Выражение света

Иван опешил, захлопав красивыми круглыми глазами. Ослышался? Быть может неправильно понял? Однако жадный, эгоистичный взгляд тяжело порезал сердце ужасающим осознанием. Этот божественный свет обратился дьявольским — ореол мягкого, добродушного сияния, окружавший поэта весь день воскурился алым огнем вечернего зарева. Лепестки астильбы воспарили над ним, но не подвластный неумолимому бремени лишь подчинил этот свет себе. Его силуэт не пропадал в рубиновом пожаре, супротив воле природы поэт стоял уверенно и твёрдо. Ни смотря ни на что, его воля — непоколебима и величественна, она подминает под себя само существование Ивана. Юноша встрепенулся — никогда прежде он не видел такого, ранее всегда воспевая природу великой чудотворницей, встретил сейчас того, кто мог поравняться с ней в могуществе. Быть может человек этот единственный во всем мире кому подвластно быть с ней наравне, кому подчинится даже самое гордое сердце. — Н-но… — юноша крупно задрожал и попятился назад. — Что же это? Как же так? — на ответное движение поэта, он совсем потерял голову от страха. Внезапно любое его движение сокрушало храбрость. — Александр Сергеевич, взываю к Вашей милости! — Я надеялся на Ваш отказ, — поэт скоро поравнялся с испуганным художником, очертив пути отхода своей широкой статью. — Ждал его томливо, ох, сколько часов ждал. Не согласитесь, прошу, не согласитесь на демонстрацию судьбы всех тех бедолаг, не исполнивших мою волю, — взгляд зацвел самодовольством и каким-то жестоким удовлетворением, Ивану совсем уж плохо сталось на него глядеть. Исчезли куда-то и мягкие солнечные отливы и сияние апатитов, взамен им расцвели бальзамины, неприхотливым алым украшая и без того угрожающее лицо мужчины кровожадным блеском. Иван не посмел смотреть дальше и отвёл взгляд, поэт будто только этого ждал и мягко улыбнулся. — Александр Сергеевич, — задохнулся юноша. — Ваша воля сильна и мне не справиться с Вашим плодородным могуществом, но я умоляю Вас, позвольте сохранить свою честь и гордость. Вы ведь знаете как для нас, армян, сие качества важны. Я безмерно Вас уважаю, но даже Вам не смею их отдать. Прошу, не воспримите как оскорбление, но довольствуйтесь же только моей душой. — Мольбы Ваши мой пожар разжигают, — шире улыбнулся Александр и от вида этого кровь застыла в жилах. — Последствия обратные задуманному, Иван Константинович. Юноша задохнулся и сжался в себя как ребенок. Дышать и без того трудно, но голос, поведение и слова Александра как будто бьют под дых и выбивают весь воздух из лёгких. Как же ему поступить? Неужели сражаться? Дуэлировать? От одной только мысли об этом Ивану подурнело, внутри него сражались две могущественные стороны — уважение и страх. Воля Пушкина оскорбила его, но одарила чувством избранности, как столь противоречивые чувства способно вынести его юное сердце? Он нерешителен как и любой юнец, хоть силой и мужеством не проигрывает однокурсникам и некоторым взрослым — против такого человека не способен выстоять. Вероятно мало кто способен. Иван жалел лишь что столь невероятный соперник встретился на его пути именно сейчас, когда опыта и зрелости в дефиците. Только не воспринимал он Александра Сергеевича соперником, как бы того оскорблённая гордость не желала и того он боялся, что давно уже всё решено, ещё когда пожал поэту руку — демонстрация равенства шита белыми нитками самим же поэтом; положение Ивана предопределено, как и значение его отказа. Иван для него всего лишь воля. Будто прочитав мысли юного дарования, Александр вскинул аккуратными бровями и усмехнулся. Он подошёл ещё ближе и затянул украденный алый платок на тонкую