Выражение света

Мазок к мазку, дабы цвет проявился контрастными переливами. На кисть торопливо берётся песочный оттенок, самый светлый, какой Иван сумел намешать. Художник желал поймать в картине свет — игривый и недосягаемый, тем не менее не настойчивый, глаза зрителя должны видеть его образом, единым пятном, а не рассеянными частями. Внутри теплилось желание учительской помощи, безнадежные вздохи питали внутреннюю неуверенность в своих мазках, импульсивную и глупую, но гордость не позволяла даже обратить внимание на снующий по классу образ учителя. Гробовая тишина казалась оглушительно громкой, отвлекала стать Ивана от погони за характером этого чудного света. Не возносила его душу, не вдохновляла её ввысь, растворяя в солёной белой пене. Напротив, тянула на дно, топила задор и легкодушие в бесцветных цепях. Не хватало родного шума прибоя. Гордость и уверенность всегда находили в нём богатое пристанище, но как птица свободного полета, очаровывал он столь яркими чертами стати своей — лишь будучи свободным. Чужие прихоти губили в нём индивидуальность. Губили свободу и видение прекрасного. Иван не любил это училище. Учился он прекрасно, как движимый восхищать и удивлять всех и каждого, не против был ещё раз убедиться в своих способностях, но по-настоящему желал работать в одиночку. Нерадивые учителя, далёкие от его видения света и форм, указывали толстыми пальцами где рисовать можно, а где нельзя и Иван разочаровано цокал про себя, только одинаково делал по своему. Не каждому был любим столь горячий нрав, но маленькие люди с большим эго потешали художника не меньше, чем всякая бездумная критика. Иван кривит полуулыбкой лицо, мысли отвлекают от живописи, сегодня плохой день для рисования. Незримый эфир волновал его вольнодумское сердце, загадочное ожидание скорого торжества дрожью пробивало по кисточке. Юноша откладывает её в сторону и вздыхает. Как ни глянь на картину — всё не то. Где же тот неуловимый свет? За чьими солнечными озорными нимфами он бестолку гонялся все эти часы? Чье невидимое присутствие так волнует его тело, что оно не в состоянии поспешить за полетом фантазии? — Господа! — в класс врывается учитель, своим взволнованным громким голосом испугал учеников и сам чуть не задохнулся. — Вы не поверите, кто посетил наше училище! — он оглядывает юношей с гордым трепетом, чтобы ослепить их широкой улыбкой. — Александр Сергеевич с супругой Натальей Николаевной. Смотрит на ваши работы, беспризорники! — учитель взмахнул ладонью после непродолжительного осмотра и нахмурился. — Немедленно приведите себя в божеский вид! Что это такое, краска на лице, грязные рукава и сюртуки, непозволительно вульгарно для художника! В классе взорвалось волнение. Не знать любому русскому человеку какая великая личность осветила своим присутствием их скромное училище — стыд и позор. Юноши немедленно отложили мастихины и кисти, яростно окружая умывальники. Иван стойко держался на месте, не желая помять уложенный по фигуре фрак и галантно повязанный учителем красный шейный платок в драке за воду. Юноша аккуратно, почти кротко, смочил платок слюной и вытер краску с пальцев. Он работал страстно, потому особое внимание уделил ребре рабочей руки. Юноши подорвались за учителем, огромной, возбуждённой толпой, вперёд в Античную галерею. Восторг и томление спрятать невозможно, каждый хоть немного, но чувствовал навязчивую пульсацию громыхавшую по вискам, особо по сердцу. Не все могут похвастаться встречей с гением русского слова, с солнцем озаряющим малые души, с самим — Александром Сергеевичем Пушкиным. Топот каблуков по восковому паркету отдался эхом в зале, — он звучал торжественно, как надо, по иному он звучать не должен. Иван заламывает пальцы, от нервов прячет их в глубокие карманы и ищет кротким взглядом желанный силуэт. Непоколебимый идеал, отполированный им в мечтах неоднократно. Сердце пропускает удар. Снова. И снова. Дышать сталось больно и сладко, воздух то с тяжким трудом покидает лёгкие, то наоборот меняется серией коротких быстрых вздохов, от них кружится голова. Ореховый взгляд Ивана услаждают