Охвачен пламенем, но всё ещё живой

Солнце лениво заползало за острую линию горизонта, и оранжевый свет из его лопнувшей золотой скорлупы растекался ровно по верхушкам всего сущего. Трухлявые деревья без листвы, с обугленными краями и зияющими дырами в самой середине, впитывали нежное закатное тепло остроконечными ветвями, ветер доносил остатки ласки к тёмно-зелёной траве, танцующей в такт заполошному сердцебиению, а яркие цвета небосвода, горящего всеми оттенками затухающего пламени, отражались в глазах смотрящего с примесью глубокой печали. Безночный город медленно погружался в сумрак, пробирающий до костей своей свежестью. Стремительно гасли цвета, сливаясь в единые синие кляксы, вспыхивали то тут, то там факелы, молчала природа, отдавая дань павшему герою. Ночь уже разворачивала дрожащими руками звёздное покрывало, чтобы накрыть им руины некогда величественного города, облака растворялись, туманным паром опускаясь на озябшую землю. Бессмысленное самопожертвование. Было ли оно ради искупления грехов или же ради успокоения собственных прихотей — узнать больше не удастся. Вэй Усянь, не выдержав и пятнадцати ударов дисциплинарным кнутом, потерял сознание, чтобы облегчить своё наказание. По завершению, со слов очевидцев происходящего, от него осталась лишь горстка перемолотого мяса и выломанных костей, призывно торчащих из окровавленной лужи. Сильный и гордый заклинатель, свысока оценивающий всех остальных, овладевший тьмой, создавший запрещённое искусство демонического самосовершенствования, закончил свою короткую жизнь с позором, добровольно сдавшись в загребущие руки, тут же обхватившие его горло. Цзинь Гуаншань стоял, не в силах сдержать победной ухмылки, украшающей его лицо. Кланы заклинателей собрались этим вечером, чтобы почтить память павших в кровопролитной битве против Вэнь Жоханя и чтобы развеять по ветру прах второго злодея, сразу же решившего занять его место. — Да прольётся это вино за тех, кто положил свою жизнь ради великой цели! — выкрикнул Глава Ордена Цзинь, поднимая руку, держащую чарку. — Да! — проскандировали ему в ответ собравшиеся заклинатели. — Сегодня, в этот памятный день, мы собрались не только почтить память павших соратников, мы собрались, чтобы развеять прах Старейшины Илина, Вэй Усяня! — голосил Гуаншань, переворачивая чарку. Вино пролилось на землю, окрашивая её терпким запахом алкоголя, растеклось лужами, чтобы ластиться к ногам заклинателей, аки жаждущая внимания кошка. Лань Ванцзи держал чарку, не чувствуя своих пальцев. В его душе был ураган, яростно бушующий и с силой бьющийся о грудную клетку, а рука рефлекторно хотела бросить на каменный пол всё лишнее и сжать в кулаке беснующееся сердце. Он ненавидел себя в тот момент, когда прах Вэй Усяня поднялся в воздух, чтобы тут же быть сметённым приветливым ночным ветерком с пропитанной алкоголем земли. Он хотел встать перед этими извергами, называющими себя правосудием, хотел выкрикнуть им в лицо всё, что думает о методах вершения суда. Как же ему хотелось кричать. Но вместо душераздирающего вопля, которого он не мог себе позволить, Лань Ванцзи лишь крепче стиснул скрипящие зубы и расслабил пальцы, позволяя чарке выпасть из рук и разбиться о твердь под ногами с громким треском разлетающихся осколков. Точно так же разлетались сейчас его сердце и душа, все его мысли, бесполезно мечущиеся внутри черепной коробки, как птицы, отчаянно желающие свободы. Второй нефрит не знал, кого ненавидел больше: людей — провозгласивших себя добром, надевших себе на голову корону из власти и мнимого благородства, позволяющую творить беззаконие по своему усмотрению и играть чужими жизнями так, словно они ничего не значат; Вэй Усяня — преступно невосприимчивого к их жестокости, идущего по пути тьмы, но являющегося более чистым и праведным, чем эта скверна, собравшаяся сегодня, чтобы отпраздновать его смерть; или же самого себя — такого слепого и, в