Охвачен пламенем, но всё ещё живой

Светлые влажные глаза Цзян Яньли вглядывались в густой вечерний сумрак и даже не пытались удержать слёзы, градинами стекающие по щекам на мраморный пол. Её душа была охвачена горем, плотно сцепившим руки вокруг разбитого сердца. Её маленький сын недовольно буркнул что-то на своём детском языке и сразу затих, позволяя передать себя в руки служанки. Густой туманный воздух за окном танцевал в замысловатом танце под мелодичный шёпот унылого ветра, солнце уже делало оборот вокруг Земли с другой стороны, а сереющее небо будто пульсировало, стягивая рваные облака плотнее, готовясь завтра оросить дождём землю. Вдова Цзинь медленно повернулась к своему младшему брату, когда служанка вышла из комнаты, тихо прикрывая за собой дверь. Весь образ Яньли кричал о душевных терзаниях, с каждым днём всё более явственно проступающих в нежных чертах, демонстрируя то, что болит глубоко внутри, но готово выйти наружу, как гной. — Зачем ты пришёл, А-Чэн? — Хотел узнать, как ты себя чувствуешь, — ответил Ваньинь, колеблясь. На Цзян Яньли было больно смотреть: неизлечимое горе измотало её. Она была бледной, осунувшейся, с огромными синяками под красными влажными глазами, постоянно горбилась, сутулилась, словно забыла, как держать спину ровной, или словно невидимый груз на её плечах стал настолько невыносимо тяжёлым, что с хрустом ломал позвоночник. Даже её мягкая снисходительная улыбка больше не появлялась на обескровленных искусанных губах. Она с каждым днём становилась всё прозрачнее, белее, и сердце больно сжималось от мысли, что в скором времени Яньли просто растворится в сатиновом воздухе вместе с утренним тихим шёпотом. — Уже три месяца прошло, — прошептала Яньли. Подсыхающие слёзы обновили свои дорожки и упали на траурные одежды. — А-Ли, послушай, я... — Он действительно не вернётся? Уже три месяца прошло с того момента, как Вэй Усянь был казнён. В заклинательском мире царила тихая напряжённая атмосфера, но это до тех пор, пока на свет не явится новый демон, тот, которого смогут все ненавидеть и осуждать. Множество заклинателей наведывалось на Луаньцзан с надеждой уничтожить беззащитные остатки клана Вэнь, но все они были вытеснены барьером, прочно защищающим проклятые земли от чужаков. Невидимая стена с упорством одинокого воина отстаивала свои края, впитывая в себя чужой гнев и негодование, питаясь их чёрными чувствами. Через некоторое время после смерти Старейшины Илин, Великим Орденам пришли письма, в которых говорилось, что люди с Могильных Холмов отныне носят фамилию «Вэй», и если кто-то снова посмеет нарушить их покой, то может не надеяться вернуться домой живым. Иногда, проходящие мимо путники, таща свои телеги с заморским грузом, редкими дорогими специями и антиквариатом, слыхали по ту сторону стены, отделяющей мир скорби и вечной памяти о павшем защитнике, заунывный рёв мертвецов, эхом ласкающий навершия гор. Далёкие, скудные и неприветливые края теперь имели в своей пустоте некую долю враждебности, сокрытую от внимательных глаз, но ощущаемую почти физически. Свежие могилы от восставшей нечисти выглядели иначе; воздух густой, как смола, оседал на языке трупным привкусом, чтобы скрутить желудок в спазме; отчаянные крики тысяч воронов, цепляющихся своими когтями за остроконечные пики, оглушали, повторяясь с завидной регулярностью, а запах наступающей смерти стал горьким, если знать, что среди этого хаоса прячутся люди. — Прекрати горевать о нём! — вскипел Цзян Чэн, сжимая руки в кулаки и, прямо-таки, наэлектризовывая воздух вокруг себя. Цзян Яньли дёрнулась в испуге, порывисто села на кровать и закрыла заплаканное лицо руками. Её ладони тут же омылись недавними слезами, но не отпрянули, напротив — плотнее прижались к холодным щекам. — Он бросил нас! И ради кого? Ради