наконец отлитые золотым шоколадом вьющиеся, подобно глицинии, кудри. Они задорно качаются следом за своим хозяином, щекочут лицо и дополняют неприступный, возвышенный образ наивной, несколько инфантильной, страстью. Александр Сергеевич прекрасен. Что на написанных полотнах, что в жизни. — Утра доброго Вам, дорогой друг! — Уже как час светит полуденное солнце, а Вы желаете мне доброго утра, — прозрачно улыбается поэт, поправляя шляпу. Он окидывает по-доброму удивлённым взглядом возбуждённых учеников и выдаёт мягким голосом: — Стало быть прибыл Ваш воспитанник Лебедев? В ропоте толпы заиграли завистливые вздохи, Иван огляделся, будто найти однокурсника предстало ему великой задачей, но скоро отрезвляет его порыв твердый голос инспектора, сопровождающий поэта: — Сожалею, Александр Сергеевич, Лебедев сегодня отсутствует, но зато, — не желая разочаровывать важного гостя, инспектор недолго думая хватает из толпы Ивана и гордо демонстрирует испуганного воспитанника на обозрение. — Сегодня присутствует один из лучших наших учеников, не менее талантливый, прошу любить, Иван Константинович Айвазовский, — мужчина отечески потрепал юношу по плечу, — Выставлен у нас. Между прочим, вознагражден золотой медалью за усердие и талант. Очень способный юноша! Александр Сергеевич улыбнулся мягко, безмятежно прикрывая пушистыми ресницами светлые глаза. От его плывущего, словно симфония, образа, от светлости глаз апатитов несущих в себе сакральную тайну и магическую силу плодородия, Иван замлел. Великий поэт как природа статен, крепко держался на ногах, уверенно чувствуя землю под собою, тем паче струились воздушные грации его аккуратных рук, возносивших молитвы к небу. Каждое его лёгкое, но уверенное движение казалось навеки запечатлелось в сердце и душе, Иван никогда ещё не испытывал столь дивных и ярких чувств. Будто он уловил этот задорливый свет, поймал его ладонями и поцеловал в горячее темечко, будто готов осветить свои картины божественным сиянием, прошедшим, вот сейчас, через его естество. Более никого в этом мире нет, только Ованнес и этот божественный свет. — Приятно познакомиться, Иван Константинович. Нужно ли мне Вам представляться? — С звучным задором усмехнулся Александр Сергеевич и протянул руку. Иван вцепился в неё двумя руками, жадно упиваясь величием трудолюбивых пальцев.— Полно Вам, сейчас оторвёте, — ласково зазвенел поэт. Иван смущённо отпрянул как юркая птичка, неуклюже вытирая потные ладони о карманы фрака. Плечи его трясло, ноги неуверенно держали внезапно отяжелевшее тело, хотелось свалиться безумно, но незримая сила держала его солдатской выправкой. Юношеский задор поэта располагал к себе, но Иван не желая дерзить, вовсе стал каменной неприступностью. И Александр не был бы собой, не остуди он пыл юного мариниста. — Могу ли я лицезреть Ваши картины? Где же они? — Иван пал перед его ласковой улыбкой и улыбнулся следом облегчённо. — О-они… — голос задрожал как под горячкой и юноша незамедлительно замолк. Следом улыбнулся, незаметно набрав побольше воздуху и ответил уже непоколебимо: — В западном крыле. Позвольте Вас сопроводить. Александр помахал супруге, вскоре окружённую мальчишеским вниманием и плавной, уверенной походкой пошел куда Иван указал. Так, будто уже знал где выставлены картины. Инспектор было засуетился следом, но какой-то нелюдимый взмах ладони остановил его подле Натальи Николаевны. «Жёнушку мою побереги от своих дарований» — вот что мельком прочитал куратор в этом жесте и виновато закашлял, возвращаясь обратно. — И-их правда мало совсем, картин моих, — занервничал Иван, заламывая пальцы в карманах. — Не то чтобы я мало писал… — он совсем потерял нить монолога. — Ваше право писать как того душа потребует, молодой человек, — вновь Александр улыбнулся, но читались в нем сейчас уже иные, загадочные эмоции. Иван восхищённо наблюдал как образ поэта вился и искажался, подобно всякому человеческому, и это человеческое в нём только более в себя влюбило. Александр хитро сощурился. — Вот смотрю на Вас, Иван и никак не позволю себе оставить губы Ваши в покое. Вы краску пробуете? Юноша