Соль на рану. Я есть Тьма

25

      Каблуки проваливались в грязевое месиво, но я неуклонно удалялась со стройки. По размякшей от дождя земле идти было куда менее удобно, чем по сухой, но так даже лучше — полиция не сможет достоверно определить следы убийцы, если вообще сможет обнаружить — с неба лило как из ведра.       Всё закончилось, я дышала ровно, но не теряла сосредоточенности. Ситуация, которая могла стать роковой, обернулась победой, триумфом, спокойствием и удовольствием, но удача — сущность переменчивая, так что я готовилась вспомнить весь вечер по минутам, чтобы больше не полагаться на везение. Я уже знала, чувствовала, что остановиться не получится, и я совершу ещё не одно убийство в этой материковой стране. Возможно, даже в нескольких её городах.       Выйдя со стройки, я быстрыми шагами отправилась в гостиницу. Пройдя буквально несколько сотен футов, осознала, что промокну до нитки, и мой внешний вид привлечёт внимание администратора. К этому моменту я дошла до какого-то злачного местечка, которое, к моей радости, ещё было открыто. Отсюда я вызову такси, когда с куртки перестанет капать вода.       Я уверенно вошла внутрь, пряча лицо под волосами и капюшоном. Хотела выглядеть не то грустной, не то сердитой. Приятный бар, небольшой, уютный, а главное — сухой и тёплый.       Наливая мне неизменный шнапс, бармен поинтересовался:       — Тяжёлый день?       Наверное, ему хотелось узнать, как я оказалась в его баре в такое время и в таком виде.       — Скорее вечер. Поругалась с парнем, дружище, — походя ответила я. — Выбежала из дома пройтись, а когда осознала, где нахожусь, увидела вашу вывеску.       Парень за стойкой понимающе кивнул. Я подстраховалась, конечно, но при опросе полицией он сможет соотнести загадочную посетительницу с произошедшим недалеко убийством, так что от камер я неизменно отворачивалась. Когда мой внешний вид уже не мог выдать того, что я попала под сильный дождь, я вызвала транспорт в хостел. Такси подъехало через несколько минут.       За проведённое в баре время я успела приговорить два бокала шнапса, обсохнуть и даже немного захмелела. Кровь, несмотря на выпитое, все еще звучала в ушах эйфорическим шумом. Я дышала ровно уже давно, но в жилах продолжало гулять послевкусие. И оно мне определенно нравилось.       Как только такси прибыло, я кокетливо попрощалась с барменом и выбежала под проливной дождь. К счастью, до автомобильной двери пришлось пройти всего несколько шагов. Внутри пахло табаком, но я не замечала этого запаха, как впрочем, едва реагировала и на попытки водителя заговорить. Держа голову чуть наклонённой, чтобы во мраке ночи он не мог меня рассмотреть, я размышляла.       Содеянное уже позади, настал черёд анализа произошедшего. Я уже сделала важный вывод — нельзя допускать потери контроля над ситуацией. А на той стройке я его всё же потеряла. Увлеклась разговором. Потом местью. Мне повезло, что была гроза. Что стройка была пустынной. Но так везти будет не всегда. Перчатки помогли не оставить отпечатков. Иронично — теперь в них моё преимущество. А ещё кое-чего не хватает. Нужно что-то, чтобы вырубить жертву, и что-то, чем её обездвижить. Как сегодня — грязно, малоэффективно, с непредсказуемым результатом — действовать нельзя. Все надо делать аккуратно и точно, быстро и тихо.       Расплатившись с таксистом, я с милой улыбкой приветствовала заспанного дежурного администратора у стойки и поднялась в свою комнату. Она стала моим последним пристанищем и даже начала нравиться, но завтра-послезавтра я её покину. Таков план, так будет проще уходить от преследования, наносить удары внезапно, сокрушительно и каждый раз в неожиданном месте.       Я умылась, стёрла макияж, начавший расплываться от пота и дождя. Да уж, видок оказался у меня не для слабонервных, что, кстати, вполне подтверждает версию, которую я поведала бармену в том уютном баре. Накрашенная, выбежала под дождь в порыве гнева и, разумеется, макияж испортился.       Я легла под одеяло, расслабилась и, глядя в потолок, медленно, кадр за кадром, перебрала встречу с Карлом… Воспоминания вызывали во мне бурю эмоций, от стыда и досады за промахи, до триумфальной радости и злорадства. Иронично — этого звали Карл. Подходящее имя для начала. Жаль, не Кристоф.       Этой ночью, как я ни пыталась, уснуть не смогла. Впрочем, ближе к утру я поняла, что сна всё равно не выйдет, так что приняла душ и спустилась в кафе за утренним кофе.       Удивительно — эта страна мне чужая, это стан врага, а я чувствовала себя здесь уютно и комфортно. Прожила здесь всего несколько дней, а ощущение, будто пробыла здесь всё время после освобождения. В плену моя прежняя жизнь оборвалась, а новая началась с замены паспорта, с отложенным на время выздоровления стартом. Знания языка хватало, чтобы прекрасно изъясняться с жителями, денег я запасла достаточно, так что влиться в новую незнакомую среду оказалось совсем несложно.       