чёртовых Вэньских псов! Он убил твоего мужа!!! — кричал Глава Ордена Цзян, не в состоянии обуздать свою ненависть. — Или ты забыла, почему мой племянник сейчас растёт без отца?! — А-Чэн! — громко выдохнула Яньли, тут же подавившись очередным всхлипом, вырвавшимся из горла. — Не вели мне молчать, сестра! Ты прекрасно знаешь, что он заслужил эту позорную жалкую смерть за всё, что сделал! — А-Чэн…— позвала Яньли так тихо, что тот вряд ли услышал её за своими криками. Громкое прерывистое рыдание раздалось в стенах комнаты, а за ним следующее, и ещё одно, и ещё… Молодая женщина уязвимо согнулась пополам, старательно сдерживая дрожь, ползающую под кожей по всему телу, но сделать ей это было, увы, не по силам. Хрустальные градины слёз лились на белые мантии траурных одеяний, затемняя их своей влагой, и не желали останавливаться до тех пор, пока не натрут чувствительные глаза до крови. Она больше не могла этого выносить. Как бы ни была крепка её любовь к семье, как бы ни пыталась она сдержать внутри всю ту боль, что причиняют ей такие жестокие слова — рано или поздно она бы достигла предела. Вэй Ин, её глупый, доверчивый, мягкосердечный и немного наивный младший брат, её А-Сянь — не мог совершить всего того зла, о котором шепчутся люди. В тот мрачный дождливый день, когда грозы гремели и молния ослепляла, она отчётливо видела в его серых глазах сожаление столь глубокое, что оно тоже дождём выливалось из тёмного заклинателя через край. Убийцы никогда не покажут такого взгляда — открытого и солёного, чудовища не будут смиренно принимать наказания, зная, что их ждёт неминуемая кончина, монстр не будет раскаиваться в содеянном и шептать тихое «прости», потому что всё человеческое ему уже чуждо. Да, извинения не вернут ей мужа, но цена таких извинений оказалась непомерно высокой. В её семье всегда хватало разногласий и ссор с лихвой, однако когда отец и матушка погибли, сердце разрывалось на части, и даже она не знала, что им теперь делать. С окончанием войны, надежда на светлое будущее воротилась, сладко хлопая обгоревшими крыльями, но… История повторяется и семья Яньли рушится, оставляя после себя горстку пепла и незатухающий в груди пожар. Они снова остались с Цзян Чэном вдвоём, но если у неё есть сын, не дающий горю полностью сомкнуть дряхлые руки, то у брата осталась лишь ненависть, пожирающая его ежеминутно. Цзян Яньли вскидывается так резко, что перед глазами темнеет и чёрные точки пляшут, отталкивает со всей оставшейся силой Цзян Чэна и выбегает прочь из своих покоев. Она бежит мимо слуг, удивлённо оглядывающихся ей вслед, мимо безразличных взглядов стражи — бежит, не разбирая дороги, до тех пор, пока крики младшего брата не стихают за спиной и в ушах не остаётся один только шум безумно колотящегося сердца. *** Вэй Усянь не знал, сколько минуло времени, потому что отследить изменения в сутках по внутренним часам он не мог даже обводя взглядом улицу, а будучи запертым в тесной комнате, в которую не попадало ни капли солнечного света, это и вовсе казалось невыполнимым. Цзинь Цзысюнь же заходил почтить тёмного заклинателя своим присутствием совершенно не имея чёткого алгоритма. Он мог прийти спустя час, а потом спустя десять часов, и как ни пытался Вэй Усянь считать минуты — он сбивался после первого же удара ферулой по незаживающей спине. Сегодня Цзысюнь оказался крайне милостив, наконец сняв с крюка онемевшие руки Вэй Усяня. Он оттащил тёмного заклинателя в угол по липкому, от густой крови, полу и бросил его там, как обезглавленную тушу свиньи. — Какой живучий, — выплюнул Цзинь Цзысюнь и ушёл прочь из комнаты. — Живучий?.. — пробормотал Вэй Усянь. Если бы не тьма, поддерживающая его тело и не желающая покидать своего непутёвого хозяина, он уже сотню раз был бы мёртв. Спина после пятнадцати ударов