шею юноши. Аккуратно завязал экзотическую петлю, внимательно наблюдая за каждым трепетом и дрожью воспитанника, и вскоре плавно ткнул пальцем в пуговицу фрака. Он обращался так будто Иван уже его собственность, руки вокруг сновали по-хозяйски и сам он вёл себя чересчур непринужденно, прикрывая пушистыми ресницами глаза и довольно ухмыляясь. — Не думайте будто Вы для меня вошь и желаниям я только Вашим не внимаю, — когда Иван почувствовал ослабление пуговиц на груди его всего передёрнуло и он поспешил отойти, но не прикладывающий усилий для удержания юноши, Александр крепко держал его за воротник. — Я ничьим желаниям не внимаю. Только Вы явление особое и благосклонность мою несомненно прочувствуете, — подытожив, Александр крепкой хваткой одной руки приземляет Ивана на колени. На его лице более ни улыбки, ни самодовольства не было, только одна всеуничтожающая воля. Юноша подавился воздухом, и драться он не хотел, и бежать не хотел, только лишь не опорочить себя перед великим поэтом, но страх непоколебимо толкает его в сторону и не способный справиться с незнакомым ему чувством животного ужаса Иван спешит вывернуться из крепкой хватки гениального безумца. — Но-но, — хохочет Александр. — На колени, живехонько, — пальцы грубее впиваются в плечи отчего Ивана парализует от боли. — На колени. Верно, лучезарная сойка моя, здесь мне откроется чудесный вид. Вам и самому понравится. Чудесный вид, пока солнце не зашло. Сердце забило канкан, неразборчивым громким гулом разрывало нервы на куски, художник задышал усиленно, лишь бы концы от страха не отдать и потерянный, томный вид его пришелся по вкусу виновнику безумства. — Александр Сергеевич… Умоляю Вас, — залепетал в конец измученный Иван. Очевидной дрожью пробило по минору жалостливого голоса и дрожь эта сладостливо закрыла круглые глаза и растянула пухлые губы. Поэт глубоко выдохнул и распахнув полы фрака томливо провел широкой ладонью по авторитетно воздымающей мужественности. Наконец открыв изумрудные глаза, Ивану предстал взгляд разом лишивший его надежды — мольбы только разгорячили, и без того пылающего волей, мужчину. Это был такой взгляд какой не то чтобы Ивана, пожалуй и его горделивого учителя поставил бы на колени. Сколько же внутренней силы он несёт в себе? Александр не переставая пытать воспитанника кровожадным стремлением своих глаз, аккуратно, с видимой сдержанностью вылавливает разгоряченную увиденным плоть и не церемонясь тянет за своеобразный узел алого шарфа, какой резко превратился в поводок. Иван испуганно скулит, совсем уж позабыв как дышать, он жмурит глаза будто увидел что-то недозволенное, но противоборствующая зрелость напротив не даёт ему опомниться. Обильная вязкая смазка пачкает губы. Стараясь не дышать и не смотреть всё это время, Иван сам себя подставил - в открытый, от нехватки воздуха, рот аккуратно проникла налитая кровью головка и от удивления художник застонал, открыв глаза. Мощный солнечный запах, будто прямо сейчас юноша гулял в прилив, под палящим полуденным солнцем, ударил в нос. Из-за нехватки воздуха и этого пропитанного всевозможными белками и феромонами могучего мужественного запаха — закружилась голова, в глазах потемнело и юноша податливее открывает рот, в попытке набрать больше воздуху. Но крепкая плоть лишь толкается глубже и юноша вновь стонет от удивления. Он хватается за полы плотных брюк, пытаясь удержать равновесие и не упасть, пытается хотя бы не свалиться в обморок, но руки безумца неуклонны и пользуются растерянностью художника плотнее заполняя собой рот. — Зубки у Вас мягкие, — улыбнулся Александр. — Обманываете, Иван Константинович, нежели Вы