С ароматным горячим кофе я вернулась в номер и листала новостные каналы по телевизору. Параллельно открыла в телефоне карту города. Следовало присмотреть другие варианты мест для будущей охоты, потому что на одно и то же место возвращаться слишком рискованно. Незаконченные стройки — наиболее удобные площадки — безлюдно, есть, где «уединиться» с будущей жертвой, слишком много чужих следов, трассеология окажется неинформативной, но… пожалуй, стоит забыть о шпильках. Исследование следов ничего не даст только в том случае, если полиция не обнаружит чуждые месту отпечатки обуви. На южной стороне реки сразу застраивалось несколько кварталов. Я просмотрела информацию о застройщиках, выбрала объекты, где охрана будет наиболее слабой, сделала пометки в телефоне.       Прислушалась к новостям. Об убийстве на стройке никто ничего не говорил. Понятное дело, они попытаются держать это в тайне, чтобы оказалось проще найти убийцу. Или пока не свяжут воедино несколько моих деяний. Что же, я только разогреваюсь. Я еще заставлю их говорить обо мне со всех экранов!       Следующее, что требовало проработки, — способ, как вырубить жертву перед обездвиживанием. Драка — чертовски плохой вариант, нужно что-то более надёжное, например, электрошокер. Быстро и просто. И, конечно, нельзя забывать о том, чем фиксировать конечности очередного Карла… или Кристофа. Пластиковые компьютерные стяжки, пожалуй, слабоваты, но долго держать его скованным мне всё равно не придётся.       Электрошокер наверняка найдётся в магазине. Жалостливая история о том, насколько мне страшно по вечерам ходить домой с автобусной остановки по пустынному переулку, — и всё подскажут: и мощность, и модель.       Я залезла в чемодан и вытащила мокасины на высокой подошве с небольшим подъёмом. Вот это для стройки будет гораздо органичнее. А привлечь внимание нужной дичи я смогу и без каблуков. Главное — чуть загадочный взгляд, подведённые глаза и открытость к диалогу.       Наметив список необходимого, я оделась и вышла на улицу. Неплохо бы пройтись рядом со следующей стройкой, чтобы присмотреться к окрестностям. Пора немного прокатиться. Трамвай, позвякивая, остановился около остановки. Пассажиры менялись местами спокойно, неторопливо, даже с какой-то величавостью. Кое-где мелькала форма. Может ли им прийти в голову, что сейчас рядом с ними едет ангел возмездия? Едва ли. Они не понимают, не захотят понять. Просто не поймут. Уверена, покажи я им изуродованные руки, они откажутся поверить, что это сделали их соотечественники. Но обывателям я показывать ничего не буду. Найдутся те, кто этого действительно заслуживает.       Я быстро нашла все необходимое в тех магазинах, где и предполагала. Вот теперь я действительно готова ко всему — электрошокер, чтобы оглушить, стяжки, чтобы обездвижить, и жажда крови, плещущая через край, чтобы скоро снова выйти на охоту.       Следовало повернуть домой, но мне вдруг до ужаса стало интересно побывать на месте преступления. Моего преступления. Послушать, что говорят полицейские, какая молва ходит среди зевак. Скорее всего, труп Карла обнаружили строители, явившиеся утром на работу, а значит, на стройке, должно быть, давно всё оцеплено, но вряд ли криминалисты успели описать место к настоящему моменту.       Я вызвала такси и заказала поездку до случайного дома в квартале от места происшествия. До самой стройки дошла пешком, прогулочным шагом, а там, уже «увидев» пёструю полицейскую ленту, заговорила с первым попавшимся «зрителем».       — Что тут случилось? — я прибавила беспокойства в голосе. — Неужели несчастный случай?       — Говорят, кого-то убили, — ответил мне собеседник. — Я гулял с собакой ночью и ничего не заметил. Но всё равно дам показания.       — Совсем ничего? — неподдельно удивилась я. — И пёс тоже ухом не повёл?       — Наверное, разминулся с гадом! — с досадой проговорил мужчина. — Ходят слухи, что убили солдата. Это отвратительное преступление. Как можно убивать тех, кто защищал нашу страну?       Зевака ещё долго распалялся по поводу чести, достоинства и уважения к военным и сильно действовал мне на нервы. Я не могла сочувствовать представителям вооружённых сил этого паршивого государства. Я позволила кому-то вклиниться между нами и вскоре оказалась уже далеко от рьяного патриота.       При свете дня стройка выглядела иначе. Она казалась меньше, камернее — или мне просто теперь так рисовало её воображение, в котором прочно поселилось греющее душу воспоминание. Здесь я впервые сделала то, что наконец принесло мне облегчение.       Я побеседовала ещё с несколькими зеваками. Разговоры в толпе не прибавили новой информации к словам первого собеседника. Никто меня не видел, следы смыло дождём, на что громогласно сетовал убелённый сединами полицейский. Кое-кто так же в голос причитал об опасностях общества, только-только пережившего войну, и о том, сколько людей в трудные для страны годы отпустили на волю свои низменные инстинкты.       На этом месте я поджала губы, чтобы не рассмеяться. Они даже не догадывались, насколько близки к истине. Именно война породила это убийство. Но совсем не так, как себе рисовало их сытое, привыкшее к безопасности воображение.       Ещё раз внимательно осмотревшись, я решила, наконец, что больше тут ничего интересного не предвидится, и вернулась в свой номер. Разобрать покупки, ещё раз обдумать допущенные промахи, исключить их на будущее. И присмотреть себе через интернет новое жилище — я, конечно, верила в свою смекалку и везение, но элементарные правила предосторожности соблюдать тоже нужно.

