Потворствуя. Избегая. Превозмогая.

      Времени проходит немного больше, чем «пару дней», как мне обещал учёный. Если быть точным — шесть. И дело не в его ошибке касательно оценки скорости моего восстановления — как раз эти «пара дней» на это и ушли. Причина моего удержания здесь в желании подобных ему изучать меня. Теперь я явственно ощущаю, что значит быть подопытной крысой — мне постоянно задают вопросы, берут анализы, просят что-то сделать, с умным видом пишут что-то в свои бумаги и идут себе восвояси. Это только начало, а уже сильно бесит. Спасибо, что хотя бы пока не надоедают — больше часа в день они у меня не отнимают.       Глубокая фрустрация, апатия, разочарование в жизни и сожаление о том, что я не погиб в тот злополучный день, оставили меня — по крайней мере, сейчас. Первая реакция на произошедшее ушла, и теперь можно трезво оценивать ситуацию. Я осознаю, что жив, следовательно, как-то должен решать проблему, и нытьё в этом никак не поможет.       Если отчаяние поглотит меня, мне не добиться успеха, и хорошо, если я вообще останусь цел. Опусти я руки хоть на минуту в момент, когда голодал неделями и выпрашивал милостыню, когда падал от усталости на тренировках, чтобы суметь взять хоть какие-то заказы от наёмнической гильдии, или, хотя бы, когда этот урод всерьёз душил меня… Я бы спился или умер. Скорее, умер. Денег даже на самую дрянную бодягу у меня бы не нашлось.       Поэтому моё воображение теперь занимают планы, как выжать из сложившейся ситуации максимум пользы, какой бы ужасной та не казалась.       Русоволосый часто навещает меня — признаться, чаще, чем мне того хотелось бы. Я удивляюсь тому, как он совмещает в себе столько качеств, которые меня невероятно бесят, и при этом умудряется не доводить меня до белого каления, пусть играть на нервах у него получается, к сожалению, хорошо. Ну… по крайней мере, тормоз у него срабатывает ровно за секунду до того, как у меня кончилось бы терпение, и я заехал бы по его тупой роже.       Он болтлив. Очень болтлив. Я не люблю это, но мне всё-таки нужно знать всё, так что его словоохотливость мне на пользу. К тому же, в отличие от множества разговорчивых особей, он умеет слушать. Не то чтобы я много говорю, не то, чтобы мне прямо нужно было, чтобы он слушал, и у меня всё равно пухнет голова от его быстрой, иногда сбивчивой речи, но если других людей с подобной характеристикой я попросту ненавижу, то в нём… я, скажем так, пока могу терпеть это.       Он настырен. Очень настырен. Я совершенно не понимаю, чем я так ему интересен. Понятно, что я вроде как ценный экспериментальный образец, но к чему эти попытки меня развлечь, эта вся вот приторная забота… Мне не нужна его участливость, но, если в других эту вот попытку быть заинтересованным в моей жизни я воспринимаю не иначе как лживую вежливость, то в его случае… может, я ошибаюсь (наверняка это так), но что-то в нём в этом плане отличается. Слишком долго он притворяется вежливости ради, слишком часто предлагает помощь, порой даже в ущерб своей лаборатории, чего я вообще не понимаю. Он может просто оставить меня в клетке, не спрашивать, каких книг принести, не болит ли у меня голова, не давать советы по поводу того, как бы выбить условия контракта получше, не отвечать на стыдные для их лаборатории вопросы, но он делает это. Ему, конечно, следовало бы открыть словарь, поискать там слово «тактичность» или почитать значение выражения «не лезть не в своё дело», ибо ковырять душу и спрашивать личное для него обычное дело, но… Это определённо не вяжется с идеей того, что он, как и любой другой аристократ, лебезит и лжёт.       Он шутит. Шутит много. Шутит жестоко. Жестоко, бесстыже и искренне иронизирует над сложившейся ситуацией, и это должно меня раздражать — меня поднимают на смех! Но делает он это как-то так вовремя, как-то так по-своему и, пусть и иронично, но всё же не ехидно и не злорадно, что я не могу по-настоящему злиться. Если бы кто-то посмел так надо мной насмехаться, я бы как минимум избил его, но тут почему-то всё иначе.       Он рассеян. Слишком рассеян для его рода деятельности. Я не понимаю, как он так живёт. То дверь оставит открытой, то по телефону переговорит с руководством прямо при мне, то принесёт что-то важное в эту тюрьму-палату, и от любого моего упрёка отмахивается. Я терпеть не могу безответственных и легкомысленных людей, особенно когда я зависим от них в чём-то. Однако, вынужден признать, что в словесной перепалке по поводу его безалаберности он меня постоянно обыгрывает. К тому же эта вот рассеянность удивительно сочетается с тем, что он поразительно много чего успевает и держит в уме, пусть и не систематизирует, как следует.       Если обобщить… В стерильных условиях, как принято говорить на их языке, я должен желать его смерти, полной изоляции от его общества, но… То ли отсутствие свободы в выборе собеседника сыграло свою роль, то ли я схожу с ума, то ли они ввели мне что-то, но… Но, как ни странно, мы даже успели найти что-то вроде общего языка. Не то чтобы он мне симпатизирует, но я… Я вообще понятия не имею, как мне относиться к нему.       