Корсар моего сердца

спустя два года Дверь захлопнулась, и глухой звук эхом повторился в моем усталом теле. Из одной темени я попала в другую. Благо, лунное свечение сквозь немногочисленные окна хоть немного помогало ориентироваться в помещении. Я прошла скромное подобие кухни совместно с прихожей и двинулась дальше – в спальню. По размерам она была еще меньше, и ее отделяла черная шторка. Я сняла с бедер прикрепленные ножи и повесила их на место. Одно счастье – они сегодня не понадобились, а значит горбатиться и чистить их не требовалось. Сил хватило лишь на то, чтобы ослабить ремешки на жакете и сбросить его на стул. Моя коса по дороге растрепалась, и теперь несколько прядей лезли на глаза. С раздражением заправив их за уши, я повалилась на узкую кровать, которую так и не застелила за день. Я закрыла глаза и слилась с привычной тишиной. *** Проснулась я от чьих-то криков и грохота на улице, который не скрывали даже стены. Я вскочила с кровати и поплелась к двери. Припав к ней ухом, я вслушивалась в женские возгласы. Кажется, эта девушка стучала в соседние дома, но никто не откликался. Район здесь спорный, находится он на равнинном отшибе, и многие дома вообще заброшены. В остальных живут мелкие земледельцы, чьи скудные участки еле плодородят. Я вздрогнула, не заметив, как быстро девушка достигла моей двери и стала колотить в нее: — Откройте! Обращаюсь от имени короля. Нам нужна помощь. Рука сама потянулась к защелке. На свой страх и риск я открыла, подстрахованная мыслью: вдруг что – успею метнуться в спальню и снять ножи. Запыхавшаяся черноволосая девушка ввалилась внутрь, держа опирающегося на нее парня. Тело того было местами окровавлено, а ноги тяжко волоклись. Брюнетка спросила, даже не глянув на меня: — Где кровать? — Там, — указала я пальцем и оторопело смотрела на пол, где отпечатывался кроваво-землянистый след. Я встряхнула головой и захлопнула дверь. Направилась к гостям, включая в спальне пыльные торшеры, и вскрикнула. — Батюшки! — зря рукой зажимала рот. На кровати сидел в изодранных снизу штанах светловолосый парень. От груди и до живота змеился уродливый шрам. Я его помнила. Всклокоченные волосы и ясные коричневые глаза – я и их помнила. На упругих мышцах живота алели полосы, будто их оставили когти животного. Нужно было взять себя в руки. За спиной я сильно сжала кулаки. — Что с тобою случилось? — Окажи надлежащее уважение в общении с твоим королем! — рявкнула на меня брюнетка, и, клянусь, в ее глазах плескались молнии; они орали истово. Я поняла, что ошибалась, называя Тамару не самым приятным человеком. Я насмешливо улыбнулась, хотя внутри что-то перевернулось, и не раз: — Вот уж вряд ли. Страна не моя, соответственно, и король не мой. И перед тем, как девица удавкой сдавила мое горло руками (я по глазам видела желание), ее порыв остановил севший мужской голос: — Будь добра, Зоя, оставить нас. Думаю, стоит известить наших о недавних приключениях. — Ты ранен, и я нужна тебе. — Ничего такого, чего не происходило прежде. Ты утрируешь ситуацию. Да и за мной присмотрят, — Николай взглянул на меня, чуть усмехнувшись. — Правда, Иса? Святые, этот лукавый огонек, мелькнувший на секунды, был так знаком! Пребывая в каком-то оцепенении, я кивнула. Брюнетка недовольно покосилась на меня, как на застрявшую в горле кость. — Твое право. И тайфуном вылетела из дома, что я взволновалась, как бы она дверь с петель не снесла. Теперь нас было двое. За пару лет черты Николая посуровели; там запечатлелись, что ли, пережитое за года и еще большая осознанность, но красота едва убавилась. Я не приближалась. — Так что все-таки с тобой? — я пыталась не так цепко глазеть на чернющие вены на его шее и руках, но не получалось. Они пульсировали и, казалось, в любой момент разорвутся, выплеснув наружу гной. Николай сгорбленно сидел, упершись локтями в колени и свесив безвольными тряпицами руки. Я с трудом сглотнула, глядя, как сочатся кровью с чернотой места, откуда растут ногти. Сами ногти были ужасно изломаны, некоторых вообще не было. Поперек горла вновь стал ком. — Придворные хлопоты оказывают весьма скверное влияние, — хмыкнул