ультра-си

Хёнджин не может смотреть, как Ёнбок заканчивает произвольную программу, сорвав два прыжка и выпав из вращения. Что толку от сияющих костюмов, если самообладания нет. Каждый этап Гран-при был хуже предыдущего, несмотря на оценки, достаточные для попадания в финал. Вытягивает Ёнбок исключительно за счет объёма контента, а не стабильностью и чистотой, и это разбивает Хёнджину сердце. После коротких программ лидер — Ким Сынмин, а за ним француз и американец с узкими щёлками отставаний. Пока что Ёнбок — пятый на своем дебютном финале Гран-при. Для страны это большой скачок, но для Ёнбока, раздирающегося от собственной инфантильности, — это провал. Хёнджин постоянно забывает, что Ёнбок теперь не Ёнбок, а Феликс. Он сбежал несколько лет назад из группы тренера Пак Джинёна, бросил Хёнджина и остальных. И сейчас Хёнджин даже не хочет знать, каким будет взгляд Накамото Юты — его нового тренера, — когда она будет подавать ему чехлы от коньков с олимпийкой и прятать за стальной выдержкой злость. Ёнбок снова разбушевался, расплескал эмоции и потерял центровку. Вот по телевизору крутят нарезку испорченного с самого старта лутца — не успел сгруппироваться и влетел локтем в лед, и на каскаде был степаут с флипа на тулуп. Расшатал аксель. Упал с последнего вращения: сперва съехал с центровки, а потом грохнулся. Ёнбок уже в кике, а Хёнджин все ещё на своей кухне. Был бы сам Хёнджин собранней в прошлом году, мог бы побороться с Ёнбоком за право стоять возле Ким Сынмина на банкете. Но что-то в этом сезоне не задалось. То ли Пак Джинён плохо гонял на тренировках, то ли сам много отлынивал, и в итоге едва наскрябал на один этап Скейт Америка, да и там ничем никому не запомнился. Ёнбок держится за локоть, едва успевает вдыхать, аж в грудь воздух стучит. А Накамото Юта сидит возле, смотрит за камеры, на большой экран, и абсолютно точно в душе презирает эти позорные оценки. Всего семьдесят за технику и около шестидесяти за компоненты. Вместе с неплохой короткой программой двести десять. Под именем Феликс Ли результаты его изменчивы. Ли Ёнбок принёс когда-то бронзу юниорского Гран-при, ездил на Юниорский Чемпионат Мира и даже добрался до юношеских Олимпийских игр. Комментатор Ким Чону, Хёнджин помнит его еще с позапрошлогоднего банкета — очень эмоциональный парень, в свое время катался в парном, — снова слишком распинается в невоспроизводимых речах о будущей олимпиаде, до которой еще надо умудриться доползти. «Все огорчены, все огорчены…» Да неужели? Хёнджин вырубает телевизор. В Тунисе только восемь вечера, середина произвольной, а на его кухне уже глубоко за полночь. Матери завтра рано вставать на работу, да и ему самому тоже к восьми на тренировку, но сегодня особенный день. Точнее уже не особенный. Не такой особенный, как был утром, когда Хёнджин (и еще тысячи неравнодушных) пересматривал безошибочные тренировочные прокаты Ёнбока на Ютубе. Он первый фигурист за последние два года, прошедший в финал Гран-при помимо Ким Сынмина. Подобрав ноги на стул, Хёнджин прижимает к согнутым коленям подбородок и сквозь тиканье часов гипнотизируется горящей кнопкой включения телевизора. Он даже не уверен, что сожалеет, что не отобрался на Гран-при. Последний год неоднозначный. У Пак Джинёна подозрительно мутный взгляд и ненадежная стратегия. Хёнджин заметил это на сборах ещё летом, но побоялся допустить мысли, что что-то идет не так. Но это не мысль, а факт, реальность, в которой он живёт. И эта реальность распадается на куски на каждом новом старте: Пак Джинён стареет и больше не может вести своих фигуристов. Ещё один такой молчаливый год, и о светлом спортивном будущем можно забыть. Через два месяца Национальные, а у него программы не обкатаны. Не то, что есть надежда на пьедестал, но хотя в бы пятёрку после Сынмина и Ёнбока можно войти. К черту эти размышления. Наверное, Ёнбок сейчас в раздевалке, заперся в туалете и долбит кулаками кафельные стенки до крови, наказывая себя за промахи. Он всегда так делал, когда они с Хёнджином еще юниорами ездили на соревнования. Проигрыш — костяшки в мясо. А потом он прятал