дисциплинарным кнутом и так представляла из себя зрелище крайне нелицеприятное, а после того, как паршивый слизень каждодневно добавлял ей одну-другую пару ударов, и вовсе превратилась в выставленные на обозрение голые мышцы. Оторванная кожа лоскутами лежала на бордовом полу, и с нового положения Вэй Усянь прекрасно видел её. Иррациональное желание дотянуться до неё и вернуть на место, будто она сможет прирасти сама, было тут же отторгнуто воспалёнными мыслями. Сознание было туманным, постоянно плыло от нескончаемой боли, но спасительное забытьё так и не наступало, чтобы хоть немного дать отдыха от страданий. Впрочем, ещё с того самого момента, как Вэй Усянь вернулся с Луаньцзан на страждущее поле войны с обузданной страшной силой, он почти не имел потребности во сне. Вэнь Цин постоянно твердила ему, что имея обратный урон от тьмы, ему нужны хороший сон и питание, но как он мог есть, если еды едва хватало людям, нуждающимся в ней больше него, и как он мог спать, коли сон не шёл… Таковой была жестокая правда о Тёмном Пути — тьма убивала его, но не давала ему умереть, словно он сам стал одной из своих бесконечных марионеток. Вэй Усянь издал тихий болезненный стон и попытался сесть. Было жарко, тело пульсировало в лихорадке, разгоняя боль по каждой клеточке, руки казались чужими, непослушными, деревянными, потому что к ним ещё не вернулся нормальный кровоток. Спустя несколько неудачных попыток, тёмный заклинатель бросил свою затею и просто перевернулся на живот, прижимаясь горячей щекой к холодному полу. Он так устал. Он просто хочет немного поспать. Тихие непрекращающиеся голоса тьмы тут же отозвались на усталость и взорвались в голове оглушающим тройным голосом. Вэй Усянь поморщился, поднимая онемевшую худую конечность, чтобы прикрыть ухо, но этот жест, стоивший ему так много усилий, не производит никакого эффекта, потому что шум находится глубоко внутри черепной коробки. Пусть место, в котором он сейчас заключён, было гораздо спокойнее Горы Мертвецов в плане обиженной энергии, — воронёные сгустки дыма всё же клубились в углах небольшой каменной комнатки, как бы принюхиваясь, чтобы медленно подползти к тёмному заклинателю. Они окружали его, невидимые для глаз неопытного обывателя и чересчур чёткие для серых плоских дисков, без особых усилий определяющих их повсюду. Входная тяжёлая дверь скрипнула, открываясь, а потом с грохотом ударилась об стену, впуская в камеру Вэй Усяня три мутные фигуры. Тёмный заклинатель немного повернул голову, позволяя руке упасть на холодный пол безвольной плетью, и постарался сфокусировать расплывчатый взгляд. Перед ним надменно и с видом победителя стоял Цзинь Гуаншань. Его рот скривился в ухмылке столь мерзкой, что пустой желудок тёмного заклинателя тут же откликнулся тошнотой. Позади Гуаншаня стоял тот странный заклинатель, постоянно высказывающий своё неверие на Совете Кланов и повторяющий манеру поведения Лань Ванцзи, и ещё Цзинь Цзысюнь, которого Вэй Усянь видел так часто, что мог угадать по одному только скрипу ботинок. — Полагаю, теперь мы сможем поговорить на темы более личные, верно, Вэй Усянь? — сказал Глава Ордена Цзинь. Сил на разговоры в тёмном заклинателе не было, поэтому он ничего не ответил, продолжая безразлично впитывать прохладу горячей кожей. До него и смысл слов доходил сквозь плотную пелену, что было не разобрать. Всё было похоже на густой подёргивающийся шум, затекающий в открытые уши. Цзинь Гуаншань наклонился к своему пленнику, поправив одежды, чтобы те не испачкались в подсыхающей крови, и схватил того за короткие грязные волосы, не забыв при этом поморщиться: — Я очень надеюсь на твоё сотрудничество. — Что… Ты хоч-чешь?.. — прошептал Вэй Усянь. С запрокинутой головой говорить было сложно, потому что горло оказалось предательски обнажено и