смехотворно Николай. Будто это не с ним творилось черт-те что! Его неуместные всплески юмора могли довести до белого каления самых сдержанных людей. — Я про твои эти… изменения. Он поднял голову, затем наклонил ее, пристально осматривая меня. Как впервые. Как на корабле, когда я пробудилась и жалась испуганно к стенке. — Знаешь, я скучал по этому взгляду с долей презрения. Едва ли в нем было настоящее презрение. Разве что тревога, искусно обернутая обманчивым слоем. — Не думаю, что в золотых дворцовых стенах ты вспоминал девчонку с корабля. У короля, — едко выделила я, — как никак, должно хватать иных забот. — Ты бы удивилась, Иса. — Ты увиливаешь от главного вопроса, Николай. Я хотела знать, что с ним. И только вторично, может, хотела избежать всего, что могло всколыхнуть во мне похороненные воспоминания, а за ними чувства. Годы я глушила их заказными убийствами. И весьма успешно. На каждое воспоминание была одна жертва – такой принцип. Здешние буржуи называли имена и адреса. Знать огрехи или то, чем будущие жертвы насолили заказчикам, мне не полагалось. Да и я не горела желанием быть всезнающей. Меньше знаешь – крепче спишь, особенно когда под матрасом греют монеты. Очередной принцип. Но я не спала младенцем. Поначалу плакала в подушку по ночам, отчаянно желая, чтобы чья-то рука погладила по голове и успокоила. Но никто этого не делал. Слезы лились до тех пор, пока сами по себе не заканчивались. Так продолжалось долго. Но я сознала, что дальше продолжаться так не может. Или я нахожу другую работу, к примеру, на дряхлой ферме, где буду получать ничтожные крохи, или и дальше топлюсь в угрызениях совести и в итоге довожу себя. Ни один вариант не устраивал меня. Я отгородилась от мешающих эмоций. — Подумай пока, с чего начать эту, я уверена, увлекательную историю, а я скоро вернусь. Достав из кухонных полочек чистые лоскуты ткани, которыми сама нередко пользовалась, и набрав теплой воды, я зашла в спальню. Поставила рядом с кроватью бадейку и сняла с плеча лоскуты. Дышала я с трудом – что-то мешало делать привычные вдохи. Кое-как собравшись, я стала промывать страшные раны, пока Николай рассказывал не менее страшные события, что пережил за года. Я с трепетом, далеко не радушным, в груди и с особой осторожностью вытирала кровь на его руках, почти невесомо касалась изувеченных пальцев, но все равно он морщился, стискивая зубы. Тогда, в перерывах, я крестоподобным образом складывала ладони и прикладывала их к его груди, чтобы хоть немного успокоить бешеное сердцебиение. А моя кровь бурлила в голове, когда я думала о том, какие мучения кромсают Николая, ведь он знает, что в любую ночь личный демон может вырваться на свободу и учинить хаос с резней своего же народа. И это тот Николай, который жизнью рисковал долгие годы в море ради спасения и справедливости порабощенных земляков! Перед глазами плыло, и я была не в силах ничего поделать, когда захудалая комната медленно, не по моему намерению, стала принимать очертания другой комнатки – трактирной, на втором этаже, когда я так же промывала раны. Тогда – капитана, сейчас – короля. Одного и того же человека, лишь из разных времен. А может, и жизней. Рассказанное им казалось чем-то нереальным и диким. Едва ли Равка не могла сравниться буйством событий с Керчией; даже, можно сказать, стремительно превосходила. Николай долго следил за моим лицом, но оно совершенно ничего не выражало. Ох, каких усилий мне это стоило! Видимо, сдавшись, он заглянул мне за спину. Я знала, что он увидит на стене. — Твое? Метательные клинки, холодно сверкающие на свету, парочка близнецов-ножей, которые я невольно сравнивала с Толей и Тамарой, и выгнутый тесак, размером немного не достающий до меча. Да, все мое. Но главным оружием остаются навыки сердцебита, отточенные недурно за года. А все остальное так – подстраховка. Правда, она не раз и не два выручала меня. Когда выворачивали до боли руки, что я не могла управлять силами, или случай был неподходящим, я доставала спрятанное оружие и поражала тела сталью. Холодной и непреклонной, как и я в те моменты. — Вплоть до единого. Пока Николай не начал засыпать