последний раз чувствовала себя обожаемой женщиной, которой подносили розы за ее красоту? Кажется, что это было так давно, что она уже почти забыла, как это - ощущать себя желанной и любимой, а не удовлетворяющей чью-либо сиюминутную острую потребность. - Знаешь, есть легенда, в которой говорится, что роза, королева цветов, росла в раю без шипов, будучи символом чистоты и святости, но после человеческого грехопадения она брела шипы, как напоминание о расплате, искажении и поругании, а лепестки ее стали алыми, как пролитая кровь. Так вот, моя роза для тебя без шипов, чтобы со мной ты перестала чувствовать себя грязной и порочной, только нежной и желанной. Странно было слышать такие слова от существа, похожего на монстра, которое ворвалось в ее дом и напугало до полусмерти. От него скорее можно было ожидать грубости и жестокости, чем от тех людей, с которыми она почти каждую ночь имела дело. Он не стал ее унижать, обзывать грязными словами, бить по лицу и заставлять принимать нелепые бесстыдные позы. Он просто протянул ей цветок и попросил дать ему немного тепла и страсти взамен. Разве это плохо? Разве плохо получить и поделиться тем, чего она действительно давно хотела, засыпая одна на широкой, но такой пустой и холодной кровати? Женщина взяла розу из его рук и поднесла к щеке, чтобы почувствовать шелковистость и мягкость ее лепестков. Одним ловким, галантным движением он помог ей подняться на ноги, притянув к себе за талию и заключив в свои объятия. Она больше не испытывала к нему страха, даже неловкости и неприязни никакой не было. Может быть, это были его слова, приятно ласкавшие слух, может быть, это был аромат розы, затмевающий рассудок и обостряющий влечение. Но она позволила ему оттянуть немного ворот своего халата и прикоснуться губами к тонкой коже на шее и ключицах. - Не здесь, - мягко остановила она его, когда он хотел исследовать ее тело дальше. – Пойдем, - она взяла его за руку и повела в свою спальню. - Изабелла, я могу тебя так называть? – вкрадчиво спросил мужчина. - Можешь, но никаких поцелуев в губы, - тихо, но настойчиво проговорила она. - Почему? Вместо ответа женщина прикоснулась своим тонким пальчиком к его рту, а ее темные глаза, где вместо грусти появилась искорка загорающегося желания, попросили: «Больше никаких вопросов, никаких слов». Его руки подхватили ее и опрокинули на кровать, от нетерпения раздирая ткань халата, но не причиняя никакого вреда ее коже. Она же ухватилась за завязки его плаща, которые невероятно быстро поддались, не смотря на охватившую их обоих спешку. Оказалось, что под ним у мужчины не было совершенно никакого белья, и вскоре она почувствовала на себе тяжесть его обнаженного, прохладного, удивительно гладкого тела, которое было уже готово слиться с ее в простом, но горячем и волнующем танце. Он нашел ее руки, переплел ее пальцы со своими. Она попыталась освободить их и обхватить руками плечи, притянуть его ближе к себе, заставить теснее прижаться к своему телу, которое хотело почувствовать мужчину внутри себя. Но он не дал ей этого сделать, судорожно и крепко сжав ее ладони, будто приковал их к поверхности кровати. В то время как его губы уже нашли ее грудь и одаривали щедрой лаской, срывая тихие стоны и вздохи. Как видно, ему совершенно не хотелось торопиться, чтобы успеть вдоволь насладиться ее телом. Она слышала, как он вдыхает полной грудью запах ее тела, его это возбуждало, но он все еще продолжал сдерживаться и ей не давал шанса ласкать себя, предпочитая сохранять инициативу. Его горячее дыхание спустилось уже на ее живот, теплый влажный язык описал красивую дугу вокруг ее пупка, что вызвало с ее стороны в ответ трепетную дрожь. Как видно, ему это понравилось, и он повторил это движение несколько раз, а потом слегка прикусил кожу. Женщина под ним прогнулась и, коротко вскрикнув, охватила ногами его пояс и призывно посмотрела на него. - Нет, дорогая Изабелла, еще рано, - он хотел поцеловать ее в манящие, чуть приоткрытые от частого и глубокого дыхания губы, но вспомнил про запрет и накинулся на шею, прижавшись к женщине всем телом и, наконец, отпустив ее руки. Она тут же поспешила воспользоваться удобным моментом, переместив их на спину, ощутив, как под гладкой кожей двигаются мышцы. Как приятно, было находиться в сильных, надежных руках, которые знали женское тело и умели его ласкать. Изабелла с трудом сдерживала свои стоны, прикусывая нижнюю губу каждый раз, когда его язык или губы касались особо чувствительных точек. Она пыталась целовать его в ответ, но у него все равно получалось лучше. Он снова спустился по ее телу вниз, изводя ее своей медлительностью, когда внутри нее все уже готово было взорваться тысячей искр, и голова кружилась от предвкушения этого наслаждения. Обхватив бедра руками, он чуть приподнял ее себе навстречу, и она вдруг ощутила его губы там, где меньше всего ожидала. Несколько мучительно-сладких и обжигающих мгновений, и тело ее изогнулось судорожной дугой. Веки ее