26

      На одном месте задерживаться нельзя. Мобильность даёт ощутимые преимущества, так что после первого убийства я почти сразу сменила гостиницу. Пока у здешней полиции не появится моего фоторобота, им придётся искать крошечную иголку в огромном стоге сена.       Я переселилась на южный берег и решила на время затаиться. Я не знала, насколько затянется перерыв, не торопила события, но и не собиралась намеренно его продлевать. Действовала по зову сердца. Пусть всё идёт как идёт, момент, когда я снова заберу причитающееся, настанет рано или поздно.       В гостиницах я жила по два-три дня и переезжала. Возникало странное ощущение одноразовой жизни, в которой меня окружают одноразовые люди — горничные, администраторы, официанты — я вижу их в первый и последний раз, мне неважно, как их зовут, как они живут, чего хотят. Мы пересекаемся и расходимся дальше каждый своей дорогой. Весь мир стал казаться одноразовым. Сейчас я вижу эту декорацию, а через мгновение будет другая. Всё стало неважно, совсем всё — может, потому что на меня так действовало одурманивающее предвкушение нового убийства, или, наоборот, незримая близость сыщиков и их обжигающее спину дыхание. Ведь то, что пока меня не подозревают, ничего не значит. Оказаться в центре внимания очень легко — достаточно одной крошечной недоработки.       С первого убийства прошло десять дней. Я и сама понимала, что это мало, слишком короткий перерыв, чтобы снова охотиться, но жажда снова испытать дурманящее чувство всесилия усиливалась с каждым часом. Если ещё позавчера я могла отвлекаться, занимать разум планированием, расслаблять тело в джакузи, то теперь стало трудно даже сосредоточиться. Эта жажда перекрывала всё и затмевала логику. Пожалуй, пришло время признать — я зависима от дозы смерти, словно наркоман.       Следующую охоту я начала точь-в-точь, как и первую, — с похода в очередное одноразовое злачное местечко. Сердце стучало от адреналина, руки едва ли не тряслись, а душа изнывала в предвкушении грядущего отмщения. На этот раз жертву оказалось выбрать просто, некий капитан Тиль первым обратил на меня внимание, от меня ничего не требовалось, только позволить. И я позволила. Мотыльку лететь на моё яркое и привлекательное, но смертельно опасное пламя.       Я почти сразу приняла решение — Тиль станет следующим. Всё в его поведении соответствовало моим критериям. Он бранными словами крыл мою родину, а о военных Её Величества и вовсе высказывался пренебрежительно, будто о тараканах. Остановив на нём выбор, я успокоилась. Не знаю, почему вдруг сердцебиение замедлилось, дыхание выровнялось, вернулась сосредоточенность и собранность. Будто стало не о чем волноваться, а предрешённое уже неизбежно.       Стройку я присмотрела заранее и без труда заманила туда незадачливого чванливого Тиля. Разобраться с второй жертвой оказалось поразительно просто — мне не пришлось с ним драться и волочить тело в укрытие. На этот раз я была сосредоточена, не допускала досадных ошибок и провела операцию с хирургической точностью.       Его крики уже отзвучали, слышалось только прерывистое затухающее дыхание и слабые стоны, почти на уровне слышимости. Запах сигареты тонко струился в воздухе, кровь свертывалась на лезвии ножа. Глядя на умирающего врага во второй раз, я поняла, что хочу запомнить его. Разумеется, его лицо останется со мной, но оно эфемерно в закоулках памяти. Чтобы освежить эти воспоминания, нужно нечто вещественное, что можно взять в руки и вспомнить этот тихий вечер, предсмертный хрип, ужас в глазах, привыкших смотреть надменно и торжествующе. Я срезала капитанский погон окровавленным ножом. Потом аккуратно свернула его и убрала в пакет и в карман. Теперь у каждого следующего мотылька я заберу что-то, что его отличит от остальных.       Так было положено начало собственной коллекции. Я даже купила небольшую шкатулку, куда аккуратно уложила отчищенный от крови погон капитана Тиля. Жаль, что у Карла я ничего не взяла, но там всё получилось так несовершенно, нелепо. Он был первым — это делает его особенным. От него на память у меня осталось сладкое ощущение всемогущей мести, которое я вкусила впервые в жизни, глядя ему в глаза.       Я уже понимала, что не остановлюсь, что продолжу охотиться, но не хотела признаваться себе, что я не смогу без этого жить. Где-то глубоко в душе я надеялась, что однажды смогу утолить жажду мщения. Но где эта черта? Сколько врагов мне нужно, чтобы остановиться? Сколько, чтобы заглушить мой гнев и оправдать смерть Дэнни? А сколько — чтобы искупить то, что я никогда не буду матерью? Мысль о том, что эта потребность никогда не познает насыщения, меня… пугала? Может быть. Я неосознанно гнала от себя эти страхи прочь, потому что месть была слишком сладка. Я определённо не хотела думать о будущем, не хотела ставить точку. Я только начала!