Странный тип. Он просто не вписывается в этот мир, как будто не принадлежит ему, и по какому-то странному стечению обстоятельств не только живёт в нём, но даже преуспевает. Я не знаю, как вести себя с ним, и это некомфортно — я просто не могу понять ни мотивов, ни образа мышления, ценностей, целей… Он сбивает меня с толку каждым своим действием, и всякий раз, когда я хочу возмутиться его поведению, взамен я удивляюсь его очередной выходке и, как рыба, хватаю ртом воздух и не нахожусь, чем бы таким поставить его на место.       С того вечера я не узнал практически ничего нового. Мы только заново пережёвывали уже рассказанные им вещи, которые я или забыл, или не понял, или в бреду не расслышал. Учёный предельно честен даже в очень неудобных вопросах, что меня и радует, и пугает одновременно. Мне как-то не верится в то, что он умолчал о чём-то, что ещё хуже, чем то, что он уже мне поведал.       Айкезия действует на таких, как я, таким образом, что мы обретаем какую-то невиданную мощь и способность быстро восстанавливаться даже от смертельных ран. Им не нравится, что во время «фазы ярости», как он выражается, нас нельзя контролировать (и мы, в общем-то, и сами за себя в это время не в ответе), и есть ряд побочных эффектов — например, то же привыкание из-за того, что айкезия не выводится из крови до конца. Ещё он предупредил, что от постоянного употребления этой жижи цвет крови постепенно темнеет, кожа становится бледной, а вены — чёрными и сильнее выделяющимися. Неприятно, но жить можно. Куда сильнее беспокоит факт того, что айкезия создаёт далеко не только внешнее уродство.       Условия моего сотрудничества с ними просты. Мне гарантируют крупный оклад в тридцать тысяч цир ежемесячно, жильё и условную свободу перемещения. Взамен они могут по любому требованию звать в лабораторию и проводить эксперименты, какие им требуются — учёный обещал, что ради моего удобства они придумают какой-то щадящий график, но я не сильно в это верю. Они обещают, что сделают всё возможное, чтобы не допустить ухудшения здоровья, но это ложь — я видел того уродца, следовательно, никакой гарантии нет. Может, единственная неудача не является статистически значимой, но я уверен, что мне многого ещё не рассказали. В случае, если стороны нарушат обязательства… Ну, они принесут извинения, может, денег дадут. Если же нарушу что-то я, они отзывают любые обязательства со своей стороны и действуют по своему усмотрению — короче говоря, просто запирают где-нибудь у себя и развязывают себе руки, делая со мной всё, что может им прийти в голову.       Справедливо, ничего не скажешь. Взаимовыгодный контракт, мать его. Но, на деле, если подумать, звучит всё не так уж и плохо, пусть… надо признаться, жутковато. Хорошего мало, конечно. У меня есть деньги, и я теперь, можно сказать, богат, и могу делать, что хочу, покуда не нужен им в их лаборатории. Честно сказать, плюсы на этом заканчиваются. Негусто, но…       Мало лучше, чем ничего, так ведь? Я мог умереть. Я мог стать уродцем. Я мог оказаться заперт здесь. Но этого не произошло. Можно накопить денег, собрать и систематизировать информацию, наладить кое-какие связи и, в конце концов, сбежать. И всё это предлагают в, считай, свободном доступе, позволяя выйти за территорию комплекса, рассказывая всё без обиняков, снабжая ресурсами. Мне даже не надо ничего искать.       Это всё-таки не безвыходное положение. И это радует. Но в то же время напрягает, что как-то, не глядя на усилия, которые они приложили, чтобы достать такой уникальный, как они сами говорят, материал, меня вот так легко готовы отпустить. Я уверен, мне ещё не всё рассказали. Наверняка охрану приставят или слежку устроят. И всё равно, даже с таким раскладом… Охрану можно устранить, от слежки можно скрыться. Конечно, это всё будет непросто, но когда это мне было легко достичь хоть чего-то?       Сегодня русоволосый обещал, что меня выпустят, и что он придёт за мной в два часа дня. У меня нет повода подвергать его слова сомнению — мне даже принесли гражданскую одежду — не мою, конечно, но эта оказалась лучше и фасоном, и тканью, так что я не жалуюсь. Признаться, я не смог бы позволить себе приобрести что-то эдакое раньше.       Единственное, что заставляет меня нервничать — он опаздывает. Судя по часам на столике, минут на сорок точно. Я не могу никуда себя деть –то бесцельно хожу взад-вперёд, то бросаю косые взгляды на циферблат, то барабаню пальцами по тому, что попадётся под руку, то раздражённо вздыхаю, то ненадолго присаживаюсь на край кровати или одинокий стул, забросив лодыжку на коленку и сложив руки вместе, и всё равно не нахожу себе покоя.       Наконец, когда я уже начинаю сильно злиться и представляю себе, как впечатаю это наглое лицо в бетонную стену, до уха доносятся щелчки замков, удар плечом о дверь и пыхтение русоволосого: «Да почему ты такая тяжёлая-то?» Это выглядит так нелепо, что я даже ненадолго забываю о своей обиде, усмехаюсь про себя, решаю помочь и тяну дверь на себя. Учёный явно бежал и торопился сюда — это видно по одышке и растрёпанным волосам. Руки заняты бумажными пакетами — по одному в каждой, на плече висит кожаная сумка цвета охры.       — Меры безопасности и пунктуальность у тебя на уровне, конечно, — саркастично замечаю я, чувствуя желание уязвить его за причинённое беспокойство. — Знаешь, как мне хочется тебя сейчас убить? Тебя не смущает, что я мог бы от злости проломить тебе голову тем вот стулом и сбежать восвояси, пока ты тут дверь пинаешь плечом с занятыми ладошками?       — Прости, я опоздал, — он совершенно не пугается моей угрозы, заходит внутрь, даже не заботится о том, что вход всё ещё не заперт, ставит сумку на столик с часами, достаёт из пакетов по пирожку, и один протягивает мне. — Ты, наверное, проголодался, пока меня ждал. Будешь?       — И это всё, что ты можешь сказать? Да кому нужны твои булочки? — затихающий гнев снова вспыхивает, как тлеющая спичка, бывшая под стаканом и вдруг получившая доступ к кислороду, когда этот самый стакан убрали; я даже ударяю кулаком по стене. — Я жду тебя битый час, а ты там жрёшь? Серьёзно? Тебе жизнь вообще не дорога, что ты посчитал обед достаточно уважительной причиной? Нет, правда, я понимаю, что тебе всё равно, но знаешь, как мне хочется приложить тебя о стол и уйти отсюда наконец, с твоей помощью или без?       Юноша смеётся. Пока я представляю себе сцены самой жестокой аннигиляции этого типа, он начинает перечислять свои доводы, активно жестикулируя руками с пирожками в такт своей речи и ходя туда-назад:       — Ну, давай по порядку. Во-первых: знаю, ты хочешь убить меня, и имеешь на это право, потому попросил прощения. Вот, прошу ещё раз — прости, я искренне не хотел и не собирался опаздывать, пусть вины моей в опоздании нет, но тебе всё равно, на самом деле, почему так вышло, да? Во-вторых: зачем дёргать дверь туда-сюда, если мы скоро итак пойдём, и в твоём побеге нет никакого смысла? К тому же моя смерть не сыграет на руку твоей характеристике как партнёра, тебя всё равно поймают — охрана, забыл? — и предпочтут запереть от греха подальше. В-третьих — а что мне ещё говорить? В-четвёртых — нет, я не ел, но всё-таки сбегал в столовую, ибо был голоден, и, уверен, ты тоже, так что решил, что пять минут погоды не состроят. В-пятых — жизнь мне дорога, потому и не ел. В-шестых — уже отвечал — в моём убийстве нет ни смысла, ни логики, и я знаю, что ты это понимаешь, потому я и стою целый. Я понимаю, что ты хочешь меня уязвить и обвинить в некомпетентности, но мы оба с тобой знаем, что мы люди благоразумные, так что моя вера в твою адекватность не так уж беспочвенна. Так что не ворчи, — русоволосый останавливается и поворачивается ко мне, таким образом заканчивая свой нелепый перформанс. — Лучше на, попробуй. Поверь, эти пять минут потрачены не зря, выпечка у них потрясающая! А после у меня будут для тебя кое-какие новости, важные очень. Я из-за них и опоздал.       Он опять пихает в меня эту булку. Я вздыхаю и выхватываю её из его рук. Всё равно не отлипнет, пока не сделаю, как он хочет — либо замучает своим таратореньем и уговорами, либо нарочно будет тянуть время. Бесит. Во мне вскипает порыв взять и запустить сдобу в эту смеющуюся, наглую морду, но мне просто становится жалко труда поваров, так что я всё-таки откусываю кусок. И правда съедобно. С вишнёвым джемом, всё ещё теплая, будто бы прямо из духовки.       Мы садимся на постель и молча едим. «Молча» — не очень свойственная болтливому русоволосому характеристика, потому я внимательнее присматриваюсь, и интуиция меня не подводит — лицо мелкого мрачно, будто пирожок был с начинкой из земли.       Нехороший знак.       — Не тяни, говори, с каким ещё условием я вынужден согласиться, — я не могу не выдавать своего беспокойства, и, признаться, не уверен, что хочу слышать его ответ, но что изменит моё незнание? — Вы меня хоть не собираетесь оставить здесь ещё на месяц?       Русоволосый хватается за моё неверное предположение, как за соломинку, и лицо становится немного проще — значит, всё не настолько плохо:       — Нет, нет, конечно же, нет, — он энергично мотает головой. — Я же сказал только что, что мы сейчас уйдём отсюда, и не для того, чтобы просто подразнить тебя и переместить в другую палату. Но… да, новостей много. Начать с хороших или плохих?       — Плевать, — я доедаю пирожок и отряхиваю руки. — От перемены мест слагаемых сумма не изменится.       На самом деле не плевать — вряд ли кому захочется слушать плохие новости. Но в моих правилах не прятаться от дерьма, потому я запрещаю себе избегать любой информации, даже свидетельствующей о неблагоприятных для меня последствиях — лучше знать о них, чем не знать. Иногда всё-таки что-то можно успеть предпринять.       — Понял, тогда начну в удобном мне порядке. — он тоже заканчивает с перекусом, и, пусть ему, кажется, легче, учёный всё равно нервничает. — Я больше не работаю в подчинении у нашего главного…       Вдруг меня посещает навязчивая идея попробовать выбесить его. Если не могу делать, что хочу, так пусть хотя бы эта маленькая шалость потешит меня, хоть я не верю, что мне в самом деле удастся сковырнуть его самолюбие.       — Это хорошая новость или плохая? Мне всё равно на ваши кадровые перестановки, — хмыкаю я, стараясь изобразить безразличие.       