натянуто под этим хищным собственническим взглядом. Казалось, что одно быстрое движение, и трахея сломается, порвав кожу и выставляя на обозрение онемевшие голосовые связки. — Создай для меня новое оружие, способное поднимать мертвецов. Печать или талисман — не имеет значения, но такой, чтобы был мощнее Стигийской печати, что ты так заботливо уничтожил, — сказал Гуаншань, и глаза Вэй Усяня расширились. Новую печать? Это безумие. Стигийская Тигриная печать не должна была появиться в этом мире, но на войне не выбирают средств для достижения целей, однако Вэй Усянь несёт на себе полную ответственность за то, что не уничтожил её сразу же после победы над Вэнь Жоханем. Печать помутила его разум, позволила чувствовать себя сильным, непобедимым и… И теперь он здесь: скован, жалок, беспомощен. Шицзе ненавидит его, Цзян Чэн ненавидит его, Лань Чжань ненавидит его, весь мир ненавидит его, и он тонет в этой ненависти, как в крови тех, кто пал по его вине, как в собственной крови. Даже если он выберется из этой темницы живым — где ему будет место? Создание второго такого артефакта, ещё и для человека с дурными намерениями, будет означать лишь одно — порабощение всего заклинательского мира, конец спокойной размеренной жизни и становление господства мёртвых над живыми. Он ни за что не пойдёт на такое. — Нет, — отрезает Вэй Усянь. — Вероятно, мы друг друга не поняли, — улыбается пленнику Гуаншань. Цзинь Цзысюнь, которого тёмный заклинатель будто видит впервые, выходит из-за спины Главы Ордена Цзинь, и по его внешнему виду Вэй Усянь понимает — с ним не будут церемониться. Огромный увесистый нож оказывается в руке того странного заклинателя в белом, который выглядит едва ли старше самого Вэй Усяня. Цзысюнь с наслаждением передаёт пыточный инвентарь своему товарищу, готовый лицезреть очередное насилие. В лице человека, которому вручили холодный металл, выражение уверенности, будто он уже достаточно обучен искусству убийства и пыток, о чём говорят ещё его глаза с хищным резким взглядом, его руки, уверенно держащие большой мясницкий нож. Ни следа от прежней искусственной отстранённости, походящей на Второго нефрита. Всё происходит мгновенно: тупая сторона ножа с силой опускается на ногу тёмного заклинателя ниже колена, и всё, что он может слышать в тот момент, — это звук собственных ломающихся костей. Позорный булькающий звук вырывается изнутри, как и застой дурной крови, вновь разукрашивая каменный пол свежими багровыми пятнами. — Тебе лучше поступать как велят, Вэй Усянь, — говорит недо-Лань Ванцзи, почувствовав силу власти. Тёмный заклинатель смеётся. Громкий, безумный хохот разносится эхом по пустому пространству тюремной комнаты, делая его ещё более жутким, что даже Гуаншань немного поводит плечами, так ему некомфортно. Человек с разорванной спиной, обрезанными волосами и только что сломанной ногой не должен так смеяться, но откуда им знать, какие ужасы видел и чувствовал Вэй Усянь тогда, когда, не успев отойти от операции по пересадке Золотого Ядра, оказался сброшен с Луаньцзан в самую гущу смерти. Чего ему бояться? Есть ли смысл идти на поводу этих беспомощных червей, если у него нет больше ни цели, ни прав, ни семьи, только жгучая пустота и отвратительная скованная свобода от всего мирского? Вэй Усянь опирается на негнущиеся руки, отрывая свой липкий торс от земли, но не садится, оставаясь на коленях в позе упыря, готового броситься на свою обездвиженную жертву, чтобы впиться ей в нежное горло или одним укусом отгрызть лицо. Чёлка закрывает глаза тёмного заклинателя, но не скрывает яростного красного свечения, такого ледяного, будто все они насекомые перед ним, не более, свежая алая кровь стекает по его подбородку с противным «кап», а истончившиеся скулы выглядят сейчас не болезненно, а скорее пугающе. Густой