Потворствуя. Избегая. Превозмогая.

      Я нахожусь где-то в другом месте. Я в этом почти уверен. Здесь нет тошнотворной вони человеческой плоти и испражнений, только едва уловимый привкус чего-то на спирту. Подо мной – тёплая постель, а не холодный пол в щербинах от ударов лбом.       Я не могу понять, как оказался здесь. Я помню только, как страх сменился гневом, гнев – триумфом, триумф – растерянностью, растерянность – паникой, паника – отчаянием, отчаяние – желанием умереть, а после...       После я много-много часов пролежал около их тел в мире, где за окном всегда светило утреннее солнце. Время там, похоже, не играло никакой роли – ночь не сменяла день, я не чувствовал никаких потребностей, трупы не разлагались...       Я издаю судорожный вздох.       Эти образы всё ещё заставляют меня страдать, и, пусть у меня уже нет ни сил, ни желания возобновлять истерику, я не способен справиться с этой болью. Мозг на сей раз не чинит мне препятствий, и вовремя занимает моё внимание другими вещами, о которых сейчас следует думать.       Голова невероятно тяжела, и я не горю энтузиазмом изучать пространство вокруг, так что позволяю себе лежать в полузабытье, медленно переваривая в дрёме свои воспоминания и ощущения, и делать на основании этого какие-то выводы. Вернее, мне кажется, что я всё это обдумываю – на деле же большую часть времени мой котелок совершенно пуст, и в периоды кратковременного просветления я успеваю осознать только то, что до этого неизвестное количество минут, или даже часов я просто нахожусь на периферии сознания: вроде бы не во сне, но всё же не вполне в бодрствовании. По крайней мере, ничего плохого со мной не случается, так что, быть может, такое положение дел не так уж неприятно.       Сквозь закрытые веки я то улавливаю свет, то не улавливаю ничего. Промежутки, когда я всё-таки о чём-то думаю, становятся длиннее, и что-то начинает проясняться.       Сначала я был уверен, что кто-то таки нашёл меня и унёс моё тело подальше от этого проклятого места, но, по мере осознания того, что мне всё-таки уже далеко за двадцать, а тогда я был куда младше, до меня доходит тот факт, что это было какое-то марево из прошлого, скорее всего – дурной сон.       Я берусь за следующую задачу: почему я так долго сплю? Мне долго приходится собирать воспоминания о том, кто я вообще такой и чем жил до этого вот плохого сна, по уголкам сознания, чтобы попробовать добраться до разгадки. Чем дальше, тем проще мне это даётся – может, мне и делать ничего не надо, и всё и так найдётся само, но я всё же отказываюсь от этой соблазнительной идеи полежать ещё немного в приятном забвении, и прилагаю усилия к тому, чтобы связать между собой разрозненные события.       Чем больше я вспоминаю, тем меньше мне хочется вспоминать дальше, но процесс уже запущен, и некоторые вещи доходят до меня против моей воли.       Иногда я слышу чьё-то неясное бормотание, но не могу отреагировать на него, будучи заперт внутри своего тела. Я, правда, даже не уверен, точно ли кто-то пытается заговорить со мной, или же это плод моего воображения.       Я не знаю, сколько времени трачу на то, чтобы открыть глаза. То, что обычно вообще не отнимает никаких сил, сейчас даётся как-то особенно тяжело – то ли потому, что я уже понял, где, скорее всего, нахожусь, и не хотел искать этому подтверждения, то ли потому, что попросту едва не погиб.       Мое зрение ещё затуманено, но я рад и такой победе. Я замечаю небольшое окно. Смеркается.       Я возвращаюсь в этот мир.       У меня даже получается различить некоторые силуэты предметов мебели. Одна из теней вдруг оживает – я понимаю это по тому, как та встрепенулась сразу после того, как я открыл глаза.       Мой взгляд фокусируется в попытке обнаружить источник потенциальной угрозы.       Чуда не происходит.       И я теперь даже не знаю, радоваться ли мне тому, что я жив.       Но тот самый молодой учёный с русыми волосами, похоже, воодушевлён моим пробуждением. Вот он, сидит на стуле около моей постели, однако, пока не торопится делать что-либо – только выжидательно, с толикой надежды смотрит на меня.       