26

      Очередной хостел встретил меня тем же безликим порядком, что и предыдущий. Все просто, аккуратно, без изысков. Конечно, страх, что меня где-нибудь узнают, все еще маячил на горизонте сознания, но спокойствие и уверенность делали свое дело. Я весело щебетала с обслуживающим персоналом, делая вид беззаботной туристки. Через несколько дней, погуляв и осмотревшись — и не присмотрев ничего подходящего, я переехала. Так же легко и непринужденно, как меняла ботильоны на мокасины. Очередной круг замкнулся — я вернулась в северную часть города, откуда начала свои скитания.       С моего последнего, уже пятого по счету преступления прошло чуть больше недели. С каждым днем я замечала, что становлюсь все более нервной. Жажда убить неотвратимо настигала меня, не давая сосредоточиться, расслабиться, просто выждать и посидеть тихо. Словно наступала ломка. На девятый день я снова сменила хостел и поняла, что больше без охоты не протяну. Я наконец признала, что не могу жить, не убивая людей. Я — чудовище. Кровожадное чудовище! Во что я превратилась… Только вот я ли? Может, вернее спросить, во что превратили меня Ландо с Кристофом и Карлом, что сделал со мной полковник Эдиссон, что сотворил Пол? Я не сама стала такой. Меня сделали, вылепили, создали! Моей вины здесь нет. Все лишь последствия произошедшего с моей психикой…       Только вот — имею ли я право перекладывать вину на этих «других»? Разве они вложили мне в руки нож и заставили искать беспечных военнослужащих по барам темными весенними вечерами? Нет. Это мое решение. Продиктованное негодяями, но мое.       За этими мыслями я крутилась перед зеркалом, готовясь к новой охоте. Истосковавшись по азарту и эйфории, которым сопутствуют кровавые брызги из-под ножа, я едва могла усидеть на месте. Хотя сейчас предвкушение убийства перестало быть таким же приятным, как прежде. Внутри угнездилось чувство вины. Я делаю не то и не так. Стремление восстановить справедливость внезапно обернулась безумной зависимостью. Стоя перед зеркалом, разрываясь между щекочущим нервы предвкушением кровопролития и отвращением к себе за слабость и жажду крови, я впервые призналась себе, что больна. Да. Но что это меняет? Я выйду на охоту и утолю жажду снова. И буду продолжать, пока могу.       Макияж снова превратил лицо в яркую привлекательную маску. Выкрашенные в тёмный цвет волосы уложены в небрежном мнимом беспорядке. Идеально. Можно выходить. А может, и нельзя — но выбора у меня давно нет. Пусть я и осознала это лишь сейчас.       Дорога до бара не заняла много времени. Я присмотрела его заранее, повинуясь правилу не мелькать два раза в одном месте.       Народу было мало. Я села как обычно спиной к стене, подальше от камер, и стала присматриваться, медленно потягивая шнапс. Не такой вкусный, как в самый первый вечер, но тоже вполне неплохой. А между тем на горизонте появился одинокий мужчина в форме, подтянутый, как и все отставники, лет сорока, с задумчивым взглядом. Он ни с кем не разговаривал, не переглядывался, никого не ждал. Явно собирался просто провести вечер за выпивкой и мыслями. Подходящий настрой для небольшой интрижки.       Не заметить меня было невозможно. Женщин в баре можно было пересчитать по пальцам рук. А сидящих в одиночестве — всего три, и я на фоне остальных бесспорно выглядела настоящей принцессой. Подарком судьбы. Только вот подарки бывают разные…       Мужчина сел за стойку через стул от меня. Заказал пиво спокойным тихим голосом. Симпатичный, гладко выбритый, с короткими по-военному волосами и в отвратительно наглаженной форме. Меня передернуло от идеально острых стрелок на брюках, точно как у Ландо. Я сделала вид, будто поежилась от холода. Он начал разговор первым. — Чудный, но прохладный, кажется, вечер, не правда ли, фрау?       Его голос звучал приятно, неторопливо, успокаивающе. Без лающих командирских интонаций, которые местами проскакивали в речи остальных предыдущих собеседников.       — О, не стоит беспокойства, — усмехнулась я. — Кажется, от двери подуло. Я в порядке, герр.       — Я Юрген, — мужчина сдержанно улыбнулся.       — Жюли.       Я повернулась к нему и подала руку для рукопожатия, но он ловко подхватил ее и поцеловал запястье. А он галантен и довольно мил. Никто из моих предыдущих жертв не вел себя так… красиво.       Пара ничего не значащих фраз помогла наладить контакт. Он допивал пиво, я шнапс. Несколько минут переглядываний и полуулыбок — и вот мы уже выходим под ясное ночное небо.       — Пройдёмся? — предложил Юрген.       Я кивнула с загадочной улыбкой. Шаг за шагом по чистому тротуару за беседой обо всем и ни о чем мы приближались к стройке, которую я присмотрела этим утром.