руки в перчатки на тренировках, чтобы Пак Джинён не отчитал. Все трое — Ёнбок, Сынмин, Хёнджин — Пак Джинёна. Или были ими когда-то. Сынмин — самый старший. Ему почти тридцать, а он, голодный до побед, продолжает штамповать каскады и выворачиваться в Бильман сквозь разбитый позвоночник. Когда десять лет назад Сынмин не появился на тренировке, Хёнджин почуял неладное. Да и сам Пак Джинён едва мог смотреть им с Ёнбоком в глаза, отвлекаясь на собственные мысли. И проблеск идеи не успел пролететь в Хёнджиновой голове, как к нему со спины уже подъехал Ёнбок. Резко тормознув и исподлобья взглянув на тренера, он шепнул, что Сынмин ушел к легенде Ян Хёнсоку, бывшему ученику Пак Джинёна, которого тот привел к олимпийскому золоту в двадцать четыре. Хёнджину тогда было лет семь, Ёнбок был лишь на год старше, а вот Сынмину было девятнадцать, и он был большой звездой и жаждал быть первым во всём. Вот Сынмин был тут. Прыгал на мелких пацанов, если они мешали ему обкатывать программы и автоматизировать прыжки. И вот Сынмина нет. Через восемь лет так же ушел и Ёнбок, оставив позади себя пустой грубый лёд. Ещё двадцать минут — и Сынмин выйдет на лёд. Через два часа вставать. Смысла уже нет ложиться, но тогда нет смысла и идти на тренировку, а если продолжить цепочку, то нет смысла и кататься в целом — так ему скажет Пак Джинён. Режим — основа успеха… Но он все равно включает телевизор. На льду уже не Ёнбок, а мощный квадист-американец, но и этот падает, падает, падает. Хёнджин лишь устало вздыхает: это даже не разочарование, это личная боль, личный крах. Он знает, какого это — падать на глазах у всего мира. Двести двадцать баллов в сумме за короткую и произвольную звучат как оскорбление. Ярмарка падений, а не важнейшее соревнование года. Он трет глаза, зевает, голова звенит от звуков телевизора в ночной ватной тишине, черные стенки сознания всасывают в сон, но он держится. Наконец, объявляют Сынмина, «надежду нации» — подмечает Ким Чону. Сынмин в черном сверкающем костюме, с пуленепробиваемыми глазами, жилистым телом чемпиона. Начальная позиция, концентрация — музыка. Сынмин начинает скольжение, расправляя руки, и сразу же заходит на четверной лутц — сделано, через секвенцию прыгает каскад четверной флип с руками вверх — тройной тулуп. Чистейшее приземление. Дорожка шагов, крюки, разгон на аксель, нога уже в воздухе, зубья отрываются ото льда, полтора оборота — конец. Сынмина мотает в стороны, он раскрывается посреди прыжка и срывается вниз, подворачивает ногу, бьётся плечом, головой, падая на израненный лёд. Хёнджина встряхивает. Бездвижный Сынмин лежит посреди финала Гран-при без сознания. Завтра утром, если не уже, соцсети сойдут с ума. Комментаторы беснуют, особенно Ким Чону. Это галлюцинация от усталости или Ким Сынмин действительно сперва завизжал и только потом упал? Медики в темпе перетаскивают Сынмина на носилки и удаляют со льда. А пальцы его свисающей руки тащатся по больному льду, словно цепляясь в холодные испещрения в надежде остаться там навсегда. После такого, он может и не вернуться… Хёнджин выключает телевизор, потеряв смысл происходящего, и густо моргает, впитывая увиденное. Он сразу же открывает социальные сети, начинает искать посты с комментариями. Все как один обсуждают лишь случившееся в полете. Но что случилось-то? О бортик ударился, отбил лезвием ногу, грыжа, спина? Что? Уже совсем клонит в сон. Хёнджин перекатывается с кухни в спальню, грохается вслепую на кровать и на секундочку моргает, и, когда открывает глаза, из окна сипло светит зимнее солнце и телефон захлебывается в звонках. Ким Донён, представитель федерации фигурного катания. Это мигом приводит в сознание. Хёнджин трёт глаза. Что он ему скажет? Что опоздавших не пускают на тренировки? Что им не платят стипендию? Хёнджин нехотя берет трубку, готовясь проглотить все возможные реплики, и испуганно сигналит: — Да?.. В ответ — хрип робкой боли, а не отчитывающая злоба: — Хёнджин, послушай. Утром Пак Джинёна не стало. Подробностей пока нет. Всем займётся федерация. Сейчас я у него дома, его только что увезли в морг. Если