Я осознаю, что, скорее всего, в этом нет никакого смысла, однако, всё равно силюсь подняться, попробовать оценить обстановку и найти способ сбежать. В глазах тут же темнеет, голова кружится, как после хорошей попойки, мышцы отказываются мне подчиняться, но мне как-то удаётся сесть, опёршись на онемевшую руку. Брови учёного ползут вверх, он издаёт короткое «О», после спохватывается, приподнимается, кладёт руку мне на плечо и говорит, мягко и тихо, стремясь предупредить мои дальнейшие потуги встать:       – Не торопись, пожалуйста, ты ещё слаб. Дай себе и своему телу время – у тебя мышцы атрофированы после полутора недель практически без движения. Вообще, тебе лучше бы полежать... – его голос звучит немного хрипло, будто бы тот долго молчал, прежде чем заговорить.       Я и без него это чувствую, потому частично всё же внимаю его просьбам и облокачиваюсь о стену с тяжким вздохом. Мне неприятны его прикосновения, так что я вжимаюсь в угол и одёргиваю плечо, чтобы сбросить с себя эту его руку.       Учёный несколько сконфуженно садится обратно.       – Прости, – слышу я от него, – прости, я больше не буду. Дай знать, если что понадобится. Я.. прости, если я слишком резко перешёл на «ты». Я...       Юноша замолкает, снова смутившись.       Молчу и я. Мне всё равно, как он там ко мне обращается. Будто бы это хоть что-то значит в сложившейся ситуации.       Я чувствую только всепоглощающую пустоту. Апатию. Нежелание сопротивляться.       В последний раз у меня такое было очень давно. Когда я был беспомощным сопляком и не мог ответить никому, кто поднимал на меня руку.       У меня опять сбивается дыхание.       Нет. Не хочу про это вспоминать. Хватит на сегодня.       Как бы то ни было, я решаю плыть по течению. Не слишком свойственное мне поведение, но это, быть может, из-за того, что я, выходит, полторы недели орал в пустоту, и сейчас у меня нет никакого ресурса реагировать на происходящее хоть как-то. Всё равно то место, куда они меня притащили, наверняка хорошо защищено. Всё равно я еле двигаюсь. Всё равно я понятия не имею, насколько серьёзно пострадало тело. Всё равно я не обладаю никакой информацией. И я всё равно пока не могу понять, как я отношусь к тому факту, что пока ещё жив.       Мысль о монстре, буквально втоптавшим меня в землю, заставляет начать ощупывать себя деревянными пальцами – медленно, неуклюже, бестолково. Сказать наверняка, изменилось ли во мне что-то, я объективно не могу – в помещении темно, немые конечности сейчас едва ли что способны ощутить. И всё же, не найдя никаких совсем уж очевидных признаков мутаций, навязчивая идея о том, что я уже превратился в такое же чудище, как и тот уродец, стала отступать.       Может быть, у меня есть ещё немного времени.       Учёный с нахмуренными бровями наблюдает за мной, то ли задумавшись о чём-то, то ли расстроившись от чего-то, то ли собираясь сказать что-то, но не решаясь.       – Слушай... – вдруг слетает с его губ, но я прерываю его, неспециально, не успев остановить себя:       – Что происходит?       Мне больно говорить. Звуки царапают моё горло, будто бы я взаправду, в этом мире, а не своём воображении, орал часами напролёт. К тому же я не знаю, как более ёмко спросить всё то, что требовало хоть какого-то пояснения, хоть и осознаю, что сам по себе вопрос звучит как-то совершенно пространно.       – Э-э... С чего бы начать... – учёный с озадаченным лицом взъерошивает пятерней свои волосы. – Я понимаю, что у тебя каша в голове, и, правда, постараюсь ответить на все вопросы, но... сперва тебе надо поесть.       Я только слабо мотаю головой, не желая опять терзать свои связки. Еда – последнее, что меня сейчас заботит.       – Прости, но надо, – юноша игнорирует моё возражение, встаёт со своего места и подходит к столику с телефоном. – Нам стоило некоторых усилий вытащить тебя с того света, так что мне будет обидно, если ты попытаешься умереть от голода. Откажешься есть сам – придётся колоть тебе глюкозу. Поверь, не слишком приятная замена обычной трапезе.       Я больше не сопротивляюсь – без толку тратить на это силы. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы к настоящему моменту успеть наконец понять: эти люди не будут считаться со мной и моим мнением.       Пока он поднимает трубку и набирает номер, находясь спиной ко мне (ох, какой удобный момент мог бы быть, не будь я сейчас так слаб), я прояснившимся взглядом осматриваю комнату. Ничего примечательного, очень похоже на больничную палату без изысков: стены сизого цвета, потолок выбелен, плитка на полу несколько темнее краски на стенах; кровать, на которой я сижу, белая постель, тумбочка на колёсиках с лотком для инструментов, хромированный стул с незамысловатой синей оббивкой, штатив для капельниц, на другом конце – белый шкаф, пара столиков, на одном из которых и находится тот самый телефон.       