27

      Сухая, приятная погода благоволила для прогулки. Пальцы покалывало от предвкушения — я готовилась свершить еще одно возмездие. Юрген рассказывал мне о том о сем, шутил — я поддерживала его остроты заливистым добродушным смехом.       На одной из узких улочек нам встретился запоздалый собачник лет пятидесяти с терьером на поводке. Я невзначай взяла Юргена под руку, словно мы парочка, возвращающаяся из бара. Когда незнакомец оказался в паре десятков футов, я повернулась к Юргену, закрывая лицо волосами, и прошептала на ухо непристойную шутку.       Собачник скрылся за спиной. Можно развернуться и идти спокойно, но Юргену понравился тесный контакт, и он обнял меня за талию. Это было даже на руку — есть повод завернуть в уютную тень недостроенного дома. Уютную и безопасную — для меня. Юрген потом поймет, чем она грозит ему, но будет поздно.       На мой намекающий кивок Юрген отреагировал воодушевленно. Он отодвинул одну из секций ограды, которая номинально окружала стройплощадку, и галантно пропустил меня внутрь. Я быстро пробежала по небольшому двору, который был заставлен штабелями накрытых пленкой материалов, и подошла к двери, слыша, как Юрген идет следом.       Света с улицы проникало мало, но его хватало, чтобы увидеть силуэт спутника. Я знала, что он улыбается.       Пока мы шли, он не выказывал излишней напористости. Я улыбнулась в ответ — пусть даже он мог и не разглядеть эту улыбку в тенях. И шагнула ближе, доставая из кармана шокер.       Шаг. Еще шаг. Будто стесняясь. Юрген развел руки, чтобы заключить меня в объятия. Я подошла вплотную. Одну руку закинула на мощное плечо, а той, что с шокером, сделала короткое движение от кармана к телу Юргена. Прислонила электроды к ребрам — он ощутил что-то острое и твердое, но не успел среагировать. Я нажала на кнопку, и под тихий стрекот высокое тело, обмякнув, осело на пол.       В душе бурлил азарт, сердце гоняло кровь по разгоряченному телу, в виску пульсировала кровь. Следовало затащить жертву поглубже и основательно зафиксировать. Юрген оказался тяжелым, но не тяжелее других, и через несколько утомительных минут я прислонила его спиной к стене в дальнем темном углу. Вынула из кармана стяжки, двумя туго стянула Юргену запястья. Четыре использовала, чтобы зафиксировать ноги. Теперь все готово. Оставалось только дождаться, когда он придет в себя.       За это время я убрала шокер, проверила нож, припрятанный на голени, нащупала в нагрудном кармане пачку сигарет и зажигалку. Все здесь, со мной. Сейчас наступит сладкий момент торжества справедливости…       Юрген застонал.       — Очнулся? — я заговорила негромко, нарочито спокойно, хотя голову кружило ощущение контроля.       — Что, черт возьми, происходит?       Голос Юргена прозвучал хрипло и… растерянно. Не обозленно, не возмущенно — растерянно. Так он еще и трус?       — Жюли? Что это значит? — я, скорее, чувствовала взгляд, нежели видела — было слишком темно. — Возьми деньги. В бумажнике, в кармане кителя…       Снаружи остановилась, паркуясь, какая-то машина, и фары сквозь пустые оконные проемы подсветили лицо собеседника. Юрген выглядел испуганным. Хех. Он думает, что собираюсь его ограбить… Его ждет чудовищное разочарование, когда я вынесу ему приговор.       Захотелось оттянуть этот момент — я протянула руку и выудила из внутреннего кармана кителя кожаное портмоне. Открыла, пока машина снаружи не погасила фары — денег и правда было много. Но взгляд зацепился за фотографию — Юрген, светловолосая женщина шведской наружности и такая же белокурая девчушка лет девяти.       В сердце кольнуло. Девочка, которой у меня никогда не будет. Из-за таких, как он! Из-за его сослуживцев!       — Деньги мне не нужны, — процедила я сквозь зубы. — Мне нужно другое. Справедливость. Вижу, у тебя есть дочь. Ты наверняка ее любишь. Я бы тоже любила — будь у меня ребенок. Но это невозможно, потому что такие, как ты, надругались надо мной. Растерзали. Изуродовали. А ведь моим единственным преступлением было служить под другим флагом. Но за это мне выдрали зубы, вырвали ногти, меня избивали, насиловали. Во мне уничтожили все человеческое — и я теперь никогда не стану матерью и не смогу вот так сфотографироваться с любящей семьей, на память. Потому что из-за тебя у меня не будет семьи!       Юрген одарил меня взглядом, в котором плескалось непонимание и жалость. Как будто этому скоту есть дело до моих страданий! Лжец. Лицемер! Не надо со мной играть!       