можешь, объясни всё маме, Чанбина и Минхо я уже вызвал, Чонин в курсе. Остались только Ченлэ и Лухан, позвони их родителям, пожалуйста. Молчание запечатывает рот Хёнджина, и он не может его расклеить. — Хёнджи-и-ин, — подгоняет Ким Донён. — Хёнджин! — Конечно… — И не давай никаких интервью! Звонок заканчивается раньше, чем Хёнджин, глядя в экран телефона, формулирует свои первые слова в мире после Пак Джинёна: — Чего? +++ Охрипший, истесанный снегом свет четко очерчивает квадраты на полу балкона в квартире Пак Джинёна. Она пустая, необжитая. Пыль — на каждой полке, и стол — в крошках. Он одиноко жил и одиноко умер. Чанбин в мятой майке, с неумытым лицом. Видимо, только проснулся. Во рту мучительно гадкие сигареты из джинёновых закромов. Хёнджина съедают дрожь холода на плечах и стойкая кофейная бессонница во лбу: — Когда это произошло? — хриплым утомленным голосом. Трепещущие пальцы Чанбина стряхивают пепел, и горький дым отрезвляет Хёнджина от энергопожирающей ночи, возвращая в расколовшуюся действительность. Сегодня Пак Джинён мог быть в Турине вместе с Чанбином и Чонин, но пара снялась из-за неожиданной пневмонии Чонин. Если бы они доехали до Гран-при, умер ли он? А если бы и умер, то как? Как бы отреагировала Чонин? Отменили бы дальнейшие соревнования в честь траура? Показательные в Турине обязательно будут посвящены Пак Джинёну. Если травма Ёнбока не будет очень серьёзной, станет ли он выступать и посвящать катание тому, от кого сбежал? — Я думаю, часа в четыре утра, — бьёт Чанбин ещё слабым после сна голосом. — В смысле, ты думаешь? — Неужели ты так того и не понял? Хёнджин пожимает плечами и кривит губы. Чанбин разочарованно цокает, и струи дыма омывают Хёнджину лицо: — Они с Сынмином были соулмейтами. — Чего? Пак Джинён с Сынмином были вместе? — Нет… не вместе, конечно. Сынмин вообще из одиночек. Мне кажется, он даже дрочит исключительно на себя одного, стоя у зеркала и слушая музыку из лучших программ. — Ничего не понимаю. С чего ты это взял? — А кто этого не знал? — В смысле? — Вы с Ёнбоком — ой, блять — Феликсом были ещё слишком маленькие, чтобы это заметить. Но то, что у них были особые отношения, знали все, у кого в то время было хоть какое-то понимание происходящего. Будто бы Чанбин был достаточно взрослым, чтобы этого не проморгать. Самому-то было лет двенадцать, едва на корейском говорить мог. То ли дело Джисон и Бан Чан — они делили с Сынмином лёд, ходили с ним на ОФП и посещали одни и те же старты. — То есть, когда Сынмин упал на акселе, это был приступ Пак Джинёна? — Сынмин упал? — наконец, уверенность в непоколебимости собственных знаний разрушена. — Я смотрел всю ночь Гран-при, — будто этого не видно по его невменяемым глазам и уставшей понурой осанке. — Ну, пиздец. Я думал, его где-то в раздевалке вырубило, а там прямо на льду. Хёнджин оставляет комментарий Чанбина без ответа. Гран-при вышло поистине кровавым. Пак Джинён мёртв, Сынмин, кажется, выбыл из игры, а Ёнбок ещё на шаг дальше от олимпиады. Дверь на балкон открывается, и к ним выбирается Минхо с красными опухшими глазами, голыми поникшими плечами и, утирая нос чёрными от пыли на фотоальбомах Пак Джинёна пальцы, берет у Чанбина молча протянутую сигарету и закуривает от его зажигалки: — О чём говорите? — Я рассказываю Хёнджину, что Сынмин и Джинён были соулмейтами. Минхо и бровью не ведёт: это и вправду знали все, кроме Хёнджина. — Ироничненько вышло, — говорит она. — Сынмин ушёл, чтобы больше никогда не падать из-за боли Пак Джинёна. И упал посреди произвольной, потому что своим уходом Джинёна и добил. — Ты думаешь, он умер из-за Сынмина? — не успокаивается Хёнджин. — Нет, конечно. Но соулмейты в разлуке, да еще и в контрах, сильно страдают. К тому же, Джинён не был молодым, ему нужно было отдыхать. А Сынмин слишком много занимался, убивая себя. В общем, им очень не повезло друг с другом. А может, Пак Джинён тогда специально не давал Сынмину шанс прыгать истощающие каскады, чтобы позаботиться о своем личном здоровье? Хёнджин помнит, как глядел на Сынмина с высоты своего маленького мальчишечьего роста, когда