Глаз режут только решётка на окне и бронированная дверь, какие обычно бывают в тюрьмах. Ещё одно напоминание о том, чем на самом деле обусловлена их забота обо мне.       Молодой учёный заканчивает короткую беседу с кем-то на том конце провода, разворачивается, опирается о стол, складывает руки вместе и, склонив голову набок, с усиленным интересом принимается разглядывать вход в помещение.       На его запрос реагируют быстро – не проходит и десяти минут, как в дверь стучат. Юноша спохватывается, торопливо, совсем меня не стесняясь, открывает ту (надо же, а мог бы быть ещё один удобный момент), берёт поднос, едва склоняет голову, таким вот поклоном благодаря принёсшего, и, даже не прикрыв дверь (хоть, признаться, ему особо и нечем было это делать), ставит еду на тумбочку, небрежно спихнув к краю посудину для инструментов. Пока я с каким-то призраком надежды разглядываю приоткрытую дверь, думая, получится ли если не сегодня, то через неделю воспользоваться его простодушием или попросту глупостью, тот снова отходит от меня лишь затем, чтобы подтащить ко мне прикроватный столик и водрузить поднос на него.       – Желудок давно не получал ничего съестного, так что раздражать его тяжёлой пищей мы не будем. Я сам не люблю бульоны, но в данной ситуации это пока лучшее, что я могу тебе предложить. Если всё пойдет по плану, уже через пару дней рацион станет побогаче.       Учёный усаживается назад, прежде поправив халат. Я безразлично смотрю на чашку для бульона с бесцветной, маслянистой, судя по пару, тёплой, жижей, стакан с чем-то вроде чая, и вообще не питаю никакого желания пробовать это на вкус. Я не хочу брать ничего из их рук. У меня нет к ним доверия.       Вместо того, чтобы сверлить пищу взглядом, я опять смотрю на учёного, который до сих пор не удосужился, ну или не посчитал нужным закрыть дверь. Он выжидательно смотрит на меня, опять сложив руки вместе.       – Пока не начнёшь есть, я не начну говорить, – вдруг заявляет он, видимо, теряя терпение из-за моей медлительности. – Это вполне себе съестной бульон – я их не люблю, конечно, но ем восхитительные булочки со столовой, где всё это готовят, так что уверен в мастерстве тамошних поваров. Если ты боишься, что я тебя отравить хочу или что-то такое, то пусть тебе успокоением послужит тот факт, что у нас было предостаточно времени, чтобы попытаться тебя убить или навредить, но мы этого не сделали. А, и да, наши повара ни черта не смыслят ни в ядах, ни в каких-либо ещё препаратах, так что, ну... сам понимаешь, да? Ох, чёрт, я даже не сразу подумал... может, тебе помочь? Руками, наверное, пока тяжело тебе работать...       Он уже придвигается к кровати, но я его опережаю – я таки хватаю чашку обеими руками и поднимаю, несколько неуклюже, из-за чего часть жидкости едва не расплёскивается. Русоволосый с лёгким удивлением, не ожидав такого, тут же подаётся назад, выставив руки перед собой:       – Понял! Понял! Не трогать. Всё. Не переживай. Кстати, хочешь, я сам отопью из чашки? Я ненавижу бульоны, но зато докажу, что яда уж там точно нет...       Я сильнее мотаю головой. Весьма благородный жест, конечно, но вот уж чего ещё мне не хватало, пить после него!       – Всё, всё, понял! – о, боги, он ещё и улыбается... что же тут смешного? – Спасибо, что согласился сам поесть. Не торопись, но и не мешкай сильно – остынет всё-таки. И на подносе ложка есть – может, с ней будет удобнее?       Я игнорирую его предложение и, все ещё держа бульонницу обеими руками, отпиваю прямо из неё. Варево оказывается не таким противным на вкус, как на вид – это обычный куриный бульон, похожий на тот, что когда-то готовила нам мать из костей, дабы ничего не пропадало зря. Глотать оказывается не так уж просто, однако, тёплый суп снимает раздражение в горле, и, оторвавшись, я более свойственным себе, не таким хриплым, во всяком случае, пусть ещё и слабым голосом повторяю вопрос:       – Что случилось?       Лицо юноши становится серьёзным, скулы чётче отражаются на нём. Он откидывается назад, бросает взгляд на чернеющий мир за окном и отвечает:       – Прости, если рассказ мой будет слишком сумбурен. В другой ситуации я оправдался бы, что какой вопрос, такой и ответ, но в данном случае я прекрасно понимаю твои чувства, так что постараюсь быть конструктивен, насколько возможно, краток, и предельно честен.       