К горлу подобралась волна ярости. Я достала нож. Видя бликующее в свете фар лезвие, Юрген отвернулся и глухо проговорил:       — Меня не было на той войне, — помедлил и тяжело вздохнул. — Я врач, служил в тылу. Здесь.       — Да мне плевать, где! — вырвалось прежде, чем до меня дошел смысл его слов. — Ты и тебе подобные уничтожили все, чем я была и чем могла стать!       Я рывком подобралась к Юргену и вонзила нож ему в бедро. Следует начинать с незначительных порезов. Этот не станет исключением.       — За первый день моего ада!       Юрген сдавленно застонал. Я рассматривала его во все глаза, стараясь уловить гнев или страх. Но он не смотрел на меня, уставился в пол.       — Гретте через неделю исполняется двенадцать, — его тихий голос едва пробивался сквозь шум крови в ушах. — Она умница. Занимается плаванием. А еще делает фигурки… никогда не мог запомнить это слово… Из бумаги сворачивает фигурки, — он улыбнулся. — Она красивая. Вся в маму…       — Смотри на меня, тварь! — зашипела я, выдергивая лезвие. Уперла острие под подбородок Юргену, вынуждая поднять голову.       Он посмотрел — но не увидел. Словно глядел сквозь меня, мечтательная, теплая улыбка так и осталась на губах.       — Когда спит, Гретта кладет руки под щеку. Я захожу поправить ей одеяло прежде, чем лечь самому… — он словно не чувствует, как я яростно веду ножом по его предплечью, прорезая китель, рубашку и кожу. Не реагирует, хотя тело напрягается — и голос дрожит.       — На день рождения она хотела, чтобы я сводил ее в зоопарк и купил большую сладкую вату… Розовую…       — Заткнись! — рука трясется, когда я пытаюсь поднести нож к его щеке.       Он безумец? Он не понимает, что сейчас умрет? Скорее всего, наоборот, отлично понимает, но старается перед смертью думать о хорошем. А мне его слушать больно до тошноты. Больно, потому что у него была эта светлая любовь, с которой он рассказывал о дочери. А мне ее никогда не испытать.       — За третий день… — я вонзила нож между ребер справа, он наверняка пробьет печень. И добавила: — Ада, который мне устроили такие, как ты.       — Гретта, я люблю тебя, — выдавил Юрген, глядя на меня полными боли глазами. — Береги маму.       Мутнеющий взгляд стал обреченным.       — Сколько всего дней ты провела в том аду? Если больше пяти, советую поторопиться. Я скоро истеку кровью.       — Истечешь, — огрызнулась я, — и умрешь быстро, куда быстрее, чем умирала в ваших застенках я!       Внутри бушевали эмоции. Но — не долгожданное упоение свершившимся правосудием, не наслаждение заслуженным возмездием. Это была… бессильная злость? Ненависть, не дававшая желанного облегчения. Я ненавидела его, потому что он носил вражеские погоны. Потому что такие, как он… он врач. Врач из бункера был равнодушным, но не терзал меня. А если этот парень в самом деле служил в тылу? Врачи это не то же самое, что солдаты… Черт возьми, о чем я думаю?!       О том, что он действительно не виноват передо мной. О том, что он любит свою дочь. Заботится о ней. Растит. Растил… был рядом с ней и с женой… Я искала в душе хотя бы ту зависть, которая всколыхнулась при первом взгляде на фотографию из бумажника, — и не находила. Как не находила упоения и торжества.       Даже жажда крови притупилась. Остался один последний удар, последний взмах, последний вздох, и Юрген присоединится к остальным моим жертвам. Но резать его в последний раз мне почему-то расхотелось. Внутри образовалась чудовищная, затягивающая в себя все живое, пустота. Вакуум.       Я смотрела на Юргена, уже не испытывая всевыжегающей ненависти. Передо мной полулежа умирал просто человек, просто мужчина, просто отец… Через несколько мучительных мгновений осознания ко мне вернулась щемящая тоска и боль. Я никогда не смогу иметь детей, и не одна, ни пять, ни десять отобранных жизней этого не изменят. В переносице кольнуло, и глаза стали влажными. — Ты не трофей, — выдавила я, стараясь говорить сурово. — Но тебя надо убить…       Он не смотрел на меня больше, снова опустив голову, вероятно, близкий к потере сознания. Я понимала, что не могу оставить его в живых — он видел меня настолько близко, что никакой макияж и смена цвета волос не помешают ему меня опознать. Но я уже чувствовала, что эта смерть не даст мне желаемого. Скорее, наоборот…       Нож скользнул под гладко выбритым подбородком. Некстати подумалось, что его утром могла касаться небольшая детская ладонь. Юрген умер очень быстро, кровь густо залила форму. Я смотрела на это с отвращением. Глаза щипало все сильнее.       Рука машинально потянулась к погону, ухватилась за полоску плотной материи, под лезвием заскрипели волокна. Я почувствовала, как слезы скапливаются под веками и начинают катиться по щекам. Он не был виновен передо мной. Я ошиблась с выбором жертвы. Чертовски ошиблась. Я… слезы лились все сильнее, рука задрожала, и я в сердцах отпрянула, оставляя недорезанный погон болтаться на испачканном кровью плече. Нет, не могу. Это не победа. Это не дань мести. Не могу…