конечном итоге, пострадавшего от своего же бездействия. В его холодной душе, едва начинающей оттаивать от палящего, но нежного солнечного света, с гибелью драгоценного светила, наряду с отчаянием поселилась невиданная доселе злоба. Лань Ванцзи желал своими собственными руками стереть самодовольную улыбку с лица Цзинь Гуаншаня, схватить его за горло, чтобы почувствовать кожей ладони, как неистово бьётся пульс, а потом впитать в себя ощущение ломающихся шейных позвонков и уползающей жизни. Представить это было так просто: он уже неоднократно убивал на войне, ибо если хочешь жить, то от этого некуда было сбежать. Золотые глаза потемнели от накапливающейся в душе хозяина ярости, а потом зацепились за сиреневые одежды с символом лотоса. Цзян Ваньинь, находящийся неподалёку, сжимал кулаки и стоял с выражением столь пустым, словно только сейчас, когда его названный брат был мёртв, до него дошла вся серьёзная необратимость происходящего. Лань Ванцзи ничего не мог сделать тогда, когда Вэй Усянь пришёл принять приговор, потому что он не был Главой клана, и если его старший брат не выступил, чтобы оспорить решение, то и его голос ничего не значил. К тому же, посмей он тогда полезть в драку — его действия можно было бы считать целенаправленным началом конфликта с другим орденом, вызовом, поводом для новой войны, и от этого становилось только более гадко на душе. Быть беспомощным оказалось чересчур отвратительно. Но… У Цзян Ваньиня была сила. Он — Глава ордена Цзян, и пусть Вэй Ин больше не был его членом, неужели защита обошлась бы хозяину Пристани Лотоса в бо́льшую цену, чем гибель того, кто всегда поддерживал его во всём? В тот день на лице Ваньиня была чётко написана ненависть и отвращение. Когда его названного брата вели на добровольную казнь, Цзян Чэн безразлично доставал из ладони осколки от разбитой чашки, будто его временная боль была куда важнее смерти близкого человека. Лань Ванцзи пришёл на место исполнения приговора, игнорируя ветер и дождь, но к тому времени, когда он смог незаметно выбраться из главной залы башни Золотого Карпа, уже было слишком поздно. Его встретила огромная лужа грязно-бордовой крови с ошмётками ещё тёплой кожи, глубокие следы от ладоней и уже порядком размытый отпечаток чужого тела. Наказание было завершено, а труп Вэй Усяня уже наверняка предавали огню в топке, будто он больной домашний скот, не заслуживающий достойного погребения. Так почему Цзян Ваньинь, даже не попытавшийся изменить или отменить наказание тёмного заклинателя, теперь выглядит так, словно сожалеет о своём молчании, словно в его душе тот же ливень и молния бьёт так больно, как было больно Вэй Усяню от ударов дисциплинарным кнутом? Не он ли отвернулся от названного брата, когда тот больше остальных нуждался в помощи, не он ли собственными глазами видел, каких людей пытался защитить тёмный заклинатель, и не он ли смотрел, как Вэй Усянь, смирившийся и обнажённый в своём принятии, открыто стоял перед колючими взорами, принимая их ненависть? В Вэй Усяне было так много всего. За глянцевой загорелой кожей лица скрывалась титановая упёртость, самоотдача и привязанность, а за красивой внешностью таилась огромная сложная сила, которая подчинилась ему одному. Он был гением, первооткрывателем, пугающим общество своим самоуверенным чувством справедливости и неизменным желанием спасти всех, даже если спасение это будет ему в ущерб. И даже когда тёмный заклинатель ушёл в затвор, чтобы его оставили в покое, никто не пожелал слушать. Готовый вырваться крик царапает острыми ногтями заднюю стенку горла, но Лань Ванцзи глотает его. Это всего лишь нелепый порыв, проявление собственной слабости. Слабости, которую он не может себе позволить. Вэй Усянь был силён до самого конца, и пока память о нём ещё так свежа. Даже если Лань Ванцзи будет последним человеком, не верящим в злорадные слухи, он будет лелеять ту яркую улыбку, способную затмить