Я хмыкаю – обещает быть краток, но уже потратил кучу времени на какие-то нелепые речевые вставки, прямо как его лидер. Какой в них толк, если мне всё равно придётся просто поверить ему на слово? Мне интересны факты, а не эти все прелюдии. Тот видит моё выражение лица и качает головой, не до конца правильно восприняв мою эмоцию:       – Нет, врать я не буду. К тому же, как немного придёшь в себя, я обязательно постараюсь найти подтверждение любому высказанному мной слову. Ладно. Начну немного издалека, со знакомых тебе вещей, чтобы ты понимал, о чём речь. Если слишком устанешь меня слушать – дай знать, и я остановлюсь, а продолжим позже, времени у нас полно. Твой работодатель, – тут я вставляю про себя в уме слово «бывший», но, разумеется, вслух язвительное уточнение не озвучиваю, – занимается добычей айкезии. Не уверен, насколько много ты знаешь о ней, но вещество это крайне занимательное – множество исследований в кратчайшие, невероятные по меркам науки сроки находили применение в различных сферах... Это своего рода прорыв, люди стали ощущать жизнь совсем иначе, они больше не могли представить себе её без...       – Знаю я, в печёнках уже сидит, – таки возражаю я, пожалев, впрочем, что начал говорить – горло всё еще дерёт. – Я год с ним провёл, и, поверь мне, имею кое-какое представление о том, с какими людьми он заключал сделки. Я не настолько тупой.       – Понял, понял, мне нет нужды заходить настолько далеко. Не надрывай связки и кушай. Тупым тебя никто не считает, просто я привык объяснять всё дотошно, чтобы уж точно никаких вопросов не осталось. Тогда перейдём ближе к делу – до тебя не доходили слухи об инциденте в центральной лечебнице Крауэ́рмэй пару лет назад?       Я качаю головой. Я здесь тогда ещё не жил.       – Ага. Понял. Тогда в больницу поступила девушка, попавшая под колесницу. Верная смерть, в общем-то, но на тот момент уже были известны чудесные исцеляющие свойства производных айкезии, и её самой тоже. Ты заметил, кстати, что у тебя сейчас ничего не сломано, и, исключая слабость, обоснованную долгим лежанием, ты в целом в порядке? – тут я киваю, и он продолжает. – Думаю, ты и без меня раньше был в курсе, что в больницах её зачастую используют как вариант быстрого и эффективного лечения – с некоторыми ограничениями, правда, ибо у этого средства полно побочных эффектов, и всё же пострадать от них куда лучше смерти. Возвращаясь к той девушке... Это была жена одного из градоначальников. Спасти её являлось вопросом чести, пусть и мало выполнимым. Разумеется, в столь экстренной ситуации, с таким количеством переломов и кровопотерей – что уж там говорить, ей по животу проехались! – никто не задумывался о последствиях и выверенных дозах. Кололи много, кололи без оглядки на необходимые дозы, ибо, в общем-то, не слишком верили, что она выживет даже под лекарством будущего, способного исцелить даже смертельные болезни – уж больно много травм, несовместимых с жизнью, у бедняжки было, а на момент введения препарата та и вовсе не дышала уже как пару минут – считай, что верный предвестник смерти.       Он ненадолго замолкает, набирает воздуха в лёгкие и продолжает:       – Так вот... Она осталась жива. А вот восемь человек персонала и двенадцать больных, попавшихся ей под руку – нет.       Я ничего не понимаю, но терпеливо жду, пока молодой учёный продолжит свой рассказ – он опять запнулся, над чем-то раздумывая. Как находящаяся на грани смерти девушка убила стольких человек? Айкезия в совокупности с её кровью стала ядом? Почему тогда другие и по сей день ей лечатся, а реклама о чудо-препарате до сих пор верещит с каждого утюга? Юноша будто угадывает моё недоумение и добавляет:       – Забыл упомянуть... Дама при этом разнесла всё крыло, где размещали тяжелобольных пациентов. Ну, то есть, силы в её тощих руках хватило не только самым жестоким образом разобраться с двадцатью людьми, но и снести стены, кое-какие из которых оказались несущими, и обвалили часть здания, и во время этой трагедии погибло ещё пятьдесят четыре человека! И при этом осталась жива, даже выбралась из обломков, а на теле – ни одной царапинки! И творила бы девушка бесчинства дальше, но по счастливому стечению обстоятельств, на этом она успокоилась и потеряла сознание.       