Ого! Подозрительно лёгкий, но всё равно приятный успех! Я всё-таки вижу тень обиды на лице юноши, пусть он и пытается это скрыть:       — Не перебивай! Уж воспринимай её как хочешь в зависимости от того, насколько я тебе неприятен, но мне поручили стать главой подпроекта, который занимается исследованием твоих особенностей взаимодействия с айкезией. Они говорят, это за то, что я смог вовремя среагировать в критической ситуации, вытащил тебя с того света. К тому же, посчитали, что мы с тобой сможем эффективно сотрудничать. Так что тебя не передадут кому попало, и за все эксперименты буду отвечать я — у меня будет кое-какое руководство сверху, конечно, и я не прямо на всё влияю, но составление методик, планирование экспериментов, организация работы и взаимодействие с тобой теперь лежат на мне. Это не то, чтобы даже повышение, знаешь, но…       Если я могу пошатнуть его самообладание, то, может, получится и научить говорить лаконичнее, отбив у него желание сообщать мне больше необходимого? Мне кажется, он зачем-то пытается меня впечатлить, вот и добавляет совершенно ненужные мне причины и предпосылки его повышения.       — Мне всё ещё всё равно, — я не удерживаюсь от того, чтобы уязвить его посильнее, но во второй раз уловка, увы, не срабатывает.       Интересно, как, по его мнению, я должен реагировать на это? Чувствовать облегчение и благодарить, что эксперименты на мне будет ставить именно он, а не кто-то другой?       — Ну и ладно! –он лишь слегка разочарованно отмахивается от меня, но это совсем не та реакция, которую я ждал. — Чёрт с тобой, я думал, мы подружились. Я же тебе зла не желаю!       — Ты меня гробить будешь, а я, значит, с тобой дружить должен? — я искренне удивляюсь его наивности. — С чего бы мне верить в твои пожелания мне добра?       Русоволосый вздыхает. Его пальцы мнут подол халата на колене. Юноша выглядит слегка растерянным –кажется, он и правда ожидал, что эта новость обрадует меня, но просчитался.       Стоит ли мне в таком случае полагаться на его определения хорошего и плохого и надеяться, что оно совпадёт с моим? Может, для него «хорошее» — это придумать эксперимент поизощрённее?       — Понимаю. Можешь не дружить. Хотя, сотрудничество всегда лучше, чем вражда. Работа сообща выгодна и тебе тоже. Но ладно. Ладно. Если ты всё ещё не понимаешь, к чему я… Нравится тебе или нет, для тебя это значит, что назначать даты экспериментов, определять их содержание, ожидаемую продолжительность и заниматься прочим информированием буду я, — пусть мне не удаётся вывести его из себя, он наконец избавляется от этого своего натужного, токсичного, вечно позитивного настроения, и мне становится немного легче дышать. — Если у тебя возникнут любые форс-мажоры, вопросы, просьбы — что угодно — в первую очередь ты обращаешься ко мне. Как я и обещал — чёрт с тобой, не верь мне, я просто ещё раз повторю, чтобы ты не забыл о такой возможности — я буду честен, и я буду на твоей стороне в первую очередь.       — До тех пор, пока это не будет идти против интересов твоего начальства, — замечаю я с ноткой сарказма в голосе.       — У меня нет времени тебя переубеждать, но всё равно помни об этом, — учёный пожимает плечами. — Давай к следующей теме — надеюсь, хотя бы это тебе понравится. Мы нашли твой банковский аккаунт у мадам Кисво́б и уже перевели аванс вместе с… моральной компенсацией за произошедшее.       — Я бы сказал «спасибо», но…       — Да-да, я понял, — иронично усмехается юноша. — Ты бы всем нам снёс головы, если бы мог, и у тебя нет никакого желания благодарить своих мучителей. Я не злюсь на тебя за это, я прекрасно это понимаю. Я просто хочу, чтобы ты знал, что деньги у тебя уже есть, и ты можешь ими пользоваться. Согласно контракту, который мы обсуждали с тобой пару дней назад, там сто тысяч цир.       Я не удивлён, пусть и до сих пор не могу поверить в то, что могу владеть такими суммами. Я не впервые слышу это число — раньше мы с учёным согласовывали, какие деньги были бы для меня приемлемы в качестве компенсации за причинённый ущерб.       — Окей. Допустим, новость хорошая, — я стараюсь делать вид, что меня это не впечатлило. — Что ещё?       — Прекрасно, — русоволосый хлопает в ладоши и слегка воодушевляется. — Деньги радуют всех. Тогда вот ещё информация из той же категории — тебе уже арендовали апартаменты. Двести квадратных метров, восемь комнат. Единственный недостаток — это всё-таки квартира, и она на втором этаже. Если тебе принципиально жить в отдельном доме или на первом этаже, придётся смириться с тем, что расположение будет не в центре — найти жильё такого класса не по силам даже с нашими связями и ресурсами. Зато мы можем приехать туда хоть сегодня. Мы обустроили её только самым необходимым — на случай, если ты сам захочешь заняться ремонтом или вовсе потребовать другой вариант. Вещи с твоего старого жилища уже перенесли.       — Ну, то есть, вы вообще уже не стесняетесь и вламываетесь в мой дом, роетесь в моих скудных пожитках? — меня возмущает тот факт, что он даже не стесняется сообщать про проникновение в мою берлогу без меня, и даже не спросив моего разрешения. — Что вы там хотели найти?       — Тебе не угодишь, — ворчит русоволосый и слегка качает головой, сложив руки на груди, но не похоже, что это его всерьез расстраивает. — Мы просто не хотели заставлять тебя тащить это всё через полгорода от бараков до центра. Можем с тобой заехать в твой старый дом сегодня и посмотреть ещё раз, ничего ли не забыто. Мы не вскрывали твоих личных вещей, только упаковали и перевезли всё, что увидели…       — Ага, — хмыкаю я. — Так я и поверил. Спросить, нужно ли мне это, не догадались?       — Ай, ну тебя! –отмахивается он. — Я понял. Больше самодеятельности не будет. Не переживай.       — Ладно, — я сдаюсь и с тихим вздохом смягчаю тон. — Тоже хорошая новость, но в вещах могли бы и не рыться.       Я стараюсь скрыть внутреннее восхищение — не хочу давать ему повод расслабиться и посчитать, что я в их руках, и они меня купили. Он говорит что-то про второй этаж и наличие общих стен с соседями как недостаток, но я вообще не знал про существование таких огромных квартир. Я просто даже не знаю, что мне делать с таким пространством.       — Хорошо. Я рад. Ещё кое-что, — я улавливаю, что его настроение снова портится; учёный прячет взгляд, нервно складывает руки в замок, и даже без его прямого комментария это даёт понять — новость плохая. — Перед тем, как уехать из комплекса, ты встретишься с лордом Крауэрксэнером, чтобы подписать контракт. Если тебе боязно, можешь перечитать его ещё раз — он подождёт, но… там всего одна правка, которую вносят сейчас. Остальное соответствует тому, что мы уже обсуждали.       — Что за правка? — по моей спине проходит холодок.       Учёный вздыхает. Я понимаю, что ничего хорошего сейчас не услышу, и именно поэтому он ел свой злосчастный пирожок с таким недовольным лицом.       — Я поэтому и опоздал, — он всегда говорит намного больше, чем следует, поясняет очевидные вещи, порой повторяется; в этот же раз я вижу, что ему искренне хочется отложить момент истины, но сделать это никак не удаётся — в кои-то веки ему нечего сказать.       — Не тяни, — прошу я, пытаясь изобразить дружелюбие в надежде, что он осмелится стать конкретнее. — Говори быстрее, и пошли подписывать эту бумажку.       — У нас было совещание с заказчиками, — вопреки моим словам, учёный всё равно растягивает не то, что каждый слог, но, кажется, даже каждую букву. — Они выдвинули ультиматум. Хотят гарантий.       — Каких ещё гарантий? — вопреки своим стараниям, я теряю самообладание. — Мало вам того, что я уже отдал свою жизнь?       — Хотят быть уверенными, что ты не сбежишь. Они не считают тебя лояльным, и… Они хотят применить одну вещь, которая прошла доклинические испытания.       Не смея взглянуть на меня, он поднимается, подходит к кожаной сумке, открывает ту и вынимает оттуда небольшой металлический коробок.       — Ты обещаешь мне не врать, но я ни слова от тебя не слышал об этой чуши! — меня пугает перспектива испытывать на себе очередное сомнительное устройство. — Что это? Сжигающая мозги жижа, которая сделает меня… лояльным, ты так выразился?       — Я и не врал! Я понятия не имел, что они собираются применять браслет на тебе! Это никак не повлияет на твои когнитивные способности, личность и восприятие мира.       Русоволосый снова садится на мою постель и протягивает мне коробку. Я не хочу брать её в руки. Даже сидеть рядом с ней мне становится тошно, и я отсаживаюсь подальше, к изголовью кровати, прямо на подушку.       — Убери это от меня! Что делает этот браслет?       — Коробка абсолютно безопасна, и не причинит тебе вреда, — возражает учёный, но всё равно послушно кладёт ту себе на колени. — Это «Фа́рос» — проект, в рамках которого изобрели это устройство.       — Не беси меня, я задал другой вопрос! — я перебиваю его и повышаю голос, пытаясь выдать напряжение за гнев; страх колышется в желудке, расстраивая пищеварительную систему, я чувствую, как кожа под рубашкой покрывается мурашками.       — Ты сегодня как-то особенно не в настроении. Понимаю. Прости, если бы я только мог, я…       — Я. Задал. Вопрос. Мне плевать на твои оправдания. Какой толк от твоего словесного поноса? Это ничего не изменит!       — Понял, конкретика. Всё. Не дави. Браслет полностью отвечает своему названию. Фарос состоит из айкезии, и…       — Вы хотите вливать в меня эту дрянь двадцать четыре часа в сутки или что?!       — Ты просишь говорить по делу, но перебиваешь! Я понимаю твои раздражение и недоверие, но дай же объяснить, ладно? Она не будет, как ты говоришь, вливаться в тебя. Браслет не имеет ничего общего с нашими экспериментами. Его задача состоит в другом.       — В чём, мать твою? Сколько раз мне надо задать этот вопрос?! — я едва удерживаюсь от того, чтобы схватить его за ворот, но вовремя вспоминаю, к чему может привести агрессия, так что мне остаётся только сжать пальцами пододеяльник.       — Если ты будешь кричать в ответ на каждую мою фразу, короче объяснение от этого не станет! — он тоже начинает злиться, подхватывает адскую коробку в руки, снова встаёт, ходит туда-обратно, и, поганец, как будто нарочно начинает молчать.       