само солнце, и то обещание, которое он дал в пещере Черепахи-Губительницы. Он будет нести добро, защищать всех этих проклятых людей и побеждать нечисть, потому что Вэй Ин бы никогда не отвернулся от них. *** В ушах стоял ровный шум, а по всему телу гудела боль. Веки казались свинцовыми, и на желание распахнуться только мелко подрагивали, совершенно игнорируя приказы мозга. Липкий и смердящий холод вырос откуда-то снизу, обласкал ноги, пополз выше, чтобы раствориться на горящей поверхности спины. Дыхание выходило свистящим и трудным, словно каждая мышца сопротивлялась такому простому движению, как опускание и поднимание грудной клетки. Пот вперемешку с грязью пропитал волосы, и теперь гладил оголённые участки кожи, намереваясь добраться обратно к своему дому — к земле. Напряжение в теле было мощным, точно давил на него многотонный валун, а жар был обжигающим. Непослушные, непонятные пряди прилипли ко лбу и к вискам, впившись страстным поцелуем везде, где могли достать. Голова была мутной. Вэй Усянь чувствовал, что стоял коленопреклонный, и каменный пол под ногами был жёстким и грубым, а его руки были занесены высоко над головой и скованы чем-то ледяным и тяжёлым. Мороз, ползущий по обнажённым участкам кожи, терпко впивался своими клыками в мышцы, вызывая желание уйти от этого неприятного призрачного касания. Тёмный заклинатель дёрнулся пару раз на пробу, но боль ошпарила одновременно и запястья, и спину, почти заставив вскрикнуть от неожиданной остроты. Если загробный мир в самом деле был таким, то боги действительно оказались жестокими. Но… Насколько он помнил из нескончаемых стенаний душ, то боль и прочие чувства уходят вместе со смертью, оставляя о себе только колючую память, а значит, Вэй Усянь должен помнить лишь об ударах дисциплинарным кнутом. Боль на запястьях новая, и её не было, когда он принимал наказание. Серые стеклянные глаза медленно распахиваются с третьей попытки. Первым, что видит Вэй Усянь, когда проясняет зрение, являются его волосы. Его остриженные волосы. Длинные скрученные пряди валяются по всему холодному полу, как ядовитые кобры, душащие свою добычу, а чуть поодаль виднеется отблеск ножа, видимо того, которым их небрежно отрезали. Короткие огрызки волос колют открытую шею, а чёлка царапает лоб, да с такой насмешкой, мол, погляди, неужели ты рассчитывал на избавление в виде смерти? Конечно же, нет. Как он мог помыслить, что всё закончится настолько просто? Вэй Усянь отчётливо чувствует расползающееся по жаркой коже противное унижение. Он пришёл с повинной, чтобы оградить своих людей от гнева заклинательского мира, потому что они не были виновны в его злодеяниях, но кланы не могут насытиться его страданиями за один раз, хорошенько не распробовав приторный вкус мести, во рту ощущающийся оскоминой. Этим показным благодетелям непременно нужно выстегать его больше сотни раз, подчинить, пытать, пока рассудок не откажется от измождённого тела. — Так вот… Какое оно… Настоящее… Правосудие… — хрипит Вэй Усянь и сплёвывает кровь, заменившую ему слюну. — Что ты там бормочешь?! — раздаётся сзади противный раздражённый голос. Вэй Усянь смутно узнаёт его, хоть и чувствует незнакомым. — Уже очнулся? Перед глазами мелькает клочок золотых одеяний, а потом спину вновь обжигает непередаваемой болью. Вэй Усянь вскрикивает, не способный удержать возглас боли в глубине горла. Новое ползущее ощущение появляется из открытой раны, пульсирующее в такт заполошному пульсу в артериях, порванная кожа такая обжигающе горячая, что кажется ледяной, как и неконтролируемые слёзы, собирающиеся в уголках глаз. Тёмный заклинатель дёргается, но тяжёлые оковы на руках крепко удерживают его на месте, позволяя трепыхающемуся телу болтаться в воздухе. — Ублюдок! — обращается к тёмному заклинателю Цзинь Цзысюнь. — Из-за тебя я оказался заперт в этом паршивом подземелье! Но у меня хотя бы есть игрушка, чтобы скоротать