Мурашки пробегают по моему телу. Сценарий знакомый, но та тварь сознание не теряла, да и зданий поблизости не было.       – Воистину жуткая картина: залитое кровью разорванное платье, растрёпанный шиньон, а лицо, лицо!.. – учёный совсем входит в раж, и я хочу его одёрнуть, но пока жду – быть может, он таки вернётся к важному. – Зрелище непередаваемое, в общем. И трагедия огромных масштабов. Даже принадлежность к именитой семье Фаррэ́рбэн не помогла бы девушке – те попросту не пожелали бы пятнать свою репутацию. Можно попробовать замять историю с одним убийством, например, или каким ещё спорным случаем, но семьдесят четыре смерти и разрушенная больница в самом центре, на глазах множества свидетелей... Ей бы на виселице болтаться за такие вещи без суда и следствия, но нашлись те, кто заинтересовался природой этого явления.       – Вы.       – Да. Откровенно говоря, этот случай можно считать вариантом выгодного сотрудничества между двумя семьями. Вместе они решили организовать суд, разумеется, приговорить несчастную к смертной казни, а потом, как смертнице, предложить альтернативу – или, значит, отдай тело воле науки, ну или помирай, что уж.       – Смотрю, расценки на подопытных в те годы у вас куда дешевле были, – саркастично замечаю я, чувствуя обиду и недовольство за даму, которую никогда не знал и даже не видел.       – Зря паясничаешь! Не так-то легко, знаешь ли, объяснить общественности, почему настолько долгожданная казнь не состоялась, ведь в их глазах убийца семидесяти четырёх человек не заслуживает жизни даже в роли экспериментального образца. Тем более, что мы всегда стараемся причинять как можно меньше вреда тем, кто оказывает нам неимоверную услугу...       – Мне неинтересно то, как вы это называете. Вы прекрасно понимали, что нагло воспользовались её положением, что её вины здесь на самом деле нет, что она...       – Да! Да! Именно так! – тут уже он перебивает меня; я закашливаюсь от больно долгой для меня фразы, и учёный ждёт, пока меня отпустит. – Мы знали, что она наверняка была не в себе и совершенно не имела намерения чинить такое, но разве ж это когда-то заботило толпу?       – Вместо того, чтобы публично признать её невменяемость в тот момент, вы...       – Да как ты докажешь? Что нам сказать вдовам-вдовцам, сиротам, друзьям и подругам, родителям, бабушкам-дедушкам и всем прочим родственникам да неравнодушным? Простите, мол, недоразумение вышло, просим вас забыть всё это? Им и такая судьба показалась слишком радушной, они даже протесты собирали – и это в обычно настолько апатичном обществе, что если мёртвым на улице свалишься, тебя заметят только тогда, когда вонять начнёшь! И она, кстати, поначалу очень даже счастлива была, что всё сложилось так, – выдохнув, он решает более обеспокоенным тоном добавить ещё и предостережение, завершая спор. – И, прошу, не говори много, ибо опять зайдёшься в кашле. Дай телу отдых, пожалуйста. Факт в том, что эти все события произошли, и что они влияют на происходящее сейчас, ладно? И это важно для понимания того, что я скажу позже. А детали морали совершённого давай отложим на потом. Я с тобой с удовольствием подискутировал бы – я не говорил, кстати, что полностью доволен нынешним нашим положением, но другого выхода нет.       Он молчит, ожидая, пока я как-нибудь отреагирую. Кровь всё ещё неприятно кипит во мне, но я всё же киваю, подтверждая своё отступление.       – Спасибо, – искренне отвечает учёный, и я тихо фыркаю, не понимая, за что получил благодарность. – Наши подозрения о состоянии её сознания подтвердились во время первого же опроса – она действительно совершенно ничего не помнила о содеянном, подробные расспросы о деталях событий не дали никакого результата. К тому же мы выяснили несколько вещей, которые весьма заинтересовали... кое-кого. Не могу вдаваться в детали о заказчике, прости.       «Плевать я хотел на вашего заказчика», – говорю я мысленно, но вслух не произношу – не так уж важно было это признание, чтобы опять драть горло.       – Так вот. Очевидным был факт, что такой эффект вызвала передозировка айкезией. Очевидны были и следующие моменты: человек обретает невероятную мощь, высокую способность к регенерации, при этом, похоже, находится в каком-то варианте бессознательного состояния, и крайне агрессивен. Длится это до суток, в зависимости от многих факторов. После же человек снова проваливается в сон, и он, как правило, раз в семь-десять больше периода, скажем, фазы ярости. Некоторые детали состояния оказались справедливы и для применения препарата в... более традиционных случаях. Например, человек теряет сознание сразу после введения вещества, и его посещают дурные сны, и не просто какой-то наркотический бред, а действительно ужасы, то ли самые страшные события из прошлого, то ли... то ли крайне правдоподобно синтезированные препаратом, если можно так выразиться, твои самые сильные страхи.       В глазах ненадолго темнеет, и мне начинает слегка не хватать воздуха. Я отворачиваюсь от учёного, чтобы прижаться лбом к холодной стенке и, признаться, чтобы он не видел выражения моего лица, каким бы оно сейчас ни было. Рука рефлекторно оказывается на ключице и ощупывает кожу вокруг, ища следы источника затруднённого дыхания. От глаз юноши это не ускользает, и тот говорит:       – Прости. Тебе наверняка было нелегко, – ох, и повезло тебе, учёный, что я сейчас совсем не в настроении орать на тебя – огрёб бы за такое нахальное «прости» ты немало. – Я постараюсь больше пока не задевать тему снов, пока сам не попросишь. Мне продолжить?       Я немного судорожно киваю – я должен знать столько, сколько смогу из него вытянуть, и мои эмоции не должны на это повлиять. Рука бессознательно поглаживает саднящую шею.       – Хорошо. Дай знать, если ты хочешь, чтобы я остановился. В этом вот всём нас крайне интересуют две способности – мощь и регенерация. И желательно бы избавиться от неприятных эффектов, следующих бок о бок с этими весьма занимательными свойствами. Загвоздка оказалась в том, что таких, как девушка, не так уж много, а знать больше хочется. На других передозировка влияет по-разному – кто так и спит без каких-либо внешних изменений, разве что регенерация получше, кто вроде просыпается и буйствует, но никаким намёком на чудесную силу не обладает, однако, гораздо чаще, что прискорбно, возникает ответ организма на передозировку, провоцирующий неконтролируемое деление клеток в огромных количествах, и часто – в восьмидесяти трёх процентах случаев, если быть точным – это приводит к смерти или во время действия препарата, или же незадолго после.       Я едва слышно хмыкаю. Понятно. Я, видать, благодаря своей великолепной удачливости оказался в числе таких вот, как та девушка – так он, кажется, выразился? Чудесное лекарство, мать его, решение всех проблем со здоровьем и не только, оказывается, таит в себе такую вот подлянку. Надо же.       – Мы преследуем несколько целей, – продолжает учёный – он так увлечён своим же повествованием, что начинает активно жестикулировать. – Мы хотим научиться лучше контролировать этот процесс и, вместе с тем, сделать айкезию безопаснее для всех. И нам нужны такие люди, как ты. Подобных вам очень мало. Потому мы, как варвары, вынуждены пытаться заманить деньгами и хорошими условиями, но, поверь, в мире полно лабораторий, которые вовсе не церемонятся с теми, кто принимает участие в экспериментах. Но, опять же, отложим мораль и детали, я тебе расскажу про это больше как-нибудь потом. Знаешь, кстати, что сделало тебя очень ценным образцом?       Тупой вопрос. Откуда мне знать? Я лишь качаю головой, давая понять, что ответ «нет», но не будучи уверен, что в моём положении жест видно. Моё молчание воспринимается примерно никак, и учёный, то ли не дожидаясь моей реакции, то ли всё-таки что-то увидев, отвечает:       – Дама пережила передозировку пятипроцентным раствором айкезии, обычно использующегося в медицине, и мы тогда думали, что это чудо! Но позже выяснилось, что ваша группа более-менее спокойно переносит такие дозы в целом, и в её случае угрозы для жизни на самом деле не было. Тебе же влили шестикратную дозу экстракта, который мы разработали немного позднее удобства ради – и то, шестикратной мы её отмеряем от той дамы, для некоторых людей допустимый вариант может быть чуть ниже или выше. Это, считай, чистая айкезия прямо из земли, разве что лишённая примесей и некоторых производных, доля действующего вещества – почти сто процентов. Откровенно говоря, у нас не было возможности должным образом протестировать, насколько вы в самом деле устойчивы к таким передозировкам, – за всё время, изучив восемь тысяч сто девяносто два досье, нам удалось найти только девять подходящих кандидатур, включая тебя, и, сам понимаешь, не сильно хотели вас калечить, – так что мы могли только предположить, что будет с тобой, но были уверены, что ты очень сильно пострадаешь.       