неподдельный страх расползается по разуму Цзинь Гуаншаня, потому что Вэнь Жохань и рядом не стоял с этим человеком. Сейчас все они смотрят на образ истинного демона. Нет в его окровавленном теле ни слабости от ран, ни того съёжившегося обречённого мученика, добровольно идущего на смертную казнь. Есть только сила, тонкими дымными паутинами вырывающаяся, только упёртость, граничащая с безрассудством, и свобода, не сдерживающая желание убивать, так долго внутри хранимое, но окрепшее, что никакие цепи, никакие оковы его не сдержат. Вот она, секундная перемена. — Я сказал, — прорычал Вэй Усянь, — нет! Тьма, видимыми щупальцами, выросла из-под ног присутствующих и обвилась вокруг них, лишая шанса на побег. Вэй Усянь не мог допустить повторения своих ошибок, поэтому и печать создавать не собирался, но его утомлённое сознание плыло далеко на грани, едва имея связь с этим миром, и хоть слова выходили чёткими, тело подчинилось низменным инстинктам. Гуаншань хотел повелевать запрещённым, доставать мертвецов из могил и нести смерть и разрушения, то есть был угрозой, а что нужно сделать с угрозой? Уничтожить. — Да ты действительно чудовище! — восторженно воскликнул Гуаншань, взмахнув позолоченным веером. — Но знаешь, было бы так скучно убивать твою сестру и её четырёхмесячного сына, так что тебе лучше быть послушным. — Шицзе? — оторопел Вэй Усянь, мигом позабыв обо всём остальном. — Не смей прикасаться к ней своими грязными руками, ублюдок! Су Шэ присел на корточки и оскалился, приставив лезвие к горлу тёмного заклинателя: — Тогда, делай как говорят. *** Насколько Вэй Усянь понимал, прошло уже больше месяца, потому что нога срослась. Пусть он и вправил её как мог, кость не до конца встала на место, и теперь при каждом малейшем давлении на неё вызывала тупую пульсирующую боль. Он не был удивлён такому исходу, ведь рассчитывать на надлежащую помощь лекарей было бы глупо. Он — пленник у людей без чести и совести, так что обращение получает здесь соответственное. Спустя время Су Шэ перестал захаживать в его темницу и подвергать Вэй Усяня различным издевательствам, зато появился другой мальчишка, более опасный и ловкий. Он был зверем, совершенно поехавшим головой, и единственное, что его интересовало — это методы и способы причинения боли, чужие страдания, громкие и стыдливые. Вэй Усянь не хотел бы связываться с ним даже будучи в полном порядке, но, увы, его здесь не спрашивали. Тёмный заклинатель опёрся всем весом на здоровую ногу и трость, которая и тростью-то не была, и попытался встать. Цзинь Цзысюнь просто швырнул в него трухлявую палку и удалился, оставляя со своими проблемами наедине. Он был здесь чем-то вроде надзирателя, хотя наружу, как было заметно, ему тоже выходить не позволялось, в отличие от того мальчишки, что частенько захаживал и с хищным оскалом интересовался, как себя чувствует его конечность. Несколько раз от него поступало предложение о помощи, как ни странно. Сюэ Ян говорил, что уже выучил все тайные входы и выходы из темницы, поэтому без труда сможет вывести тёмного заклинателя отсюда, но взамен тот должен взять его в ученики и обучить тёмному искусству. Вэй Усянь на такое щедрое предложение категорично отмалчивался, чем выводил мальчишку, не привыкшего к отказам, из себя. — Даже если ты хочешь быть запертым здесь, Вэй Усянь, я могу заставить тебя обучать меня и ты ничего мне не сделаешь, — он многозначительно намекал, что жизнь молодой госпожи Цзинь и её сына находится в его руках. — Ты не тронешь их, — впервые за месяц заговорил Вэй Усянь, и не узнал собственного голоса. Он был хриплым, тяжёлым и скрипучим, как у столетнего старика, уставшего от длительной жизни, полной испытаний. Не было в нём больше отклика той задорной звонкости, того ребяческого веселья, звенящего сотней