время, а? — Подземелье? — шелестит Вэй Усянь так тихо, что невозможно разобрать ни буквы. Он ни разу не видел тюремных катакомб башни Золотого Карпа, так что в них его поместили или в какое-либо другое забытое место — сказать сложно. Вэй Усянь слегка приподнимает голову, чтобы осмотреться получше, и Цзысюнь, воспользовавшись моментом, защёлкивает на его горле металлический ошейник. Тёмный заклинатель кашляет, наполняя лёгкие жжением, а рот — характерным привкусом крови, которая, казалось, пропитала всё вокруг своим цветом и запахом. Слабость в теле от огромной кровопотери чувствуется такой сильной, что потерять сознание вновь можно от собственного короткого и неглубокого дыхания. Четыре каменные стены около десяти метров в длину и пяти в высоту, плотно приставлены друг к другу, в конце карцера есть тяжёлая, на вид, дубовая дверь с громоздким замком, в другой стороне от двери стоит массивный широкий стол с одной-единственной керосиновой лампой, освещающей скудное убранство вокруг, на продроглом полу всюду виднеется кровь — от самого входа — и ошмётки наскоро срезанных тёмных волос. Ко всему прочему — здесь нет ни крохотной дыры в стене, ни окна, чтобы нельзя было определить время в сутках. Вэй Усянь готов поклясться, что его пещера Фумо выглядела более приветливой, когда он впервые вошёл в неё, чем это помещение. — Послушай сюда, — появляется в поле зрения плоских серых глаз Цзинь Цзысюнь. — Раз уж я оказался здесь, — он хватает Вэй Усяня за волосы и кривит губы в мерзкой ухмылке, — то будь добр составить мне компанию. — Компанию?.. — выговаривает Вэй Усянь, прилагая всю оставшуюся силу, чтобы поддерживать уплывающее сознание и заставлять двигаться одеревеневший рот. Он толком не понимает, что происходит. — Проваливай… Лицо Цзысюня багровеет от вскипевшей в нём злости, он откидывает голову тёмного заклинателя назад настолько, что ошейник натягивается и начинает впиваться в кожу, а потом бьёт его свободной рукой в грудь. Вэй Усянь сдерживает резкий порыв невыносимого кашля, сгибаясь вперёд, едва удерживающие руки отпускают его, но от столь резкого движения разорванная кожа расходится на спине, причиняя ответную боль, а оковы на запястьях царапают их до крови. — Смеешь огрызаться? Безродная псина, — говорит Цзысюнь и немного наклоняется, чтобы быть с тёмным заклинателем на одном уровне. Тёмный заклинатель чувствует, как знакомый гнев поднимается откуда-то из живота. Извечные размноженные голоса тьмы сладко шепчут ему не сдерживать свою злость, и ослабленный болью мозг не находит причин отказывать себе в ответной издёвке. Вэй Усянь плюёт кровью, смешанной со слюной, в лицо Цзинь Цзысюня и улыбается так пакостно, демонстрируя свои ровные красные зубы, так широко, как только может сейчас улыбнуться. Болевой шок немного размывает разум, так что вспомнить о том, зачем он здесь и почему — выходит не сразу. Вэй Усянь знает только, что оказался здесь не для того, чтобы выслушивать оскорбления от этого придурка. Он пришёл, ожидая честного суда ради благополучия Вэней, и раз события сложились так, как сложились, то терпеть подобное не в его характере. Пусть он непременно заслуживает каждое гневное слово, брошенное в его сторону, каждую каплю крови, вытекшую из разорванной мышцы на спине, каждый волос, позорно упавший с его головы, он не будет смирно принимать оплеухи от трусливой скотины, из-за которой он здесь и оказался. Не полезь тогда Цзысюнь со своей местью за идиотское проклятье, которое Вэй Усянь даже не накладывал… Проклятье «Тысячи язв и сотни дыр»… — Почему… Ты здесь? — спрашивает Вэй Усянь, вглядываясь в золотые мантии так, будто таким образом сможет обрести способность видеть то, что под ними. — Потому что ты не сдох во время наказания, — Цзысюнь вытирает испачканную щеку, брезгливо бросая испачканный платок на грязный пол. В этот раз удар приходится Вэй Усяню по лицу, да такой силы, что кости трещат. Тёмный заклинатель