осведомлены как надобно себя вести? «Нет! Не правда!» — внутренне завопил юноша в попытке отстраниться, но эту его борьбу обернули против, задав плавный, аккуратный ритм. — Не стоит, это шутка. Я же говорил какое значение Вы для меня имеете, а потому и благосклонность Вы мою получите, — трубный голос тяжело дышал, самодовольство открыто извивалось в его басовитом хрипе, как змея. — С иными гордецами так галантно я себя не веду, а Вам отведено время поступить по воле моей, пока это неумелое сопротивление совсем уж не разгорячило мой пыл. Иван промычал невнятное, голова его совсем помутилась. Член Александра Сергеевича пылал бесподобным солнечным жаром и будто грел его изнутри своим могущественным авторитетом. Иван исполнял волю крепких рук, ведь более не знал как поступить. Хоть и каждый раз как головка целовала горло он дёргался и отстранялся, вскоре понимал безнадежность усилий и продолжал плавно качать навстречу головой. Он плотнее сжал полы брюк, чуть ли не обнимая эти непоколебимые ноги и подвинулся ближе, следуемый рукой. Позволяя заполнять свой рот огромными силой и мужеством, чувствовал как юношеская гордость по капле падала с его подбородка. Внезапно так накатила на него тоска и скорбь. Как он посмотрит в глаза отца после случившегося? Как посмотрит в глаза тому, кто растил его как гордого армянина? Посмотрит после того, как, мнимый ужасом, даже не пытался сопротивляться воле Александра Сергеевича? Как он может видеть себя гордым вольнодумцем после такого позора! И пока Иван обо всём этом думал, удерживая плач, Александр ритмичнее пронизывал пухлые губы, позволяя себе скользить по влажному горлу представительно и безжалостно. Он делал это и внимательно наблюдал за реакцией Айвазовского, хищно вычленял эмоции и не сказать будто не наслаждался. Разумеется минет был паршивый, Александр и не ожидал иного, не каждая баба может похвастаться такими умениями, а тут он подцепил юного, гордого мужчину — иного быть не могло; но смысл задуманного явился не в физическом процессе. Что поэт, что художник, что всякий творческий вольнодумец, умеет видеть тонкие, почти прозрачные призраки настоящего. Они видят удовольствие не там где другие и Александр Сергеевич не исключение, наслаждался он исключительно деталями — каждая крохотная эмоция, вероятно не замеченная даже Айвазовским, схвачена на лице острым взглядом поэта. О, сколько эмоций носило в себе лицо художника! Карнавал для искушённой души. Для извращённой воли. Больного его садизмом рассудка. Александр Сергеевич опасливо сверкнул глазами, сомнений нет, Иван чувствовал на себе этот жадный взгляд. Чувствовал и содрогался им, как стихией и это упало последней каплей. Грубо запустив пальцы в иссиня-вороные локоны Александр глубоко вошёл в горло юноши вызывая бурную ответную реакцию. Иван со стоном забился под ним как несчастная птица в ураган и содрогнулся крупно, почти жалостливо. Широко улыбнувшись, Александр отпускает его голову, наслаждаясь дальнейшей процессией. Иван резко вскинул голову пытаясь найти объяснение в лице мужчины, но столкнулся с волей адского света. Глаза поэта будто сияли кровью, подобные капкану — и смотреть невозможно, но освободиться от влияния уже нельзя, ведь острые зубья только болезно в плоть впиваются. Неужели этот мужчина побратим с Мефистофелем, откуда в нём столь дьявольская сила? — Время для раздумий окончилось, Иван, — захрипел Александр нездорово и улыбнулся. Иван боялся отвести взгляд, но чем дольше смотрел, тем крупнее дрожали его колени. Вскоре он не смог на них стоять и упал назад, поддерживая себя не менее дрожащими руками. Как же некрасиво получилось, меньше