Выбери меня

      Чонгук никак не может ответить себе на простой и одновременно самый сложный вопрос: когда он впервые посмотрел на него иначе. На его тёмно-коричневые, густые, чуть вьющиеся волосы и самые сладкие в мире губы — розоватые, с симметричными складочками и милым бугорком в центре верхней, чуть более полной, чем нижняя. Чонгук не помнит, когда впервые заметил, как красив лучащийся взгляд его небольших, вечно улыбающихся медовых глаз и не знает, когда впервые принюхался получше и разобрал на полутона запах омеги, который почти каждую ночь сопит у его груди.       Нежный, мягкий, преданно любящий мальчик… Который всегда был только его.       Чонгук не мог оторваться от него, не мог насмотреться, надышаться. Внутри бесновались голод и отчаяние: голод по его теплу и прикосновениям, отчаяние от того, что они не должны никогда принадлежать ему, потому что у Чонгука нет права любить своего брата. Любить его так, пусть природа и решила, что они должны быть друг для друга.       Чонгук медленно умирал внутри, когда его Чимин приходил в комнату, прикрывая за собой дверь, и протягивал чай и булочки с вишней. Омега улыбался ярко и радостно, крутясь у компьютерного стола, обнимал старшего брата сзади, притирался к его шее своими щеками, гладкими и пухленькими, которые для Чонгука всего на свете слаще. Альфа отводил тёмный взгляд от своего младшего братишки, когда тот плёлся на кухню ещё утренне-сонный, кутаясь в уютные свитера холодными зимними вечерами, и волочил по полу нежно-голубые пижамные штанины, открывающие на обозрение его короткие, забавные пальцы. Птенчик — так он его называл. Потому что маленький, взъерошенный, прыгающий по квартире, как пташка с ветки на ветку, и вечно напевающий под нос любимые песни.       Его милое солнышко, глотающее молоко из стакана и слизывающее молочные усы, смеющееся абсолютно счастливо пока ещё детским, звонким смехом. Его миниатюрный, непоседливый мальчишка, шагающий из школы пружинистой походкой и подскакивающий на встречу брату. Прячущий мёрзнущие ладони в карманах новенького бежевого пальто, подаренного Чонгуком, и кутающийся в шарф по самые красные уши. Его непосредственный и открытый Чимин-и, шепотом рассказывающий о своих подростковых переживаниях, страхах, о паре ненавистных прыщиков на лбу и о стеснении из-за своих отчего-то располневших, формирующихся бедёр, которые Чонгук, ничуть не кривя душой, назвал бы стройными и, даже, по-настоящему красивыми…       Его невинный и наивный младший брат сегодня сделал то, что дало серьёзную трещину их крепким отношениям. Он пришёл домой от волос и до кончиков пальцев пропахший чужим альфой.       Внутри всё обвалилось. Вмиг образовалась пустота. Чонгук сводит брови, чувствуя на языке горечь, и не понимает, что же он упустил…       Чимин вошел в квартиру и осторожно положил ключи на тумбу. Он не был грустным, подавленным или, чего хуже, заплаканным. Брат разделся очень аккуратно и как можно более тихо, подпрыгнул на месте, когда увидел старшего, замершего в дверях, но затем не растерялся — шмыгнул в свою комнату, закрывшись. Так и не поднял на Чонгука глаз, даже не попробовал что-то объяснить!       Растерянный Чонгук подходит к комнате омеги и прижимается ухом к двери. Его сердце подскакивает под горло. Дверь не открывает — так лишний раз потревожит, спугнёт. Парень сначала слушает тишину, потом шорохи одеяла и щелчки уведомлений из Катока. Всхлипов и сорванного дыхания нет: Чимин привычно шмыгает простуженным носом, ворочается на поскрипывающей кровати, но после снова воцаряется тишина. Чужой запах даже через стену дерёт ноздри. Но брат не плачет, к счастью.       «К счастью», — хмыкает про себя Чонгук. Огонь раздражения полыхает в его груди. Значит, Чимина не принуждали, значит, он сделал это добровольно! И что теперь хуже? Его крошка Чимин отдался какому-то альфе! Какой-то мужик тронул его так… Там…       У Чонгука начинают чесаться кулаки, а в душе совсем темнеет. Ему хочется кого-нибудь избить. Нет, не глупого братца, а ту мразь, которая коснулась того, кто ему всего на свете дороже… Этот мужик тронул подростка! Ребёнка растлил! Ведь Чимину до взрослой, сформировавшейся личности ещё расти и расти. Он даже выглядит лет на пятнадцать…       Невыносимо больно стоять за дверью и чувствовать абсолютное бессилие. Да и попросту обидно, чёрт побери, когда уже всё сделано, когда его Чимин словом не обмолвился, никак не дал понять, что подрос и влюбился, и просто взял и…       Разочарование — вот, что чувствует Чонгук. Его оставили за бортом, захлопнули дверь перед носом, сказав не мешаться — просто выкинули из жизни. Он приваливается лбом к этой двери и не находит сил постучать. Ему кажется, что уже ничего не поделать и он всё потерял. Он потерял его.       И это вина самого Чонгука. Это он недоглядел.       Чонгук ведь прекрасно знает, в каком мире растёт младший брат. В нём не странно плохо учиться, а странно не трахаться и не зависать с сигаретами и алкоголем на чьей-то квартире. Чонгук знает, что такое распутные омеги-малолетки и какая у них может быть судьба: встречи с такими же малолетними мудаками, случайно кончившими внутрь… Парень наслушался и насмотрелся достаточно, а потому он тщательно следил за нравственностью брата-омеги. Пока Чимин подрастал, они разговаривали много и обо всём. Без стеснения и хождения вокруг да около. В четырнадцать Чимин уже знал, что нельзя смешивать разные виды алкоголя, пить его на голодный желудок, не закусывая, что нельзя принимать из чьих-то рук напиток, если не видел, как его наливали, что сильные наркотики порой выглядят, как самая безобидная белая таблетка аскорбинки. Что омега, который пьян или накачен — просто игрушка для других, которая не сможет отказать. И, что прежде чем заводить парня и решаться делать с ним серьёзные шаги, нужно быть уверенным в избраннике и хотя бы закончить школу, сдав экзамены и поступив.       Чимин клялся и божился, что именно так у него всё и будет! А сам начал трахаться в семнадцать! Минул каким-то чудом вечеринки и алкоголь. А, может, всё ещё впереди? Твою же мать…       Чонгук всё-таки барабанит в дурацкую дверь. Вдыхает глубоко, пока ждёт ответа, хотя хочется с ноги снести ублюдскую деревяшку. Надо бы схватить глупого омегу за плечи и вытрясти из вихрастой головы всю дурь, ударить его по щекам, если будет нужно, чтобы он пришёл в себя и, чёрт возьми, осознал, что натворил! Но альфа слышит из-за двери приглушённое «войдите», проворачивает округлую ручку и понимает — не сможет. Не сможет даже крикнуть на него, потому что сразу попадает в плен медовых глаз и чувствует бессилие.       Он всегда очень слаб перед этим омегой, который нелепейшей, глупейшей ошибкой оказался его сродным* братом…       Чимин лежит на животе, подставив под подбородок руку, и настороженно глядит на него. «Мой. Ты мой. Ты мой!» — вопит в голове бессознательное, сознание же едко отвечает: «Нет, Чимин не твой, он не был таким и никогда таким не будет». — А мамы дома нет? Я думал, это она, — бормочет младший, поджимая пухлые губы. — Она обещала помочь с корейским…       Внутри Чонгук тает, слыша любимый мягкий голос, но снаружи наоборот — покрывается колючей бронёй. Его голос твёрд и даже излишне холоден. — Ещё не пришла. Ты как? — Нормально, — пожимает плечами омега, не отводя взгляда и по-прежнему лёжа на животе.       