маленьких серебряных колокольчиков с резьбой лотоса, — была только усталость, порой сменяющаяся жестокостью. Вэй Усянь с каждым днём терял себя, и это было необратимо. — И что же мне сделает Великий Старейшина Илин? — спросил Сюэ Ян без злости, а с восторженным любопытством. — Ты слаб, беспомощен, лишён оружия и надежды. Не думай, что твой жалкий вид смутит меня, просто интересно, как ты поступишь, если однажды я притащу её обезглавленное бездыханное тело. Вэй Усянь поднял голову. Грязные липкие волосы были заброшены назад, худощавость и болезненность в чертах лица виднелась с каждым днём всё сильнее, но не это было главным в его виде. Плоские стеклянные глаза серого грязного цвета упёрлись в Сюэ Яна, но смотрели не на него, а глубоко внутрь, отчего мальчишка едва подавил в себе желание дёрнуться от внезапного и нелогичного ужаса, ошпарившего его разум. — Убью, — сказал тёмный заклинатель и отвернулся. Сюэ Ян тогда поджал губы и выскочил из камеры, будто ошпаренный. Он не заходил к нему больше недели, отдавая эту роль Цзинь Цзысюню или даже Су Шэ. Что ж, Вэй Усяню уже было плевать на того, кто будет издеваться над ним, ведь результат всегда оставался одинаковым. Но, видимо, тот случай задел что-то в Сюэ Яне, что в следующий раз он пришёл с подарком. Вэй Усянь сел за стол, уставившись на разбросанную бумагу, которую ему предоставили для сотворения нового зла, и которая пока что была исписана всяким нелогичным и неработающим бредом. Дверь отворилась, позволяя Сюэ Яну войти, и тут же захлопнулась. На очередные бессмысленные листки опустилась заколка: маленькая, неумелая, с кривым лотосовым цветком и потемневшим от времени серебряным камнем в сердцевине. Эту заколку Вэй Усянь сделал для Яньли ещё когда они были детьми, кажется, что ему тогда было не больше десяти лет, и шицзе хранила её, надёжно укрывая от других, и постоянно носила с собой, будто никакие сокровища не могли заменить ей этот крохотный кусочек воспоминаний. — Что ты... — не успел договорить тёмный заклинатель. — Что такое? Не нравится мой подарочек? Ах, я ведь так старался достать его у ничего не подозревающей спящей вдовы Цзинь из рукава, — драматично схватился за голову Сюэ Ян. Что-то в Вэй Усяне сломалось, стоило только представить, с какой лёгкостью этот безумный мальчишка мог прикончить его сестру. Ослабленный и безоружный, тёмный заклинатель и в подмётки сейчас не годился этому чудовищному ребёнку, но ярость, как пелена, застелившая очи, дала ему столько сил, что хватило с избытком. Вэй Усянь в одно движение приблизился к Сюэ Яну и, повалив того на пол, прорычал в лицо: — Я предупреждал тебя. Холодные костлявые пальцы вмиг оказались на нежной шее и сдавили её тисками, но мальчишка был не так прост и, перебарывая удушение, всадил маленький нож Вэй Усяню в бедро. Тот даже бровью не повёл, не зашипел, как бывает, когда холодное лезвие вонзается в плоть, да и руки его не дрогнули, лишь сильнее сжавшись. Так бы и придушил, если бы не Цзинь Цзысюнь, так не вовремя явившийся на подмогу. — В… Следующий раз… — откашливался Сюэ Ян, впитывая в себя спасительный воздух. — Следующего раза не будет, — отрезал Вэй Усянь, вытаскивая нож из бедра и перематывая кровоточащую рану обрывком своего ханьфу. Состояние аффекта почти сошло, но боль так и не появлялась. Да и кровь из раны лилась чёрная, больше напоминающая гниль или смолу, совсем как в свежих телах мертвецов, но Вэй Усянь не обратил на это внимание. Нож у него забрали, вновь сковали цепями руки и оставили висеть так на трое суток. «Ты погибнешь», — вдруг произнесла, одному ему слышная, тьма голосом Лань Чжаня. — Ну и что, — ответил Вэй Ин. *** Лань Ванцзи сидел в тени раскидного ветвистого дерева вблизи Илина и играл мелодию «Расспроса» своими мозолистыми длинными пальцами, которые едва