28

      В отель я вернулась другой дорогой. Выждав время, чтобы успокоиться. Бар, в котором мы познакомились, обошла стороной. Кинула на себя беглый взгляд в зеркало, стоящее в фойе. Кровь каким-то чудом не попала на одежду. Повезло. Поднялась в номер, стянула куртку, сбросила макасины, разделась. Уселась в кресло в спальне и включила телевизор.       Нужно было утихомирить растрепанные эмоции. Сейчас как никогда не хватало поддержки. Хотелось прижаться к кому-то, кто пожалеет, спросит, почему мне грустно. А я бы ответила. Рассказала бы…       А что бы я рассказала? Как выискиваю офицеров вражеской державы и расправляюсь с ними? Как мщу за осквернение своего тела? Как выбрала не того, и это выбило меня из колеи?       По телевизору начался ночной выпуск новостей — повтор дневных для тех, кто пропустил. Я увидела фотографию одного из мест моих преступлений и сделала громче. Диктор, проникновенно глядя в камеру, говорил о том, что полиция активно отрабатывает несколько версий, но уже можно с определенной долей уверенности признать: это дело рук серийного убийцы. Видеоряд за его спиной одну за другой показывал фотографии строек, на которых я уже побывала, с пятнами крови на бетонном полу. Короткими кадрами мелькали медики, увозившие тела в закрытых мешках, полицейские, обходящие помещение, даже собака. Последней стройки не показали. Скорее всего, покажут в утреннем выпуске, когда обнаружат Юргена. Или позже. Может, его найдут только завтра. Или через три дня. Или через неделю. Через неделю у Гретты день рождения… на который ее отец не отведет девочку в зоопарк.       Горло снова сдавило. С экрана прозвучало это слово. Маньяк. Это они про меня. Я… маньяк? Я серийный убийца? Нет, я жертва подлых негодяев, сломавших мою жизнь! Но в душу неотвратимо вползало ужасное осознание — они правы, называя меня убийцей. Это я ошибаюсь.       Диктор продолжал говорить. Полиция предполагает, что убивает женщина, белая, от тридцати до сорока, в хорошей физической форме. Им удалось собрать уже немало информации, но и таких женщин здесь много, так что без свидетельских показаний искать меня все равно придется очень долго.       Долго — значит, я успею посетить еще несколько строек и оставить там сувениры для полиции. Нет. Я убью еще сколько-то случайных встречных.       Досада и горечь обрушились резко и внезапно. Не получается! Не удается убедить себя в том, что мщу за дело. Мои жертвы не сделали мне ровным счетом ничего. Единственное их прегрешение — они столкнулись со мной и купились на безобидную миловидную внешность.       Я — убийца. Убиваю невинных. Месть была бы справедливой, разделайся я с Ландо, с Карлом или Кристофом — от этих имен до сих пор передергивает — но эти ничем не заслужили смерть…       Слезы хлынули непрошено. Я не пыталась их сдержать. Меня трясло. От злости, от отвращения к самой себе, от горечи прозрения, кто я на самом деле.       Я сжалась в кресле, обхватила себя за плечи и плакала навзрыд. Нет, я не боялась полиции, не боялась, что они сейчас постучат в дверь и закуют меня в наручники, хотя раньше меня передергивало, если подобное приходило в голову. Я боялась саму себя. Боялась того чудовища, которым внезапно себя осознала. Боялась и ненавидела. За слепоту и слабость. Начав убивать, я просто пошла на поводу у низменных порывов. Так чем я лучше тех, кто рвал мне ногти? Я так же причиняла боль невиновным. Даже ничего не спрашивая. Не давая им шанса откупиться. Убивала, потому что решила, что они заслужили смерть.       Юргену я сказала «Ты не трофей, но тебя надо убить». Убила, потому что он мог меня опознать. А жажда крови все равно немного притупилась — и это самое ужасное. Я не могу не убивать. Я — убийца. Хладнокровная и жестокая. Неумолимая в своей навязчивой идее отомстить.       Мстить надо виновным. А я — тварь, которая выбрала легкий путь. Сейчас и не разберешь, кто причинил мне больше вреда — враги или свои. Ландо и Кристоф были следствием предательства Эдиссона. Предательства командования. Меня предала моя страна. И я поехала мстить во вражескую.       