Проходит какое-то время, и, кажется, он немного успокаивается. Я же, наоборот, от каждого его шага становлюсь только злее, а нервы натягиваются, как струна, норовящая лопнуть и таки больно ударить учёного по лицу.       Наконец эта скотина ставит на стол коробку, облокачивается о тумбу, складывает руки вместе и продолжает:       — Сделай одолжение и не перебивай. Конструктивнее разговор от твоего нетерпения не будет, — он говорит сухо, деловым тоном, похожим на его лидера в тот злополучный день, только разве что это всё не смазано зловонным, лживым добродушием; выражение глаз не видно из-за того, что он встал как раз там, где идёт солнечный луч из окна, так что отражённый от линз свет прячет взгляд. — Ещё раз. Фарос нужен для того, чтобы у нас была возможность тебя найти в случае, если ты захочешь сбежать. Механизм работы такой: когда ты наденешь его на руку и снимешь плёнку, браслет вопьётся в твою кожу и останется в дерме. Выглядеть будет как татуировка. Снять его у тебя не получится. Айкезия в нём вреда тебе не причинит — там есть вещества, предотвращающие её реакцию с твоей кровью.       Он замолкает. Я покрываюсь потом.       Всё к чёрту. Все планы к чёрту.       Это всё не имеет никакого смысла.       Охрану можно устранить. От слежки можно скрыться.       Но что делать с собственным телом, на которое нанесли жучок, избавиться от которого можно разве что вместе с конечностью?       Наверное, он замечает, как я бледнею, и более сочувствующим тоном, сбив спесь, пытается успокоить меня:       — Мы были на твоей стороне. Мы не хотели этого и знали, что ты так отреагируешь… Но…       — Да что толку от того, что ты мне говоришь… — я зарываюсь руками в волосы и опускаю голову. — Это же клетка. Просто золотая клетка. Разве что в город выпустят. Это не свобода.       Я даже не пытаюсь скрыть разочарования в голосе. Мне становится всё равно, что он догадается или даже просто подумает, что я, в общем-то, рассчитывал на побег.       Учёный опять садится рядом, пытается коснуться моего плеча, но я отворачиваюсь. Он не настаивает.       — Они требовали твоего заключения здесь, — слышу я участливый, извиняющийся голос. — Это — лучший компромисс, которого мы смогли добиться, пойми. Найди мы тебя года на пол, ну или хотя бы на пару месяцев раньше, и всё могло бы обернуться проще, но…       — Мне не помогают твои извинения, учёный, — я повышаю тон; каждый слог чеканится, подчёркивая нарастающее раздражение из-за этих тупорылых оправданий. — Ты просишь доверять тебе, и спустя десять минут заявляешь о каких-то новых условиях, о которых не упоминал раньше, ещё и таких!..       — Я сам узнал полчаса назад! — русоволосый начинает говорить ещё быстрее. — Я был против этого! И всё не так плохо, в обычной жизни это тебе никак не помешает…       Это просто выводит меня из себя. Я подрываюсь со своего места, и едва сдерживаюсь от того, чтобы схватить этого дегенерата за ворот:       — «Выглядеть будет, как татуировка», «там айкезия, но вреда не причинит», «это клеймо нужно, чтобы найти тебя»… Никак не помешает, говоришь? Ни там уродство на руке, ни совершенно не подозрительная жидкость, которая уже едва меня на тот свет на отправила, ни ваша натуральная слежка двадцать четыре на семь… Так, может, сам на себя эту дрянь напялишь, раз это безопасно и, конечно же, не вчера завершило испытания, кое-как сделанные на коленке? И, конечно же, у вас нет способа убрать его?       — Если бы не случай с Молли семь месяцев назад, и, если бы не твой побег, никто бы не просил тебя надевать никакие браслеты, прошедшие только доклинические испытания, сделанные, кстати, не на коленке, — ему хоть бы хны, ублюдок… больше беспокоится об имидже их вонючей лаборатории, и, хотя говорит, будто извиняясь, какое это имеет значение, если он предлагает мне добровольно изуродовать себя же?!       — А, так я один такой счастливчик, получается? — мне уже настолько плохо от этого абсурда, что я готов смеяться. — Отличившийся, значит? И что такое Молли?       — Не «что», а «кто», — поправляет учёный, будто бы мне до этого есть какое-то дело. — И да, один. Ты первый предпринял попытку побега, и, в общем-то, если бы не Молли, то вполне успешную. Если тебя так гложет обида «почему им можно, а мне нельзя», то, может, тебя успокоит моё убеждение в том, что в скором времени эти браслеты появятся и на них. Я в этом уверен.       Я ошеломлённо смотрю на него. Я в таком шоке, что даже забываю предмет разговора.       — Эта мерзость — женщина?! — вырывается из меня прежде, чем я это осознаю.       — Да, и она не мерзость, и не уродец… но суть не в этом! — учёный немного раздражается, сам поднимается, и в первый раз за наше общение достаточно грубо хватает меня за плечо и поворачивает к себе; его ореховые глаза сверлят меня, будто бы я не с малявкой какой говорю, а с опекуном. — Послушай меня. Пожалуйста. Да, тебе не повезло. Да, выглядеть будет ужасно. Да, я против таких условий. Да, это совершенно не способствует установлению доверительных отношений между нами. Да, это уж точно не может вызывать в тебе желание быть лояльным к издержкам этого мероприятия. Но, поверь, в других лабораториях из других городов всё ещё хуже! Там людей просто на улице хватают, и никто не беспокоится, если десяток-другой в итоге помрёт! И мы были бы рады вести себе исследования в своём темпе, никого не принуждая, но на нас давят сверху, и не просто так! В мире обстановка уже последние лет десять напряжённая. Началась гонка вооружений, и мы не хотим оказаться под чьим-то контролем только потому, что вовремя не отреагировали. Этого же не хочет заказчик. У нас нет времени, потому мы вынуждены идти на такие меры. Послушай… Я знаю. Я знаю, тебе всё равно. Я знаю, лично для тебя это всё ужасно, но иначе тебя просто запрут здесь. Ты этого хочешь?       Я в смятении, и не нахожусь, что ему ответить. Я чувствую дискомфорт от пристального взгляда, и опускаю голову. Мне кажется, что меня отчитывают, как маленького мальчика, но этот сочувствующий тон охлаждает мой гнев. Наверняка на меня так повлияла новость о том, что это уродство ходячее когда-то было женщиной. Я опять вспоминаю её образ, опять думаю о том, что могу стать… этим.       Я просто не хочу всего этого. Разве я мало им обещал?       К чёрту. Всё к чёрту.       Но выбор по-прежнему скуден. Или я иду на их условия, и всё-таки выхожу отсюда, или меня оставляют здесь.       Я вздыхаю.       Как раз в момент, когда я принимаю решение и собираюсь озвучить его, русоволосый отпускает моё плечо и поднимается.       — Если хочешь, я дам тебе время подумать в одиночестве, — устало говорит он прежде меня, берёт коробку в руки, чтобы положить ту в кожаную сумку. — Скажу лорду, что… Придумаю что-нибудь. Позвонишь, как что-то…       — Не нужно, — сухо бросаю я и выхватываю коробок из его рук, чем вызываю его удивление. — Я не тупой. Не нужно три года размышлений, чтобы понять, что иначе вы меня просто запрёте здесь, доведёте в лучшем случае до смерти, а в худшем — до состояния той женщины, и никто вам не помешает.       В горле пересыхает. Я не ожидал такой смелости от себя, и теперь отрешённо смотрю на металлическое вместилище для браслета — так же, как учёный, точно так же не ожидавший решительности с моей стороны. В голову приходит мысль, что, пожалуй, лучше разделаться с этим, как с неприятной, но необходимой процедурой вроде вынимания стекла из стопы, отрывания прилипшей к ране ткани или отнятия пиявки от своего тела.       Только тут, похоже, несколько наоборот. Я должен позволить пиявке присосаться ко мне и стать уродством на моём теле, благодаря которому меня смогут найти, где бы я ни был.       Я не считаю себя красавцем. Скажу больше: на мне хватает шрамов, и такой дефект вроде не должен меня пугать. Но дело ведь не только в красоте, а…       К чёрту. Всё к чёрту.       Размышления и сомнения мне не помогут.       Я надавливаю на нижнюю часть коробки, и вижу обычный чёрный браслет. Понятия не имею, как тот работает, но догадываюсь, что его следует натянуть на запястье, что и делаю с правой рукой, недолго думая. Уж если что случится, так пусть хотя бы не ведущую искалечу.       Похож на резину. Плотно прилёг к руке, но больше ничего не происходит. Долго догадываться, почему, не приходится.       — Подожди! Стой! — опять с какого-то беса взволнованный учёный пытается остановить меня, и касается моего локтя, но я его не слушаю. Я вижу плёнку, слегка отошедшую от части браслета, и резким движением тяну её на себя, освобождая устройство от своеобразного чехла.       Я не могу объяснить это чувство.       Это, определенно, боль. Сильная боль. Я не могу понять, на что это похоже — на тысячи игл, одновременно впивающихся в твою кожу, или же на кислоту, кипяток, быть может, огонь.       Я не ожидал этого, потому не могу контролировать выражение своего лица, пусть мне и удается сдержать голос — по крайней мере, от себя я слышу только шипение, но не крик и не стон. Я сажусь на ближайший стул, кажется, сгибаюсь пополам и пытаюсь прийти в себя, думать о чём угодно, только не о том, что происходит с рукой.       Мне даже страшно смотреть туда, но вопреки отвращению я таки бросаю туда взгляд.       Какое-то месиво… Эта дрянь разъела мясо до кости? Кажется, я даже слышу вонь палёной плоти.       — Зря ты так поспешил, — русоволосый садится на корточки, пытается посмотреть мне в глаза, после тянется к обожжённой руке, но я отдёргиваю её, продолжая шипеть. — Нужно было обезболивающее принять, прежде чем убирать плёнку. Чёрт, мне стоило сразу упомянуть об этом. Подожди, я сейчас достану ампулу.       — Отвали от меня… — хриплю я, когда он поднимается и идёт за сумкой. — Оставь… в покое… на пять минут… Не вводи в меня никакой… дряни…       — Почему? Зачем терпеть? — он поворачивается и в недоумении, с толикой обеспокоенности изучает моё наверняка скривившееся лицо. — Дай мне секунд двадцать, и тебе станет легче.       — Просто… блядь… сядь… и не мельтеши… Не беси… ладно?.. — из меня таки вырывается вздох, я откидываюсь на спинку, насилу оторвав от себя дико саднящую руку.       Не так страшно. Терпимо. Переживу.       Встреча с этой Молли была куда больнее.       