успели зажить после очередной ночи без сна и отдыха. Он искал душу Вэй Ина везде, зная, что уже поздно молить о прощении и говорить о чувствах, но не мог смириться с тем, что солнца не стало, поэтому так старательно расспрашивал живых и мёртвых. Ему бы хватило одной искры, но духи молчали. Золотые, тусклые и безжизненные глаза посмотрели в небо. Мелодия звенящих струн сменилась другой, более глубокой и нежной, пересыщенной тоской и любовью, а сердце сжалось от сожаления. Если можно было бы вырвать его из груди и ходить дальше как кукла, которой неведомы ни тоска, ни печаль, ни боль, что так легко парализует все мысли, зацикливая их вокруг той самой, то Ванцзи бы вырвал его и бросил самой голодной собаке. Но жизнь с этими колючими чувствами — это расплата, полностью им заслуженная, как и след от тавра, что всё ещё жжёт своим присутствием грудь. Он был слаб перед своей же никчёмностью, поэтому поддался желанию испить вина, что так нравилось Вэй Ину, почувствовать боль от его ран, оставить на себе хоть что-то, что будет напоминать о самом невыносимом и в то же время самом желанном человеке. Какая грусть была тогда в глазах его брата, когда он смотрел, как низко пал Второй нефрит Клана Лань, какое разочарование до сих пор написано на лице дяди даже после того, как Лань Чжань трое суток простоял на коленях перед Храмом Предков. Что-то мелькает сбоку: грязное белое с грязным красным. Лань Ванцзи отрывается от игры и от своих саморазрушительных мыслей, замечая, как к нему направляются две смазанные фигуры. Нефрит ловко убирает гуцинь за спину, отбрасывает в сторону меч, что обиженно звенит ножнами при ударе о грязную землю, и встаёт: открытый и безоружный. — Благодарю, что согласились на встречу со мной, — говорит Ванцзи и кланяется так низко, как кланяются слуги своим молодым господам. — Мы не заслужили такой почтительности, — отвечает ему Дева Вэй и кланяется в ответ. — Вы не объяснили в письме, о чём будет идти наш разговор. — Прошу прощения за недосказанность, и если вы не против, то перейдём сразу к делу. Является ли это совпадением или же нет, но я считаю весьма подозрительным скорое исчезновение Цзинь Цзысюня и то, что его нет уже так долго. — Что вы хотите этим сказать, Второй господин Лань? — спрашивает целительница больше для виду, ведь она понимает, к чему ведёт нефрит. — Засада на тропе Цюнци и смерть Цзинь Цзысюаня, помешательство Вэй Усяня, совет Кланов, письмо с приказом прийти с повинной, и казнь… У меня есть догадки, что всё это было подстроено с одной-единственной целью — кто-то желал Вэй Усяню смерти, намеренно подстраивая цепочку событий таким образом, чтобы он угодил в ловушку. Кто-то, кто обладал средствами и властью и был весьма агрессивен против Тёмного Пути. — Если я не ошибаюсь, вы хотите найти того, кто стоит за этим всем? — целительница ловит твёрдый положительный кивок и скрещивает руки на груди. — Но зачем вам я? — Вы были его целителем и точно знаете, проклинал ли он кого и остались ли на его теле следы. Я не могу… Оставить всё так. Жертва Вэй Ина не должна быть напрасной. — Вэй Усянь, этот болван, не мог никого проклясть, но прежде чем я скажу почему, поклянитесь мне никогда никому об этом не рассказывать, — Вэй Цин дожидается утвердительного мычания. Она тяжело вздыхает, будто знает, откуда растёт корень всех язв, но ей нельзя было говорить об этом ни слова, как бы тяжело на душе не лежал этот груз. — Я думаю, вы знаете историю о том, как нынешний Глава Ордена Цзян вернул себе Золотое Ядро, вот только не было никакой чудо-заклинательницы, живущей сотни лет, да и горы тоже не было. Мне не нужно было соглашаться на это безумие, но… Я пересадила Золотое Ядро Вэй Усяня его непутёвому брату. Если бы руки Лань Ванцзи были заняты, то он бы непременно уронил всё, что держал.