От себя стало противно до тошноты. Рыдания душили, сотрясая тело все новыми судорогами. Сколько времени я плакала — не знаю. Когда слезы иссякли, глаза опухли и зудели, дышалось с трудом. Я так и сидела в кресле, перед экраном, на котором давно уже вместо новостей шла какая-то развлекательная передача для полуночников. Цветного мелькания я не видела, музыки не слышала. Ушла в себя, стараясь найти, где, когда, в какой момент я потеряла контроль, потеряла цель — и здравый смысл. Давно, слишком давно, чтобы теперь отыграть назад. Четче и четче кристаллизовывалось понимание, что я ничего не смогу изменить. Если уеду сейчас — стану убивать в другом месте. Уже не ради справедливости, а просто потому что меня пьянит и окрыляет власть над жизнью, предсмертный страх жертв и ощущение собственного могущества. И однажды мне станет все равно, чью жизнь обрывает мой нож.       Никто не давал мне этого права. Я его присвоила, подобрав удобное оправдание. Теперь резко отрезвевшим взглядом я увидела, что это было именно оправдание. Не истинный путь. Значит, я пришла в тупик. И уже неважно, что ступить на эту дорогу действительно пришлось из-за пережитого кошмара. Я могла попытаться жить иначе — а выбрала жизнь хищника от охоты до охоты.       Я — монстр. Кровожадный монстр, прикрывающий одержимость высокими мотивами. Юрген оказался первым, кто попытался оправдаться. Раскрыл мне глаза на то, что из себя представлял. Ни Тиль, ни предыдущие не смогли или не успели этого сделать. Да я бы и не стала слушать. А у них, скорее всего, были те, кто ими дорожил. Убивая, я разрушала другие жизни, кроме той, которую забирала насовсем. Была ослеплена жаждой покарать негодяев. Я называла их негодяями, я кромсала их в отместку за свои страдания, даже не позволяя себе допустить, что они не при чем.       Кто ищет, тот найдет. И я нашла повод убивать. И я не остановлюсь. Слишком упоительно отбирать чужую жизнь, смотреть за затухающим взглядом, видеть последнюю судорогу. Я не смогу от этого отказаться. Так сколько еще детей я готова оставить без отцов?       Я дошла до ванной комнаты, включила весь свет и встала перед зеркалом. Долго и пристально, словно впервые рассматривала лицо. Потекший макияж, чуть отросшие корни окрашенных волос, глаза — глаза несчастной жертвы человеческой жестокости или глаза безумного убийцы? Я вглядывалась внутрь себя и все яснее видела, что от жертвы не осталось уже ничего. Только жажда крови и власти. Я монстр. Да, сейчас это мерещилось мне во взгляде, в складке губ, в повороте головы. Я не узнавала себя. Мой вдруг ставшим незнакомым облик приводил меня в ледяной ужас. Такой ли я хотела быть, когда жизнь едва-едва начала возвращаться ко мне? Нет, нет и еще раз нет!       Я тянулась к свету. Видит Бог, я пыталась. Но сначала Пол, затем Эдиссон… а потом смерть Дэнни и, наконец, какой-то подвыпивший незнакомец… Изощренный спусковой механизм запустил необратимый процесс. И я погрузилась во тьму. Нет. Я и есть эта тьма. В некогда симпатичной оболочке не осталось ничего человеческого. Все улетучилось, растворилось в ядовитой кислоте, утонуло во мраке, который наполнил меня до краев.       Яркий желто-белый свет люстры и светильников у зеркала рябил в глазах, его много, но мою тьму, кажется, не смогут перекрыть огни всего мира. Я есть тьма. Тьма, которая поглощает свет на своем пути.       Я медленно наклонилась и вытащила спрятанный на голени нож. Он чистый, но я-то знаю, сколько крови впитало его лезвие. С тихим позвякиванием положила его на край раковины, так же медленно открыла кран с горячей водой и заткнула слив ванны. В голове стало очень тихо, пусто и гулко. И легко. Как будто я решала сложную задачу, над которой билась целую вечность, и наконец увидела понятное логичное решение. Лаконичное. Простое. Единственно верное.       Вода набиралась быстро. Струя била с шумом — наутро кто-то из постояльцев наверняка пожалуется портье. Я разделась. Еще какое-то время разглядывала в зеркало над раковиной обнаженное тело. Шрамы, отметины, переплетающиеся под кожей мышцы…       Вода поднялась почти до бортика, и я перекрыла поток. Еще раз огляделась. Белая ванна, светлый кафель, яркие светильники под потолком и на стене. Бледное лицо в зеркале. Глаза, полные смерти. Я прозрела. Я все поняла. И я теперь знала, что делать.       Поверхность воды успокоилась. За перегородкой по-прежнему балаболил телевизор. Босые ступни прилипали к кафелю. Я погружалась в горячую воду плавно, давая коже привыкнуть. Устроилась удобно, положив затылок на бортик. Стянула нож с раковины и прорезала вены на предплечьях. Кровь хлынула в воду, окрашивая ее алым.       Я закрыла глаза. Совсем скоро тьма заберёт меня целиком. И всё закончится.