вздрогнул, умей люди прятать румянец он непременно бы этому обучился, но скрыть смущение не удалось и губы сами ропотно прячутся в узкую бледную полоску. Маринист проводит по ней пальцами рефлекторно и осматривает подушечки на наличие краски. Крохотные облупки посыпались по коже. «Рот не вытер! Всё вытер, а рот не вытер! Будет мне за свою самонадеянность!» — взревел художник про себя. Александр улыбнулся шире, казалось будто робость и нервозность юного дарования несказанно его радовали, отчего он чуть ли не смеялся; Иван знал что не со зла, в великом поэте не было никакого зла. Мужчина одним движением достал белоснежный платок с красивой красной каемкой, верно подаренный женщиной, и томно облизнул уголок. Влажная ткань погладила пухлые губы ласково и кротко, юноша от столь искренней заботы желал пропасть в бездну, только бы не сгорать от этой настойчивой робости. — Не пробуйте краску, слышал жуткая гадость. Вредная ко всему прочему, — прозвенел он мягко. — Всякий портретист мой признавался в отравлении. Не хотелось бы услышать о столь раннем Вашем нездоровии, — мужчина поднял невозмутимый орихалковый взгляд. — Вы ещё молоды для нездоровия. — Я безмерно ценю Ваше беспокойство, — воодушевленно выдохнул юноша, неосознанно слизывая влагу с губ, чего сам не заметил, а то здорово бы упрекнул себя в такой дерзости. Александр удивился, но ничего не сказал. Они уже совсем близко стояли к картинам Айвазовского. — Ах, вот и они, — воодушевленно и несколько смущённо пробормотал художник, подрываясь с места. — «Облака с ораниенбаумского берега моря» и «Группа чухонцев на берегу Финского залива». Поэт замолчал, с пытливой серьёзностью оглядев картины. Уважение как к самому ремеслу, так и к юному таланту Айвазовского прослеживалось в его твердом взгляде, так резко переменившим настроение и обстановку вокруг. Сердце вновь пропускает удар — понравится ли? Очаруется ли? Увидит ли то, что не видят другие? Возымеет ли над ним свет такую же власть, как над самим Айвазовским? Тот неуловимый свет, погоня за вертлявым хвостом которого так видна в его ранних картинах? — Вы рисуете с натуры? — поинтересовался поэт. — Я рисовал с натуры давно уж, когда ещё учился на родине, — защебетал художник. — Но вскоре отринул бесплодную идею будто красоту природы можно увидеть одними только глазами и решился рисовать впечатлениями. Александр по-доброму улыбнулся, как несколькими минутами ранее, когда его образ выразительно сиял доброжелательностью меж толпой воспитанников. Он оглядел художника заботливо и спросил: — Вы не из здешних мест? Из какого городу? — Родина моя Феодосия, уважаемый Александр Сергеевич. — С юга. Ах, чудесный край этот ваш Крым, — томливо вздохнул поэт, отскакивая взглядом от мазка к мазку. — Je suis fasciné. Не мерзните ли Вы здесь, в холодном и зябком нашем северном Петербурге? В сравнении с Вашей родиной, здешние края кажутся порой непритязательны. — Совсем немного, — Иван кротко улыбнулся, яркие чувства гордости и домашнего тепла пронзили его живот, но он сдержал порыв схватиться за него. — Не щемит ли душу Вашу тоской по родине? — мужчина выпрямился, внимание теперь его уж полностью поглотил мечтательный юноша. — Признаться честно, я скучаю по шёпоту родного моря и по тёплым берегам залива, — мелодично и скорбно пролепетал художник, сжимая предплечья. — Не ведаю жизни без моря, но крайняя нужда толкнула меня его покинуть. Я, — юноша перебил себя вздохом. — Я быть может… Нет. Я обязательно вернусь обратно. К великому и непокорному своему учителю, Черному морю. — Чудесное у Вас желание, Иван Константинович, — поэт сощурился нездоровым блеском и вновь спрятал взгляд в картинах. — Талант Ваш бесспорно виден. Я восхищен и слов не подобрать верных, чтобы выразить моё глубокое потрясение, — он мельком взглянул на юношу, внимательно пройдясь по округлому доброму лицу. — Хотя Вы так молоды, — мужчина выпрямился и довольно улыбнулся. — Не думайте, будто я подчёркиваю Ваш юный возраст насмешки ради, напротив я довлею перед Вашим мастерством. Мне вроде даже глубоко они в душу проскользнули, свет и