всего сейчас он желал предстать перед Александром Сергеевичем в невыгодном, жалком свете, хоть их знакомство, их отношения уже давно перешли черту пошлой фамильярности на иной, ни на что не похожий уровень. Даже несмотря на поступок любимого поэта, на его жестокость, юноша всё ещё любил его безумно, желал его признания и уважения, — чувства эти тяготили душу. Тяготили и гневили. Поэтому Иван решился ответить резче, чем сам того хотел. — Я… Я не хочу оскорблять Вас, но, — затрещал художник отведя взгляд. — Я отказываюсь. Позвольте мне сохранить свою честь до конца, как бы Вам не хотелось её отнять. — Не зря я в Вас не сомневался, — совсем уж заледенел голосом Александр. Кажется сейчас он смел остатки их неразумной отстранённости и заново соединил воедино, познакомил совсем по-иному. Иван заскользил по гальке, поспешив встать, он не знал как поступить, но точно не желал оставаться в этой податливой позе. Он утер слюну и остатки смазки с подбородка и нахмурился, приняв настороженную позу. Будто защищался. От чего? Александр Сергеевич не собирался грубить, но вид этот совсем уж распалил его мужественность и сладостно вздохнув, он одним движением смирил художника, потянув за злочастный узел нашейного платка. Иван почувствовал как горло сжало грубой силой и спазмы поразили мышцы, он пытается вздохнуть, но уже не платок — рука, крепкая широкая рука сдавила яремные вены и не позволяла своевольничать. Иван инстинктивно схватился за темные пальцы, вырывался насколько позволяла его выносливость, но одно желание поэта уложило тело на лопатки, больно ударяя о гальку. Иван грубо зашипел и засуетился, взывая к нездоровому удовольствию Александра, отчего тот авторитетно навис над ним, жаром широкой улыбки смиряя пыл. Он убрал руку с шеи, позволяя художнику жадно вздохнуть и резко расстегнул белоснежную блузу, заставляя Ивана злобно встрепенуться. Поэт прозрачно посмеялся — не ожидал он что после всего произошедшего юношу оскорбит небрежное отношение к костюму. Это даже хорошо. Многое о нём говорит. Кожа Ивана не светлая и не смуглая, оливковое плотно с пикантными мазками наливной крови в алом свете зарева выглядела как запечённая куропатка в меду. Ощутив себя облизанным острыми языками пламенного взгляда, Иван судорожно прикрывает оголённые груди бортами фрака и получает по лицу звенящей пощечиной. Ошалевший от такого удара, Иван распахнул глаза и хватается за пылающую щёку, но это не трогает поэта. Александр с широкой улыбкой припадает к дрожащей шее, и пока сводит юношу с ума страхом ожидания, непринужденно расстёгивает пуговицы брюк. Замеченный, он смиряет буйство художника укусом. Кровь выступила алая, заиграла на озорливом языке тоном подчинения и страха в железных тисках. — Что Вы делаете! — в панике застенал Иван. Как ему оправдаться перед учителем за столь откровенные следы? Как посмеет в зеркало взглянуть на столь вульгарный образ свой? Поэт холодно посмеялся и не прекращая пытки чувствительной кожи, резво стянул брюки, отбросив грамотную работу портного как мусор. Пальцы засеменили под тканью белоснежных чулок, щекотали икры, Иван задергал ногами, в попытке оттолкнуть эту широкую грудь, только бы не оставаться в таком постыдном положении долго. Он лежал как похотливая девица с раскинутыми ногами, меж бедер которой расположился мужской стан, так открыто и уязвимо, что он посочувствовал женской доле. Мягкие бакенбарды поэта усмиряли боль страстных следов зубов, щекотали неким озорным инфантилизмом, и это так не шло со всем остальным в нынешнем образе мужчины. Контраст настроений зашевелился в глубине лёгких заставляя воспитанника томно и глубоко