Восхитительно. Он фактически расписывается в их же беспомощности. Тоже мне, учёные. И говорит это с таким спокойствием! Поверить не могу...       Из моей груди вырывается вздох раздражения, что не укрывается от ушей этого посланника дьявола, и тот спешно продолжает:       – То, что случилось – это просто ужасное недоразумение, и, конечно же, результат исключительно нашей безалаберности. Я обещаю, мы примем соответствующие меры, чтобы такого больше не повторилось. Мы приложили все усилия, чтобы облегчить твоё… состояние, и, в общем-то, достигли некоторых результатов, но, должен признать, ты – это нечто. После таких ран, ни разу ещё не принимав вещество, так вот это пережить… не так уж гладко, конечно, но ты сейчас в полном порядке! Я верю, что уже через пару дней мы тебя и выпустим. У других даже при сравнительно небольших передозировках случались крайне неприятные последствия. А уж какой была фаза ярости… Мы боялись, что даже усиленные стены рухнут. В той комнате, где ты очнулся, места живого не осталось – мебель просто в щепки, и дверь едва не выбил, и ещё и так долго… Право, мы были уверены, что нам наступит конец! Никто никогда не демонстрировал такой силы!       Меня это едва ли впечатляет. Напротив, мне тошно слушать эти нелепые похвалы, и я начинаю думать, что лучше бы не оправдал их надежд. Умер бы и умер. А теперь…       Остаётся только радоваться, что я вроде пока не стал монстром.       Монстр.       – Что с тем уродцем? – тихо спрашиваю я, не уверенный, что хочу знать ответ.       Кажется, этот вопрос неприятен не только мне. Юноша темнеет в лице и хмурит брови, но всё-таки отвечает – честность, уровень которой граничит с безрассудством, начинает меня удивлять:       – Результат наших ошибок. Попытка ускорить процесс исследования. У айкезии есть ещё один неприятный эффект, отчасти сравнимый с последствиями длительного приёма какого-нибудь наркотика, однако, скорее с обратной стороны. С каждым новым приёмом дурмана из-за степени привыкания каждый раз тебе нужно брать всё больше и больше, чтобы достигнуть того же уровня удовольствия, что ты получал при первой дозе. Здесь же иначе. С каждым новым приёмом экстракта доза, необходимая для достижения эффекта, становится всё меньше и меньше – это связано с тем, что… айкезия не выводится из организма до конца. Она реагирует с кровью, изменяя её состав, и мы пока не нашли способ повернуть этот процесс вспять. В случае с этим, как ты его называешь, уродцем, мы просто не знали, что такое может случиться. Во время одного из экспериментов регенерация пошла не по плану, и сформировались эти ужасные опухоли – результат неконтролируемого деления клеток. Более того… он просто не очнулся.       – Бред.       – Прошу прощения, неправильно выразился. Не вышел из фазы ярости. Не лёг спать. Ярость далеко не такая ударная, и вернулась какая-то часть сознания. Он может говорить, может воспринимать команды и обычно беспрекословно выполняет их – однако, в этот раз он переиграл всех нас, и сумел обойти команду «не душить» таким вот изощрённым методом, украв экстракт ещё в лаборатории, сумев скрыть этот факт от нас, ещё и вколов его тебе. Говорить, правда, никак не хочет, и поведение обычно достаточно примитивно. Одной из задач исследования мы ставим как раз поиск возможности вернуть ему прежний облик, и, прежде всего, сознание. И, да, не бойся, мы на ошибках учимся – тебя никто до такого состояния, конечно же, не доведёт.       Я опять фыркаю.       – Понимаю твой скепсис. Надеюсь, смогу доказать обратное. Ладно. Подводя итог: айкезия делает человека сильнее, но у неё есть побочные эффекты, от которых мы хотим избавиться…       – Подводя итог: вам нужно живое оружие, – я не удерживаюсь от едкого замечания. – И заказчики наверняка из тех, кому нужны силовые методы решения проблем. Набор подходящих лиц ограничен, потому вы и ловите неудачников вроде меня, пытаясь завлечь деньгами и не терпя отказа. Я прав?       Я бью не в бровь, а в глаз. Я понимаю примерно, к чему все эти попытки ходить вокруг да около. Зачем бы ещё им играться с опасными дозировками и вечным риском умереть во время буйства кого-то из таких вот монстров, которых они выращивают?       