крепче сжимает зубы, не позволяя ещё одному позорному крику покинуть рот. Раз уж его смерть будет настолько жалкой и постыдной, то он хотя бы постарается принять её с достоинством. *** Собрание кланов заклинателей завершилось только когда рассветные лучи уже лукаво разбредались по небу. Чёрное тоскливое небо постепенно светлело, звёздные крохотные точки смазывались, и тёмная непроглядная синь сменялась голубизной. Медленно, так медленно утонула в тумане трава, опавшая листва с обнажённых деревьев наполнилась сладкой росой и прикрыла у подножия сырую кору. Казалось, что можно наклониться к этому туману, взять его в ладонь, как быструю воду из ручья или как пепел, вдохнуть в себя все его жидкие чувства и самому стать туманом. Самому укрыть недолговечным одеялом траву, самому покачнуть усохшие листья, впитаться в них и погладить хрупкими пальцами ребристую кору деревьев. И что для этого нужно? Спуститься с площади, с которой отчётливо виден весь Безночный город, степенно преодолеть многочисленные ступени да шагнуть в этот белый дымчатый омут. Что угодно, лишь бы не чувствовать эту боль. Солёные слёзы на губах совершенно не похожи на вкус утренней блестящей росы, а ласковый солнечный свет только слепит глаза. Лань Ванцзи чувствует на своём теле не только вес четырёх слоёв одеяний и оружия, но и вес бесполезности. Пусть у него не было права голоса, особенно против глав Великих Орденов, но он мог забрать Вэй Ина раньше, чем его избили до смерти, а потом сожгли. У него было столько возможностей вырвать своё сердце и осторожно вложить в чужие худые холодные руки. Возможностей уберечь от бессмысленного самопожертвования, от жестокого кнута правосудия, но… Все предостережения нефрита ограничивались одними лишь словами и уговорами. Лань Ванцзи никогда не предпринимал попыток действовать или реальной инициативы, предпочитая вместо этого верить Вэй Усяню. К чему привела его слепая вера и патологическое бездействие? К тому, что пепел самого дорогого душе человека уже развеян ветром, которому только в радость унести на своих крыльях что-нибудь. Лань Ванцзи мог бы взять Вэй Усяня за острые плечи, встряхнуть, преодолеть свою извечную немоту и спрятать его со всеми теми людьми где-нибудь там, где ничего не знают о заклинателях, о Золотых Ядрах, о Старейшине Илин. В месте, которое вряд ли найдётся в этом огромном жестоком мире. Но, ах, какова же была надежда и каковы были мечты. Волнующее томление и приятное покалывание в пальцах так внезапно сменилось вкусом кислоты и запахом разрушающегося мира. Бездействие тоже имеет последствия, и такие горькие, что никаким молоком потом невозможно напиться, никакая живая вода не сотрёт больше этот вкус, и никакое заклинание не вернёт руинам дома прежний вид. Да, восстановить его можно, по тому же плану, теми же материалами, но запах катастрофы будет висеть в нём у потолка, смешиваемых с сандаловыми благовониями. Лань Ванцзи имел множество возможностей не дать одной благородной душе погибнуть, исчезнув, как туман исчезает с восходом солнца, но так и не воспользовался ни одной из них. Сожаления в его душе и жалость к самому себе бессмысленны, ибо он сам создал себе тот мир, где больше нет яркого лукавого светила, обрекая блуждать в потёмках таких, что даже рука твоя вытянутая, облачённая в длинный и широкий белый рукав, размывается всепоглощающей чернотой. Заслужил ли он, тот, кого кличут благодетелем и праведником, с кого берут пример младшие поколения и кем гордятся старшие, такое чувство, как скорбь или печаль, если самолично позволил убить того, кто был ему тем драгоценным светилом, спасающим от непроглядных ночей? Одни только мысли о нём согревали ледяную душу и топили злосчастный лёд, да вот только… Погасло. Солнцу положено было жить долгую и насыщенную жизнь в месте, где нет порицающих злобных людей, и если бы у Ванцзи было больше сил, он бы создал такое место. Но сил не было.