дышать, — он не знал как ему поступить. Как бы так извернуться, сказать эдакое лишь бы Александр Сергеевич его отпустил, как вразумить этот непоколебимый авторитет? Заплакать взывая к отвращению? Накричать вызывая к самолюбию? Ударить быть может? Однако действия безумного творца оказались сподвижнее нерешительных мыслей художника. Александр провёл алую дорожку коротких, но болезненных укусов до лобка, пока не раздразнил плоть юноши зубами, с широкой улыбкой наблюдая за испуганными лицом. — П-постойте! — в ужасе встрепенулся Иван. В ответ ему только холодный хохот раздался. Укусы засаднили, рассеченная кожа наливалась кровью и тянула неприятной болью оливковое полотно, напрягая всё тело тревогой. Иван опасливо попятился назад, внимая страху, но грубые руки по-хозяйски подвинули юношу ближе, заставив прочувствовать бедрами голод какого зверя тот желает усмирить плотью. И тут пришло окончательное понимание. Иван осознал какую волю тот желал исполнить. И когда он это осознал, его сердце будто остановилось от этого мертвецкого холода реальности, будто ранее всего-лишь сон был, сейчас ему стало по-настоящему страшно. — О нет, о всемилостивый Господь Бог! — ошарашенно закричал Иван, истерично выбираямь из хватки. — Взываю к Вашей милости, прошу Вас! Нет-нет! Александр Сергеевич, Вы так со мной не поступите! Вы не смеете! — А я то голову ломал, почему Вы так легко согласились, — сладко засмеялся мужчина. — Женщины его обожают и Вам думается он не менее полюбится. Или же сохраните честь до конца, стиснув зубы. У Вас нет выбора. Я же сказал, — эякулянт заскользил меж мягких бедер, огненным мужественным жаром сводя юный талант с ума. — Моя воля исполняется неукоснительно, не внимая желаниям остальных. И сейчас я Вам продемонстрирую что случается с теми, кто не желает её исполнять. Переворачивайтесь. Юноша сглатывает. Желание казаться сильным и непоколебимым, ничуть не уступающим кумиру во внутренней силе, перевалило животный ужас от предстоящего унижения. Он стерпит сквозь зубы, но не покажет поэту свою слабость. Иван покорно перевернулся, тотчас с него грубо снята блуза и фрак, он остался совсем голым и беззащитным. Ладонь хозяйственно очерчивает мягкие линии спины, жаром предвкушения опаляя кожу, существеннее уже она мнет бока и бедра, словно никак не насытится юной кожей. Поэт вздернул бедра юноши выше, шире расставив дрожащие ноги. Как бы того Айвазовский не желал, полностью спрятать ужас и стыд не мог. — Так дивно сзади схожи с женщиной, волосами густыми и станом, даже бедра как у дородной бабы, — вздыхает сладостно Александр. — Хоть и кровь у Вас восточная совсем уж растительности не видать, — насмешливо заключил он. — Значит будете сегодня женщиной, да, Иван Константинович? Молчание юного художника помутил жар дыхания над ухом. Руки Александра Сергеевича воистину плыли опытом и мастерством, юноша не знал сколько всего женщин тот ублажал, но незримое число это отчётливо прослеживалось в его движениях. Он груб и ласков где того тело пожелает, массировал худую грудь переминая пальцами коралловые бусины, умело заигрывая ими между пальцев. Иван с ума сходит от этого. И его горячий язык, его мягкие волосы, жар его мужественной широкой груди подмявшей под себя юношу, умелые руки — всё вместе и врозь, но единой симфонией вырвалось из горла Ивана протяжным, мягким стоном. Александр улыбнулся шире, не заметить адское смущение воспитанника — недопустимо, и он осмелел. Заскользил носом по загривку, упиваясь дрожью, Иван прячет последующее утробное пение ладонями, но глубокое сбивчивое дыхание только дополняет его образ «обласканной женщины». Иван за стеной