вопросами, я сразу продолжила. В глаза ему намеренно не смотрела, почему-то думая, что увижу осуждение. Хотя, казалось бы, какое мне вовсе дело до чьего-то осуждения? — В Равке все пошло наперекосяк, да и тебе ли не знать. Во дворце я бы не скрылась от опасностей, если не сказать, что угодила бы в самый рассадник. А хорошие деньги могла получить лишь так. Всю кровь – уж его или нет – я почти смыла. Довольно глубокие следы когтей на животе выглядели ненамного лучше, поэтому я достала хранившуюся мазь, что не позволит ранам загноиться и поспособствует заживлению. — Поэтому ты стала гришом-ассасином? — Не судите меня, мой Царь, — я хмыкнула. Когда еще выпадет возможность так легкомысленно, а главное безнаказанно, обращаться к правителю, который вдобавок раненый сидит на твоей койке? — Я вскоре уберусь из Равки. Для этого и нужны деньги. — Хоть ты, Иса, не докучай мне титулом, а то я умру не от ран вовсе. Зачерпнув со дна баночки мазь, я стала обильно наносить ее на раны. Мышцы Николая резко напряглись – контраст холодного снадобья действовал как надо. Запах мази вторгся в рецепторы утренней свежестью и уймой трав. — Если ты умрешь, я буду следующей. Твоя подружка ничего от меня не оставит. Так что даже не думай. — Ты изменилась. Николай легко перехватил мои глаза, как когда-то, забирая шансы ретироваться. Я попала в кофейный вихрь, где плескались отнюдь не осуждение или неприязнь. Лучше бы они. — Но и осталась прежней. Я тебя вижу, — сказал он, будто обращался к девушке, спасенной из лап фьерданцев. Было тихо. А потом та девушка подала голос, оглушивший меня до такой степени, что глаза заслезились. Или то был вопль? Я сцепила зубы, отшатнулась от Николая, но вся боль, копившаяся отравой во мне, уже полилась. Я стояла на подгибающихся ногах и чувствовала, как руки убитых мною давили злобно на плечи, пытаясь сровнять с землей и стереть в порошок. Лишь парой слов и этим своим взглядом, вспоровшим грубый слой души, Николай воззвал к той Исе. — Я не хотела, — прошептала я, глотая слезы и сбиваясь на каждом слове. Меня резво ухватили сильные руки, едва колени коснулись пола. Я обессилено повисла на Николае, а он прижимал меня к себе, гладя по спине. — Я не хотела, не хотела… — хриплым голосом твердила я, утыкаясь носом в горячую грудь. Боялась открыть глаза и обнаружить себя, плачущую в подушку и пребывающую в сонном бреду. — Я знаю, — шептал на ухо мужской голос. Он был таким знакомым, таким ласковым… Я не хотела открывать глаза. Святые, позвольте мне, с головы до пят искупанной в грехах, насладиться им хотя бы в лихорадке! — Знаю, — повторял Николай, сжимая меня еще крепче. Легчайшее касание губ к моей шее привело меня в чувства, вернуло разум в тело. Я собиралась высвободиться из окольцевавших рук, но второе касание, смешанное с жарким выдохом, выбило почву из-под моих ног. Я вцепилась в мужские плечи, откинула голову, безмолвно прося о большем. И он дал мне это. На губах все еще блестела соль, и Николай слизал сначала ее, а затем соединился со мной поцелуем. Я успела забыть, каково это – чувствовать и существовать на языке тел. Под моими ладонями Николай горел отнюдь не страстным огнем – точно болезненным. Я неохотно отстранилась и нахмурилась. — Ты слаб и в горячке. — Готов доказать обратное. И не успела я возразить, как уже была поднята его руками и приземлена на стол. Разведя коленом мои ноги, Николай стал между ними, упиваясь моими озадаченностью и растрепанностью. Вены на его шее стали менее черными, но и не вернули нужный вид. Я потянулась к ним, кончиками пальцев осторожно проводя, боясь причинить боль. Но Николай ничем не выказывал дискомфорта – лишь дыхание участилось. Он за икры потянул меня ближе, чтоб ногами смогла обвить его, а тела больше не разделяла стена воздуха. Только трение кожи о кожу, когда рубашка моя была гневно скинута на пол. — Рыжим ты мне нравился больше. — Уж прости, что не соответствую твоим вкусам. — Спорно, Николай, — я улыбнулась ему в губы. Он ухмыльнулся в ответ и очертил пальцами мои груди, что я испустила вздох, а он прикусил мою нижнюю губу. Это неправильно. Все происходящее было