настроение Вашего ремесла, — Александр приосанился и очертил некоторые пятна картины пальцем. — Природа Ваша увековечена живой, неподъемной стихией, такой, какая она и является по обыкновению людям. Не всем, скрывать не буду, но Вы подарили возможность люду далёкому от прекрасного, увидеть в природе истинное благолепие. Выразили сказочный эпос, торжественную красу голубых волн. Никогда подобного я не видал. Думается, видите это только Вы один, — мурашки постучали по коже когда Александр Сергеевич окончил свою лестную тираду и взглянул на юношу томливым золотистым взглядом. Преломляя собой солнечный оконный свет, казалось, вот сейчас, будто они сияют. Неуловимым, прозорливым, вожделенным светом. Они озаряли круглые, налитые внутренней силой зеницы спокойствием и непоколебимой решимостью. Мучительно откликнулись в душе художника на долгую, вечную память. Александр Сергеевич мнит его особенным — никакой уж более день не станет для него настолько важен как этот. — Я… — голос заметно задрожал, но уже не пытаясь его спрятать, Иван встрепенулся в откровении. — Мне не хватит слов выразить свою безмерную благодарность и почтение за Ваши тёплые слова. Смогу ли я когда-нибудь Вас отблагодарить? — Вот уж будет Вам, Иван, разве ли за правду благодарят? — поэт вновь сощурился нездоровым блеском и погладил бакенбарды пальцами задумчиво. — Однако кое в чём Вы всё же мне услужите, если выражение благодарности так для Вас важно. — Всё что Вы пожелаете! — восхитился юноша. — Пройдитесь со мной до набережной.

***

Смеркалось осеннее небо бесподобным алым, предав прогулке этой особенный, ни на что не похожий шарм. Очарованный энергией и настроением окружившего их великолепия, Иван воздушно цокал каблучками, выдавая восторженную радость. Пушкин шёл рядом спокойной и твёрдой поступью, не прекращая время от времени остужать робкий пыл художника ласковой отеческой улыбкой. С училища поэт утих, держался тверже, только одно в нём выдавало себя — искренняя заинтересованность юношей. Пока их тихая прогулка не прошла и половины пути, Александр Сергеевич всё задавал и задавал предивные вопросы. Он интересовался семьёй, учёбой, ремеслом и личной жизнью, но только лишь с позволения и никогда открыто, всё то у него было переплетено, да одно от другого не убавишь — Иван не различал где тот лукавил, а где задавал вопрос. Но Александру нет нужды прикладывать усилия, Иван рассказывал охотно, хоть и немногословно, зато с внутренней отдачей и энергией, паче очаровывая мужчину. Юноша совсем уж зависим стал от этой улыбки — обворожительной, безупречной улыбки, все его мысли она лишь заняла и только лишь её он желал видеть. Она заигрывала с выструганными в малахите глазами мощным контрастом и манила за собой в сладкие Эдемские сады. На юг. Домой. — Много ли времени у Вас занимает одна картина? — невыразительно спросил Александр. — Бывает я могу рисовать месяцами, так и не поймав нужного мне настроения, — забылся юноша. — К великому моему сожалению, я бываю откладываю всё, несмотря на нестерпимое желание и множество работ моих выходят не закончены или вовсе пропадают в забытье. Часто уж слишком переоцениваю свои возможности. — Тяжкая работа и усердие в нашем ремесле — жизненно необходимы, молодой человек. — Верно я слишком молод для трудолюбия, — скромно натужился юноша. — Трудолюбие не возрасту подвластно, поверьте уж моему опыту, — широко улыбнулся Александр, задорно взмахнув ладонью. — Иные господа, известные в широких кругах, — имён уж не буду называть — велики в малой или большей степени, а временами ленятся как горделивые юнцы. Все мы порой забываем о труде, опоенные амбициями. Неприхотлива природа человека. Нам сюда, — поведя широкой ладонью в закоулок, перебил себя поэт. — Точно Вам понравится место. Я часто там бывал в моменты глубоких раздумий. Не тёплые волны Вашего родного Чёрного моря, но не менее притязательны. Скажите же мне, дорогой, не случалось ли Вам попадать на завистников? — Бывало, но больно охота мне слушать тёмных копировальщиков или иных бахвальных невежд, не имеющих личного письма и так рьяно навязывающих