затрепетали, а руками она еле успела зажать себе рот, чтобы не закричать от охватившего ее сильного оргазма, который нахлынул на нее, подобно гигантской волне, и захлестнул полностью, так что боль от вонзившихся в ее кожу когтей она почти не почувствовала. Зато услышала довольное урчание, которое издавал ее странный любовник, не забывая при этом часто повторять ее имя. Оно непривычно звучало, когда он произносил его своим рычащим глухим голосом, но это лишь усиливало то приятное чувство, которое сейчас разлилось по всему ее телу. Не дав ей окончательно прийти в себя, он снова подхватил и сжал ее тело, перевернувшись и усаживая на себя сверху, а руки его тем временем переместились на ее ягодицы, ощущая их теплую мягкость. Довольный лукавый оскал не сходил с его «лица», а издаваемые урчащие звуки только усилились, что не могло вызвать у нее ответную улыбку. Мягкими ладонями она прошлась по его широкой груди, прочувствовав под подушечками пальцев напряженные, ждущие ласки мышцы, под которыми билось могучее сердце, затем наклонилась вперед и прошлась губами по его телу сверху вниз, оставляя чуть заметные засосы на его бледной коже. На этот раз он ничем не препятствовал ей, разрешая любые действия, хотя собственное его возбуждение было уже на пределе. Она очень хорошо ощущала это и не стала его томить, легко поддавшись ему навстречу и с тихим стоном ощутив его внутри себя. Он вздрогнул всем телом, глухо что-то прорычал и двинул бедрами сильнее, глубже погружаясь в нее. В тот же самый момент из-за его спины появились белые щупальца и потянулись к женщине, что сначала испугало ее, но ласкающими движениями рук по спине и несколькими словами он успокоил ее и дал понять, что желает, чтобы ее тело само задало изначальный ритм. Они двигались навстречу друг другу, сначала медленно, затем ускоряясь и снова возвращаясь к неспешным и глубоким толчкам. Его щупальца, которые сначала показались ей неприятными, теперь мягко ласкали ее кожу, чуть дразнили и безошибочно находили самые чувствительные эрогенные точки. Ей даже стало жаль, что она не может, вернее не успевает ответить ему тем же. Чтобы Изабелла не делала, ее любовник неуловимо оказывался чуть быстрее и искуснее, ловко перехватывая ее ласки и возвращая их с утроенной силой. Их общее возбуждение все нарастало, дыхание учащалось, а сдержанные стоны сливались в необычную музыку, которую раньше она никогда не слышало и вряд ли услышит когда-нибудь еще. Они оба приближались к логической развязке, чувствовали, что хотят оттянуть ее подольше, но ритм их общих движений все ускорялся, тела перестали слушаться своих хозяев. Его острые когти вновь царапнули ее кожу, оставляя чуть заметные следы, она снова оказалась под ним, задыхающаяся от страсти, прогибающаяся под его властными и резкими движениями. В ее взгляде уже не было ничего осмысленного, только чистое незамутненное ничем желание оказаться на самом пике и освободиться от нарастающего жара во всем теле. Оргазм охватил их обоих подобно вспышке, такой яркой, что на пару мгновений их как будто попросту выбросило из реальности. Изабелле показалось, что она все–таки успела вскрикнуть от накрывшей ее новой волны очень сильных и острых эмоций, прежде чем ее ладони снова накрыли губы, которые сейчас хотели одного, чтобы их, наконец, поцеловали. Он как будто услышал проскользнувшую в ее голове мимолетную мысль, и прижался к таким зовущим полным губам, которые как будто были созданы для такой простой, но чувственной ласки. Она ответила ему, пытаясь вложить в этот поцелуй всю свою невысказанную благодарность за тот остаток ночи, когда она почувствовала себя желанной женщиной, а не вещью или игрушкой для мимолетных пошлых утех. Он хотел покинуть ее тело, но она его не отпустила, теснее прижимаясь к нему, давая понять, что еще слишком рано, рано разрывать охватывающее их тела общее тепло. Ее любовник поддался ей и остался, тихонько урча на ушко какие-то приятные слова, в которые она уже не вслушивалась, ощущая себя сейчас по-настоящему счастливой. - Я знаю, о чем ты думаешь сейчас, - спустя некоторое время вдруг сказал он и провел рукой по ее разметавшимся на подушке блестящим волосам. - И о чем же? - улыбнувшись, проговорила она. - Лучше скажи это сама, - услышала она лукавый шепот. - Я думаю о том, что если была бы непорочным ангелом и жила среди облаков, то ради того, чтобы пережить эту ночь еще раз, я отреклась бы от небес и спустилась на грешную землю… - Тогда я не буду стирать тебе память. - А твоя роза? - Она будет цвести, пока будут жить твои воспоминания об этой ночи… - Я не знаю, как отблагодарить тебя за это. - Ты уже это сделала, дав мне почувствовать свою ласку… Утомленная и разнеженная, она уснула, по-прежнему прижимаясь к его груди, пока он смотрел, как через оконное стекло пробиваются первые рассветные лучи и размышлял про себя о том, что хорошим и невинным девушкам действительно рады на небесах, а вот плохим, но чувственным и страстным всегда рады его объятия.