неправильным – особенно то, как я сжимала бедра и загоралась вся, словно фитиль, желанием и нетерпением. Куда делась ужасающая пропасть в два года между нами? Ей не суждено было зажить, подобно ранке на коже, и тем не менее ничего сейчас не напоминало о ее существовании. Целый рой вопросов и противоречий метался от стенки к стенке в мозгу, бился о них рьяно, но его в пепел выжгли искры, кои породило слияние наших тел. *** Я свесила ноги на пол, и их обдало бодрящим холодком. Чтобы достать до рубашки, требовалось встать с кровати. Я уж было оттолкнулась от матраса, как меня коснулись руки – остановили. Они мягко очертили мои плечи и сомкнулись на запястьях. Стеной и опорой сзади стало тело Николая, излучающее тепло. Он поцеловал меня в правое плечо, затем пригубил к основанию шеи, будто там медом было намазано, но я только довольно прикрыла глаза. И это король Равки! Он знал, как в один миг спутать все мои мысли, которые я тщательно приводила в порядок последний час бодрствования. Час, когда я наблюдала за ним спящим, пока чудовище внутри него тоже дремало. Но я не чувствовала страха. Вряд ли бы смогла, даже будь его когти смертельно близки к моему горлу – правда такова. Смешна и наивна с моей стороны. — Ты уверена, что хочешь уехать? — хрипло спросил Николай, выдыхая на уровне моего уха. Я повернула к нему голову, но глазами не встретилась с ним. То, что я собиралась сказать, было правильным, а потому болезненным. Я буквально выпихивала из себя слова. — Я решила. Да и что мне остается? Ждать тебя с чайником на очаге раз в сто лет, когда ты сможешь улизнуть со дворца? Его пальцы – пальцы человека, пробывшего в море не год – взяли меня за подбородок. Непреклонно, но мягко. И я сдалась. Не в первый раз. — Тогда едь, — сказал Николай. — Так далеко, как нужно. Я помогу тебе покинуть эти проклятые земли. Я в долгу перед тобой. — Нет никакого долга. — Иса, — его ровный голос отдавал далеким звоном стали. Это был властный тон правителя, но глазами Николай ведал о тоске, о боли, что находили отклик на моем лице. Губами почти задевал мои губы. — Ты стала единственным значимым человеком за однообразные года плаванья. Ты растормошила меня. Возвращала меня настоящего раз за разом, когда я сам бежал от него так долго. И не важно, к чему это привело, — горько хмыкнул Николай. — Ведь не избежать мне было своей участи, но важно то, что рядом была ты. Победные кличи пушек не радовали меня так, как твой смех, хотя мне было не дано насладиться им вполне. Святые или нет, но нам они отвели так мало времени… Я благодарен за мгновенья, воспоминания о которых не давали сбрендить в стенах дворца. Да, Иса, я никогда не забывал. Все сложнее было опираться на подгибающиеся руки, и потому хватка Николая стала тверже. — Я повторюсь, что все сделаю, чтобы ты получила свою свободу. Я между строк ловила другое – непроизнесенное вслух, но такое уловимое и найдящее бы ответ в глазах другого. Я слушала. — Захочешь уехать хоть на край Истиноморя – я поспособствую этому мигом. Но если ты останешься, моему счастью позавидуют святые. Выбор твой и только. Простая пленная и корсар вместе – сомнительно. Гришийка-ассасин и король – невозможно. Уяснить пора бы давно. Ведь комбинации и года могут меняться, но исход подходящий не последует. Правда такова. Но какое мне было дело до той правды, когда Николай, мой единственный желанный человек, так тесно прижимался ко мне, оттесняя все невзгоды и года разлуки? Как могла я взять и забыть его слова, что одни во всем мире обрели для меня смысл и стали спасительным канатом, уехав немедля? Я не сбегу. Так ничего не сказав, я прижалась к его губам. И не нужно было говорить. Рукой я проводила по золотистым волосам, пока Николай забвенно ласкал мои губы. Про рубашку я уже не вспоминала, когда он увлек меня обратно на кровать. Мы лежали так, будто не впервой готовились встретить утренние красные лучи, а лбом я утыкалась в его лоб, уже не такой горячий как прежде. Кто знает, вдруг это утро станет первым, что мы примем вместе, а за ним последуют и другие. …ведь тогда я не знала, что «невозможно» зачастую подразумевает «маловероятно».