смущения даже не заметил как ласковая рука обратилась грубой волей подчинения, массируя дрожащее кольцо мышц. Иван рефлекторно поднимается, но вскоре падает обратно на землю, врезавшись в мощную грудь. Невыносимо. Невыносимо! Он словно заперт в огненной клетке! Всё его тело сковано раскалёнными тисками, терзается горячими руками и жар дыхания, как монолит, только подытоживает окончательный исход порочного пожара. — Закончите уже! — замученный взмолил Айвазовский. — Прошу! Уймите страсть плоти и закончим на этом! Я не вынесу больше! — Вы не верно толкуете путь к женскому сердцу, Иван Константинович, — глумливо отзывается Пушкин. — Женщина ценит когда её обожают, ценит долгие ласки, лишь тогда тело её расцветает и красотой наливается. Лишь тогда она позволяет большее и открывает на обозрение свою душу. — Я не женщина! — защебетал страдалец оскорбленно. — Но и то, что Вы отпустили бороду ещё не делает Вас мужчиной. — Ах! — уязвленный в самое сердце, Иван затрепетал. — Какой Вы! Не могу! Не могу больше! Воздуха мне! Дайте воздуха! — Ох, сейчас я уйму Ваш трепет, — хищно рычит Александр. Скользнув между ягодичных мышц он взывает к ужасу Ивана и чем ярче и интереснее тот реагировал, тем меньше поэт себя контролировал. Головка скользнула внутрь легко, дальше мужчина покоробился с какой силой мышцы попытались втянуть его внутрь и как протяжно ужасливо замычал юный художник. Он грубо выдохнул и сжал мягкую кожу бёдер пальцами, шире их раздвигая. Безумец наклоняется и несдержанно кусает загривок художника взывая к болезненному трепету, теперь он мог двигаться. Он заскользил кротко, исследуя порог чувствительности, исследуя текстуру гладких мышц извивающихся вокруг его крепкой плоти как искусно сшитые петли сукна. — Н-нет, — глухим, нечеловеческим басом застенал Иван, кусая пальцы до крови. — Н-нет, не двигайтесь. Не сейчас. Только не сейчас, я так смутно… — он еле дышал и почти ничего перед собой не видел кроме назойливого шума бурлящей в висках крови. — Я н-не понимаю… Т-такое чувство… Н-не хочу его носить в себе. Н-не могу дышать. — Вам больно, Иван Константинович? — совсем уж плотоядно зарычал Александр над его ухом. — Пролебезите как сойка, пропойте же мне как Вам больно. Усладите мой слух Вашим минорным пением боли и стыда. Александр Сергеевич ещё держал себя в руках, но этот уязвленный, сошедший с ума образ бил по разуму как сердитая водка. От такого вида нельзя остаться равнодушным, ни ему — человеку страстного нрава, кто с горячей головой наслаждается каждой чувственной эмоцией рода людского. Его темп нарастал не постепенно и грубо, контроль покинул его движения. Он переворачивает Ивана на спину сам того не понимая и возвысившись станом, вновь входит в него, только уже с величием, с авторитетом, не прекращая пытать бестолковые ореховые глаза безудержным контролем. И чем несчастнее эти глаза ему являлись, тем усиленнее он вколачивал сваи мраморные в суть этого кроткого, гордого существа. Иван совсем уж помутился. Он широко открывал рот и выгибался, но не позволял себе издать ни звука, усердно сжимая ладонями губы. Хуже даже не то, что с ним поэт делал, а как на него смотрел — так жадно, так своевольно и кровожадно, будто он уже ему принадлежал, и телом, и душой и разумом, будто в нем каждая крупица только и кричит его имя. Но нет, Иван не мог себе позволить так запросто отдать свою гордость. Даже ему — этому великому человеку. Александр Сергеевич грубо расставляет ноги шире, подаваясь вперёд, его бакенбарды вновь щекочат шею и щеки, а жар дыхания плавит её в единый судорожный мускул. Он так и пылал, как солнце юга, пылал жаром и божественным