Наконец этот полудурок послушно садится на кровать, но явно не отказывается от своей идеи.       — Послушай, не издевайся над собой, — опять трещит, скотина. — Ну к чему это? В чём смысл? Я не понимаю тебя. Давай я…       — Я сдохну, если ты ничего не предпримешь? — я довольно грубо перебиваю его, обретя кое-какой контроль над своим голосом.       — Нет, не должен. Но… ты когда-нибудь сильно обжигался чем-нибудь? Я видел, что, скорее всего, нет… Во всяком случае, за последние лет десять точно… но представь вот, каково это… только тут несколько хуже, ибо это всё-таки химическая реакция, довольно неприятная…       — Ты серьёзно думаешь, что я не ощущаю, мать твою, каково это?! — как же мне хочется его убить, боги, вы бы знали.       — Н-нет! — кажется, я его наконец напугал — юнец заикается, и всё равно пытается говорить быстро, чтобы его лепет было ещё сложнее понять. — Извини, я опять не в ту сторону… Риск умереть мал, и будет становиться ещё меньше по мере уменьшения болевого шока… Единственное, рану бы обработать чем-то, чтобы сепсис не заработать, но без обезболивающего это будет очень тяжко… Ожог затянется сам собой через часов двадцать-тридцать, но в период, пока он ещё свеж…       — Вот и завали хлебало часов на двадцать-тридцать, ну или хотя бы на пару минут, голова уже болит, — мог бы просто сказать «нет», но нет, надо довести меня до бешенства своим щебетом. — Не надо мне ваших коктейлей. Ты мне не мамка! Хотя бы тут я могу сам решить, что мне делать?       — Может, хотя бы обработать дашь?..       Я его точно сейчас убью. Боги свидетели, я должен сейчас же обрести статус мученика просто за то, что до сих пор его не убил.       — Боги, ну какая часть фразы «завали хлебало» тебе не ясна? Тебе рассказать, что на нашем языке подразумевают под «хлебало»? Варежка. Пасть. Цедилка. Рот. Ну дырка, которой ты вот тараторишь, и ешь иногда. Возьми и застегни её на пару минут. Слепи губы вместе там — ну как тебе ещё объяснить? Я понимаю, ты редко такое практикуешь, но сейчас можно? Я часто об этом прошу? — меня бесит, что тон звучит скорее умоляюще, чем гневно — во всяком случае, так кажется мне.       Острая боль становится пульсирующей, но я терплю.       Я им не верю.       Не хочу, чтобы они меня трогали.       Учёный вздыхает, ставит локти на колени, облокачивает подбородок о тыльную сторону сложенных друг на друга ладоней, и наблюдает за мной. Хотя бы заткнулся.       Так и сидим.       Я только начинаю успокаиваться и наслаждаться тишиной, но его не хватает больше, чем на минуту:       — Как ты себя чувствуешь? — задаёт он, очевидно, идиотский вопрос.       — Как ты, сука, думаешь? — я просто не могу не съязвить.       — Не передумал?       — О том, чтобы встать, взять этот стул левой, и бросить его в тебя? Ещё нет, но, полагаю, в моём резюме это не будет плюсом, так что пока воздержусь. А вот тебе рот закрыть сложно, я вижу, хотя, казалось бы, на это усилий меньше надо.       — Уж прости, не соглашусь. Я не имею привычки гневаться, а вот рот на замке держать сложно, особенно когда кто-то упрямится безо всякого смысла. Я просто не понимаю, зачем над собой так издеваться, — говорит он, затем, как назло, опять встаёт и принимается ходить туда-сюда.       — Чтобы ты спросил, – из-за того, что этот дебил мельтешит, глазам становится больно, и я закрываю их.       — О, мы перешли на диалог уровня детских отговорок? — тень накрывает меня, кажется, он подошёл ко мне; я могу это понять ещё и по тому, что насмешливый голос теперь ближе.       — А с чего я вообще должен тебе что-то пояснять?       — Интересно. Ты вот злишься, когда на твои вопросы не отвечают коротко, ёмко и внятно, а сам не горишь желанием объясниться.       — Умница, — я встаю со стула, едва видя перед собой что-либо, и не нарочно цепляю плечом учёного. — Сам нашёл причину. Я не горю желанием объясняться.       — Я понял, — голос становится ехидным и особенно раздражающим. — С других требуешь, сам не соответствуешь. Ну ладно. Ладно. Я понял. Если не доверяешь и боишься, что там яд какой, настаивать не буду, хоть и не понимаю, чем для меня выгодно так поступать, с твоей точки зрения. Просто знай, что предложение в силе. Болеть ещё будет долго.       Я фыркаю. Тоже мне, матушка, мозгоправ и прорицатель.       Контроль над телом восстановлен. Всё ещё больно, но я привыкаю к этому. Жить можно.       — Веди меня к вашей главной падле, — бросаю я и иду к выходу. Вещей у меня нет, так что я не задерживаюсь, чтобы что-либо забрать.       — Точно не хочешь переждать или обезболивающим воспользоваться, рану обработать? — русоволосый выпрямляется и, судя по всему, уже зная ответ (на кой чёрт тогда спрашивать?), идёт за сумкой, подобрав по пути коробок из-под браслета.       — Сколько ещё раз мне нужно повторить, чтобы ты наконец понял? Я хочу как можно быстрее выйти из этой богадельни и, желательно, хотя бы две недели не видеть ни твою рожу, ни кого-либо из вас вообще.       — Понял, — очередной вздох разочарования от моего непослушания. — Пошли.       То-то же.       Лучше бы вам всем запомнить, что лёгкой вам жизнь со мной не будет.