тот в который раз откатывал на тренировке произвольную в надежде получить пропуск на олимпиаду и Суман чуть не убил его при заходе на каскад четыре-три-три на трясущихся ногах в самом конце без разрешения. Кричали на Сынмина, а Хёнджину казалось, что на него. И этот испуг со стыдом вперемешку отпечатался в нём навсегда. — А как… как вы узнали, что они соулмейты? — Вообще это был большой секрет, который хранили пару человек из федерации и еще Бан Чан с Джисоном, помнишь их? — Конечно. Олимпийцы. Бан Чан был единственным из старших учеников Пак Джинёна, который не пытался раздавить маленьких детей на льду, когда они мешали им на тренировке. — Джисон на Гран-при года четыре назад на банкете нажрался и распиздел в нашем номере, — объясняет Чанбин. — Но ты — кх-кх — никому этого не говори. Вообще — кх-кх-кх — никому. Это личная информация — кх-кх, - за такое, если захотеть, и присесть можно, — Минхо молниеносно докуривает, хоть и давится от разъедающего кашля. — Да знаю я, — отбрыкивается Хёнджин. — Просто интересно, как Сынмин выкарабкается. — Да как-как. На спину свалит и все. Говорят, когда соулмейты созревают после шестнадцати и видят друг друга, им всё сразу же становится понятно. Интересно, наверное, найти своего соулмейта среди зрителей в зале ледовой арены и тут же потерять… У Чонин и Чанбина нет соулмейтов, потому они встречаются и катаются вместе, как два отшельника. У Минхо есть: появился года полтора назад, но она ещё его не нашла, да и не собирается. Она одиночница во всем. Когда ее тело готовилось к принятию соулмейта, она едва могла приземлять прыжки — до того ее сознание было мутным. К тому же, это дело пришлось на время восстановления после перелома. Из-за длительного перерыва её организм стал стремительно наливаться питательными веществами, и она выросла. Теперь на голову выше той же Чонин. Слишком много изменений за полгода, потому этот период был самым тяжёлым за всю её карьеру. И даже сейчас на ее лице остались будто вмятины усталости, словно рост пошёл не за счёт высвободившейся энергии, а за счёт её жизненных сил. — Донён на меня повесил звонок родакам Чэнлэ и Лухана. — Гоняться с трупом не так пугает, как говорить с их родителями, — отшучивается Чанбин и лезет за следующей сигаретой. — Что будет с телом? Что будет с его квартирой? Что будет с нами? — врезается невпопад Хёнджин. Но чище на душе от ответа не становится: — В душе не ебу, Хёнджин. Со всем разберется федерация. Даже с нами, — предрекает Чанбин. — Говоришь, словно мы их собственность. — По крайней мере, пока они платят нам зарплату, так и есть, — подытоживает Минхо и до мурашек пугает Хёнджина твердостью своих слов. +++ Бледное, восковое лицо Пак Джинёна. В понедельник он отчитывал Хёнджина за ленивые группировки на сальхове, а теперь лежит в гробу и молчит. И это не то, что уже не удивляет. Скорее просто кажется закономерным исходом на фоне его постепенного угасания. Это закрытые похороны, на которых слишком много ненужных людей. Не церемония погребения, а очередной банкет в честь закрытия соревнований. Все подходят и спрашивают, что они будут делать теперь, посреди сезона. Хёнджин и раньше не знал, что будет делать посреди сезона. В этом году все как-то смазано. Парники болеют, пропускают соревнования, юниоры падают едва музыка играет. Он с Минхо — одиночники — тоже как-то нигде. Будто Пак Джинён растерял хватку и ослабил контроль. Или они с Минхо уже не в той форме в свои семнадцать лет. Аморфность Пак Джинёна передалась всем им и закончилась сомнительными местами в нижних пределах — дай бог — первой десятки. Конечно, травмы и волнение тоже влияют на исход, но если не чувствовать энергии и поддержки, то точно не взять призовое место. Только Чонин долбила Чанбина, чтобы тот работал, а потом слегла от пневмонии. Может, перенапряглась, и организм треснул от того, что седьмой год работает за двоих. В интернете — пиздец. Хёнджин с Чанбином закрыли свои аккаунты в инстаграме. Люди думают из-за траура, а на самом деле из-за чокнутых фанатов: они спамят, спамят, спамят, спамят. После погребения агонический снег на