Учёный удивлённо моргает – видимо, не ждал такого ответа. Потом опять поражает меня своей открытостью:       – Да. Грубо выразился, но да. Мы всё-таки честны с теми, кого нанимаем. Да, мы из-за некоторых условий вынуждены… скажем так, вести не очень дружелюбный диалог, но стараемся наградить за столь ценное участие в экспериментах. Я, признаться, не был согласен с тем, чтобы врать тебе, но лидер не дал мне и слова вставить. Уверен, я смог бы попробовать добиться твоего расположения, ибо вижу, что ты уж очень не любишь лапшу на ушах. Так что, поможешь нам?       Я вдруг захожусь смехом и кашлем одновременно:       – Прости… прости… тебе может показаться… что я умираю… но это я так смеюсь, ха-ха... правда… ты так… спрашиваешь… будто бы у меня есть выбор… ха-ха-ха…       – Выбор есть всегда. И хватит издеваться над собой, не смейся так, остынь! Попей воды! Например, если ты согласишься, то, когда тебе станет лучше, ты сможешь покинуть стены нашего центра и поселиться там, где для тебя уже приготовлена квартира. Мы будем сообщать, когда нам будет требоваться твоя помощь. Плюс, я готов помочь тебе с прочтением условий контракта и их корректировкой – не стесняйся сейчас заламывать цену повыше, наш главный наверняка в смятении из-за этого ужасного случая, и подпишет что угодно, лишь бы ты был немного благосклоннее. А не согласишься… ну, этого я не хотел бы. Придётся оставить тебя на территории комплекса и существенно ограничить в передвижении, и не факт, спросят ли ещё раз, хочешь ли ты таки подписать контракт.       Я ненадолго задумываюсь.       Малец отчасти прав. По крайней мере, имея возможность находиться на воле, я могу попробовать сбежать. Упрямясь и не идя вообще ни на какой контакт, я усложню себе эту задачу в сотни раз.       – Допустим, я сделаю вид, что у меня и правда есть выбор, и скажу тебе, что я согласен.       – Восхитительно! – молодой учёный аж хлопает в ладоши, что заставляет меня вздрогнуть. – Ты только подумай ещё, не спеши с ответом.       – Что тут думать?       – Э-э… ну, условия контракта прочесть хотя бы и попробовать выпросить что получше. Но это ладно, это и правда можно позже уточнить. Я думаю, тебе нужно полежать, ты как-то совсем побледнел.       Юноша подходит к моей кровати, отодвигает прикроватный стол, недовольно цокая языком на недопитые чай и бульон, и садится обратно:       – Приляг, отдохни, – повторяет он. – Ты только очнулся, в конце концов. Надеюсь, первичное любопытство я удовлетворил, а там как-то ещё много чего интересного расскажу. Пока мне тебя развлечь больше нечем, но могу попросить радио, книги или что-то ещё, чем ты коротаешь свой досуг.       Мне его общество начинает надоедать. Голова опять тяжелеет, я следую его предложению и укладываю своё деревянное тело на постель. От моего взгляда не ускользает тот факт, что он дёрнулся поправить одеяло и подушку, но в последний момент передумал.       – Я собираюсь ночевать в центре, – говорит учёный, – так что, в случае чего, можешь не стесняться и воспользоваться телефоном, набрать «один-пять-шесть-два» – это внутренний номер комнаты отдыха, где я планирую остаться. Есть ещё номер «один-один-один» – экстренный вызов дежурным врачам, если станет плохо или срочно что понадобится – еда и вода в том числе. За досугом лучше звони мне, ибо они ребята нервные, могут и разозлиться. Да и за едой тоже, чтобы их лишний раз не беспокоить. Я, пожалуй, подвину его поближе, чтобы тебе не нужно было подниматься, – и сразу же подрывается и подтаскивает столик с телефоном ко мне, едва не обрывая один из проводов. – Мне уйти?       – Уйти, – я запомнил примерно ничего из того, что он там щебетал. Мне хочется только одного – остаться в одиночестве.       – Хорошо! Памятка с номерами на столике под телефоном. Звони, если что, – он стучит пару раз по металлической поверхности, затем, потоптавшись и, видимо, на что-то надеясь, но не получив желаемого, вздыхает и уходит прочь, на сей раз таки закрыв меня на замок снаружи.       Дождавшись, пока шаги стихнут вдали, я тихо вздыхаю и закрываю лицо руками.       Мне невероятно плохо, но у меня нет сил плакать. И даже так мне приятно просто не видеть этот мир и иметь возможность внутренне посетовать на свою незавидную судьбу в тишине. Так становится немного легче.       Я пытаюсь тщательно всё обдумать, но ничего не получается – мозг, слишком перегруженный информацией, уходит в тяжёлую дрёму.