величием Диониса. Его запах, тяжёлый, древесный, солнечными ножами подчинял волю, стискивал лёгкие перекрывая кислород. Его фимиам, как священное благоухание Садов Любви, алчно заполнял собой средостение, позволяя дышать только лишь собой. Его запах поразителен, жар его смуглого крепкого тела порабощал всякое сознательное и налитые силой руки взывали к восхищению. Иван безумствовал от плодородного обожания, не мог больше выносить этой пытки. Александр Сергеевич прекрасен, даже когда такой. Даже когда он обращается дьяволом — он всё равно прекрасен и Айвазовский более не смеет бороться с его неподъемной природной стихией. Иван лишь сойка, птица свободолюбивая и маленькая, она не противостоит бушующему морю. Она поглотится им. — Запойте, сойка моя златовласая, — обдал Александр раскалённым шепотом ушную кривую. — Пойте мне. Не сдерживайтесь, не противьтесь воле моей. И Иван Константинович восторженно выгнулся под могучими плечами, не сумев сдержать сладкий горловой минор. Не сумел он удержать свою гордость — Александр Сергеевич её поглотил. Как и всё в нём. Он поглотил его целиком. — Прятать столь чудесный голос кощунственно, — захрипел поэт угрожающе. — Не побоитесь же моего наказания за Вашу дерзость. Александр отстранился, обхватывая тонкую ногу руками, изменил угол проникновения. Он хищно оскалился и вновь вперился в испуганные глаза сверкающими александритами — открыт и уязвлен, сейчас юный талант в конец сойдёт с ума. Не сдерживая себя, Александр Сергеевич ритмично и быстро вбивался в разгоряченное лоно так глубоко и всемогущественно, что Иван закричал. Во рту этот монстр казался существенным, но сейчас он явился как колосс, исполинскими размерами своими будто разрывая его изнутри. Поэт так интенсивно и грубо терзал его, не давая времени перевести дух, Иван при всем желании не мог бы спрятать глубокие гортанные стенания свои. Он кусал губы в мучении, бил кулаками по гальке, пытался отодвинуться, лишь бы вынести это невыносимое наказание, только не кончалось оно. — А-ах! Х-хва-а… Хв-а-атит! — умоляюще завопил Иван. — Пф-мн-н! У-умо-оля-яю! Аха-а! Только поэт не прекратил пытку, даже получив желаемое. Взгляд его обезумел, оброс инфернальным стремлением пожрать всё видимое, присвоить себе настолько, насколько позволяла природа человека. Он наклонился, не сбавляя обезумевшего ритма и потянул Ивана за шейный платок, вновь не позволяя тому дышать. Страдальческий крик усладил его мужественный стан, казалось крепче он стать не мог, но Иван отчётливо прочувствовал как и без того заполняя собой всё он жадно позволял себе большее. Извиваясь, изгибаясь в попытке уйти от непозволительно могущественного господства над собой, только крепче сдавливал горло и глубже чувствовал стать бога внутри себя. Будто он уже стал единым целым с ним, его тело так охотно принимало власть над собой. В глазах помутилось и закружилась голова, воздуха не хватало просто чтобы выжить под этим жадным безумным напором. Его поразило тотчас отчаяние и страх, но лишь одно — одно единственное перечеркнуло эти два страшных чувства. — Будьте же теперь Вы мой, — совсем уж жутко зарычал Александр, порезав нечеловеческим взглядом Ивану рассудок. — Мой душой и телом, и разумом и гордостью Вашей. Будьте же моим. И наклонился, чтобы в чувственном поцелуе заполнить юношу горячим обильным семенем — как божественным неукротимым символом. Иван выгнулся под его грубой лаской, под невыносимым жаром смуглой кожи, и совсем обезумев от его влияния, извергается следом, громким протяжным стоном одарив губы Александра Сергеевича приятной вибрацией. За что и был награждён мощным впечатыванием в грудь сильными руками. От глубокого и безумного дыхания поэта, такого близкого и влиятельного юноша задохнулся, совсем уж растаяв в его руках. Айвазовский ничего не понимал, он не хотел понимать, ни осознавать, ни думать, но одно знал точно — с этих пор он всем естеством своим принадлежит Александру Сергеевичу.