царапующем ветру скрывает за собой солнце, и в серых тенях дня неопределенность грядущего, наконец, ранит Хёнджина в самое сердце. Мама плачет, будто она похоронила сына, а не его тренера, Чанбин и Минхо стоят вместе в пьете тишины и краха, а двенадцатилетние Лухан и Ченлэ, брат с сестрой, прячутся под высотой своих родителей. Грозных и страшно богатых. У них выверенные бетонные эмоции: пластиковая скорбь, печальный прищур. А внутри? Хёнджин оглядывает всю толпу. Ким Чону, сбежавший прямо с финала Гран-при для парников, со следами явной истерики, выпученными иссушенными глазами и растрепанными волосами, Ким Донён с дипломатичными речами, освещающими происходящее с официальной, удобной для федерации фигурного катания стороны. Бан Чан — бывший ученик Пак Джинёна, укативший в Америку ставить ледовые шоу, — в черном костюме, с горечью утраты в сосредоточенном взгляде. А как сам Хёнджин выглядит? Было и прошло. А было ли? Он рано вышел из юниоров и поздно начал задумываться о происходящем. Суман последний год почти не трогал его. Он много говорил, ругал за расхлябанные ноги, плохо растянутую спину, ругал за небрежность линий и грубость рисунка. Но его слова шли лишь шумящим фоном к его увядающему, безнадежному настрою. Так что текущий сезон сложно назвать хорошим. Единственное хорошее в нем — это то, что он, похоже, для Хёнджина и остальных уже закончился. Кто возьмет себе ребят посреди зимы? Впереди национальные, программы плохо обкатаны, веры в победу никакой. — Феликса ищешь? — подкрадывается со спины Чанбин в тщетной попытке сменить направление мысли. — Как ты думаешь, что чувствует Сынмин, когда его соулмейта закидывают землей? — Насколько я понимаю, у него теперь явные проблемы с чувствами. — Не знаю, о каких проблемах вы говорите, но у вас явные проблемы с тренировками, — к ним подходит Ким Чону, своими глазами видевший громкие падения этого Гран-при. — Мои соболезнования. Пак Джинён был неповторимым. Это огромная личная потеря для каждого из вас. — Спасибо… — роняет Хёнджин. Так вообще уместно говорить? «Спасибо, что напоминаете мне, что он мёртв…» — Я говорил с федерацией, они хотят назначить вам нового тренера. — Любой тренер захочет получить его ученика в своей арсенал, — рассуждает Чанбин. Да, только ученики уже не те. Кто из них последний раз привозил международные медали? — Не знаю, нравится ли мне это, — продолжает он же. — Но хочется иметь специалиста, иначе пользы мне в этом нет. Ким Чону проглатывает комментарий Чанбина и списывает на нестабильное психическое состояние. Слишком громкое заявление для того, кто служит лишь подставкой для своей партнерши. Ким Чону и Хёнджин послабляют стойки, когда Чанбин, наконец, находит новую жертву. У Ким Чону есть несколько важных слов для Хёнджина: — Хёнджин, может, это и звучит обидно, но у тебя есть шанс найти тренера, который выжмет из тебя всё. Ты ещё молодой, не слишком стабильный, но я думаю, это из-за того, что Пак Джинён к этому моменту уже устал. Хочешь, я поговорю с Ян Хёнсоком? У него как раз освобождается вакантное место. Сынмин уже не мальчик. После того, как он неожиданно упал на финале Гран-при, он не будет больше кататься. Он сейчас в больнице полуживой. И я думаю, что Ян Хёнсоку потребуется новый одиночник. Теперь нам нужен новый чемпион. Последняя фраза истребляет в Хёнджине всю веру в себя, закрывая солнце размером ответственности и помпезности, и он панически отнекивается: — Чего? Да какой я вам чемпион? Феликс Ли — вот ваш чемпион. — Ты — белый лист. Твои юниорские прокаты были хороши, но у тебя пока нет стиля, но в этом твоё преимущество. Ты ещё можешь его найти. Феликса же преследует ряд закостенелых ошибок. Не подумай, что я против него. Моё сердце тоже было разбито на Гран-при. Но ты никогда не задумывался, от кого именно он бежал два года назад? — Не знаю. Ему не нравился Пак Джинён, они много ругались. Ким Чону ловит приступ смеха, а Хёнджин — жуткой неловкости. Ким Чону выдыхает, хлопает Хёнджина по плечу: — Ладно. Пусть будет так, — и уходит, оставляя Хёнджина с неперевариваемыми мыслями посреди финала упадка.