пошлость остальным, — негативно высказался Иван. — Таков был мой прежний учитель, — а потом добавил небрежно. — Француз. — Французы известны гордыней, — незлобно посмеялся поэт. — Будет Вам, не злитесь. Мы почти пришли. Взгляните как прозаично ласковые длани небесные отражаются в темной реке. Совсем уж не видать горизонта, будто и не в Петербурге мы сейчас, — мужчина уверенно ступил на гальку и прошагал под мостом. Иван поспешил следом. У реки похолодало и заморосило, юноша возжелал плотнее укутаться. Пока он завязывал нашейный платок в иные петли, Александр Сергеевич повернулся с каким-то загадочным, неприметным желанием и одним ловким движением, как ранее достал нагрудный платок, украл у юного художника алый шарф. Мужчина только безмолвно улыбнулся на явное удивление Ивана, но улыбка эта более не несла в себе умиротворение и добродушие. — Иван Константинович, — прохрипел Александр нездорово. — Не бойтесь меня. Иван не думал бояться, но тон поэта недобро пробежал по его костям колкими льдинами. Немилость мужчины вскоре нашла свой явный отголосок в ранее солнечной зелени красивых глаз. Александр смотрел… Художник не мог объяснить себе, оправдать, какая такая внезапная черта в одно мгновение извратила образ великого и ласкового вольнодумца в грозный, хищный призрак, отдаленным смутным воспоминанием, кричавший о былом дружелюбии. Сталось до болезни плохо, воспитанник сейчас желал только одного — скрыться подальше. — Быть дождю, — вновь поэт улыбнулся нездорово, посмотрел сперва на небо, но в мгновение ослабив бдительность юного художника, вперился гранями холодного изумруда в нежную ореховую гордость, назойливыми темными пятнами огранки посеяв смуту в сердце Ивана. Однако тот ни на минуту не сомневался в своем кумире. — Зачем… Вы привели меня сюда? — зябко задрожал юноша. — Каковы истинные Ваши мотивы? — Вы лебезите как маленькая, юркая птичка, сойка златовласая. Не наслушаешься, — сладостно выдохнул Александр, игнорируя заданный вопрос. — Я ведь велел Вам не бояться меня, но тон Ваш выдаёт смятение и тревогу. Что же такое во мне переменилось за мгновение, отчего тревожные желания Ваши на лице писаны? — улыбка его совсем уж поплохела. — Высокие художественные качества Ваши верно указали. Вы сразу почувствовали как изменилось моё настроение и мотивы мои изменились — Вы и правда безмерно талантливы. — Александр Сергеевич, что же Вы… — пролепетал юноша. — Такие фамильярности… Разве Вы способны? — Я способен на многое, сойка моя, — улыбка потеряла остатки разумности, предстала немилостивой, жестокой и эгоистичной. Александр уверенно подвинулся ближе, крепкой рукой сжимая, спрятанное под грубым сукном фрака, худое запястье. Мужчина не проявлял усилий, чтобы потянуть неуклюжее тело за собой, под мост, спрятав нерадивого ученика от дождя. — Хоть я из Москвы, Иван Константинович, — оттряхивая от капель дождя шинель, самодовольно прохрипел он. — Кровь моя — горячая, страстная, разливалась издавна по раскалённым пескам Дальнего Юга. Я грел собою одинокие, зябкие души умело и ропотно, никогда себе в этом не отказывал и отказы не терпел. Вы же для меня явление особое — Я попал под Вашу немилость, дрожайший Александр Сергеевич? — невольно заискивал Айвазовский. — Напротив, — отрезал поэт холодно. Сверкнув недобрым азартом, Александр плавно повернулся к юноше. Никак он не мог насмотреться на отлитый мягкой глиной юношеский силуэт. — Любой читает художника по-своему, но лишь десятки, если не единицы лицезреют его душу. Ваши картины произвели на меня впечатление воспетое, пожалуй, в древних греческих лириках. Я очарован Вами, как пьянчужка очарован вином. Как ребёнок мёдом. Как всякая девица душистыми цветами. Не побоитесь ли Вы раскрыть мне свою душу? — Ч-что же… Вы решились сказать чего желаете? — Вам интересна моя воля? Айвазовский заломал пальцы и кротко закивал. Пушкин улыбнулся. Холодно. Жестоко. Безжалостно. Холодный ветер как приговор обдал их могильным холодом, сбив с кудрявой макушки добротную шляпу. Александр Сергеевич не пошевелил ни единым мускулом. — Снимайте фрак, Иван Константинович.