***

Пушкин слизывал кровь с пухлых губ, когда Иван застегивал свой фрак. Иронично, как не желая его помять, всё же помял и испачкал. Это ведь на нём он извивался и бился в беспамятстве, как ему не быть помятым. Правда это последнее о чем сейчас переживал воспитанник. — Вы запомнили мои слова, дражайший мой? — улыбнулся Александр снова безмятежной хитрой улыбкой, будто совсем ничего не было. Юноша поперхнулся и смущённо взглянул в золотистые апатиты, какие уже не сочились угрозой, но тем не менее сияли не менее требовательно. — О Вашем господстве надо мной? — защебетал смущённо художник, вжавшись в себя. Александр Сергеевич весело захохотал, прикрывая рот ладонью. Его смех искрился юношеским озорством и искренностью, будто минутами ранее он старательно не вырисовывал образ невозмутимого господина людской воли и вездесущего дьявола. Сколькими же гранями сверкает его характер, где он настоящий? Он прекрасен. Прекрасный Александр Сергеевич. — Нет, молодой человек, — широко улыбнулся он, внезапно очертив субординацию. — Я о трудолюбии и лени Вашей. Амбиции-то это конечно хорошо, особо юные, но на них одних далеко не уедешь. Хотелось бы знать, когда я вновь возвращусь в этот славный город, я увижу куда больше, нежели два одиноких полотна? Как думаете, могу ли я на это надеяться? Иван обомлел. Какой бы мотив не толкнул великого поэта на страшные вещи, он всё равно оставался тем же любезным собеседником и ласковым наставником. Никогда прежде столь резкие контрасты Иван не видел в людях, только природа была способна подарить ему столь явственный градиент событий, но уже давно юный художник убедился в равенстве великого поэта и явлений богов плодородия. Он и не знал как ему ответить, дар речи пропал так же внезапно как и ощущение реальности — и снова Айвазовский видит сон, ведь только во сне люди имеют такое могущество. — Александр Сергеевич… — очарованно залепетал Иван. — Я даже… Я даже не знаю как Вам ответить, Вы продолжаете поражать меня. Ох, — он смущённо перебил себя, нервно взмахнув ладонью. — Простите за дерзость. Извините. Я… — заломав пальцы, юноша все трепыхался, не ведая своего счастья. — Я постараюсь нарисовать больше. — Постараетесь? — лукаво переспросил поэт. И Иван Константинович восторженно вострубил, будто служил сейчас на военном флоте и принимал наряд от вышестоящего: — Я обязательно исполню Вашу волю! Алексей Сергеевич улыбнулся мягкой дугой. Дождь прошёл, за ним и алый свет истлел как неукротимая воля насытилась свободой, и последние, прощальные золотистые лучи закатного солнца принесли Айвазовскому последний свой дар — предстала ему во всей своей красе возможность вновь увидеть любимого поэта в ореоле сияния золота. Того самого, любезного, чистого, несравнимого ни с кем другим. Его прозорливый свет. Светило его дум и души его, фетиш картин и вдохновения. Он и только он, прекрасный и единственный, неповторимый имеет право довлеть над его гордым сердцем. Только он один по настоящему имеет над ним власть, как родной брат природы, как потомок сладострастных южных богов, величественный его Александр Сергеевич. — Работайте, работайте, молодой человек, — это главное, — в последний раз великий поэт озарил его своей лучезарной улыбкой и мягко помахав ладонью, так же воздушно покинул художника, как и встретил. — До скорой нашей встречи.