Чонгук смотрит в эти глаза, в которых ни эмоции, одно безразличие, и вновь чувствует отчаяние под горлом. Что происходит?.. Когда Чимин успел измениться настолько, что в подобных ситуациях даже не краснеет? Разлёгся вальяжно — так, будто не в его заднице побывал чей-то член. — Ты ничего не хочешь мне объяснить? — хрипло спрашивает Чонгук.       Он проходит дальше в комнату, бесшумно шагая по мягкому белому ковру, и садится на кровать. Кулаки сжимаются, хотя он пытается держаться. Чимин видит это и тут же поднимается, отсаживаясь на расстояние вытянутой руки. Закрадывается мысль: почему отшатнулся? Но растворяется в огромном чувстве несправедливости. — Прежде чем заниматься с мамой уроками, ты хоть подумал, что провонял мужиком с ног до головы? — Чонгук заводится, окидывая брата бритвенно-острым взглядом. Тот окончательно оробел. Вот теперь правильно. — Хоть понимаешь, что ходить так — это верх бесстыдства, не говоря уже о том, чтобы показаться таким родителям? — Да… — Хреновый у тебя альфа, раз не позаботился о тебе, после того, как отымел, — зло бросает старший и разочарованно бьёт кулаком по своему колену. — Позаботился… — тихо проговаривает Чимин. — Что? — Он позаботился, — уже громче. — Я сходил в душ, он накормил меня, проводил до дома, просто мы не додумались до таблеток… А я постеснялся зайти сам, ведь что бы обо мне подумали… Я школьник и выгляжу младше своих лет.       «А ноги раздвигать стеснение позволяет», — хочется плюнуть ядом, но младший вновь поднимает на него свои глаза. От прямого, близкого контакта щёки Чимина тут же расцветают румянцем. Наконец-то. Теперь видно, что не всё потеряно. Из-за этого у Чонгука схватывает спазмом горло и вместо злости выходит лишь нервное: — Тебя хотя бы не насиловали?       Чимин отрицательно мотает головой. — Почему же я не заметил, что ты влюбился, мелкий…       Он говорит сокрушённо и на самом деле не ждёт ответа. Чонгук задаёт этот вопрос скорее самому себе, однако младший не медлит: — Я не влюбился, Чонгук-и.       Брат непонимающе смотрит на него, а Чимин поспешно отводит взгляд. Он прикусывает язык, не зная, выкладывать всю правду или нет. Но Чонгук не уйдёт ни с чем, всё равно придётся рассказать, как и всегда… — Я знакомился в Тиндере. Долго искал, потому что не хотел с первым встречным и боялся напороться на маньяка. Я общался, даже встретился пару раз кое с кем в кафе, в людном месте, а потом нашёл… У него я тоже был первым. — Чимин-а, ради того, чтобы просто переспать?.. — у Чонгука огромные, удивлённые глаза, он выглядит так, будто готов схватиться за голову и рвать на ней волосы. Он разочарован и теперь уже омега чувствует стыд и боль. — Я хотел знать. И… Всё оказалось гораздо лучше, чем могло быть. Он был очень аккуратен со мной… Не считай меня омегой лёгкого поведения, это был первый раз…       В ушах как будто раздался грохот. Оно и понятно — пуля в самое сердце… — Он кончал внутрь? — из раненной груди вырывается рык. — Нет, я… Мы использовали презервативы. Он даже не кончил, на самом деле…       Но Чонгук не может больше слушать. Это выше его сил. — Мы теперь встречаемся… — очередной выстрел — в груди уже решето.       Старший встаёт и молча выходит из комнаты.       Чимин бормочет ещё что-то, но звук прерывает хлопнувшая дверь. Достаточно. Ещё минута и он бы сорвался.       Однако Чонгук не имеет права осуждать. Он пытался дать Чимину всё, что мог, пока работающая мать клала на них большой и крепкий. Он всегда старался научить его думать, заступаться за себя и объяснял, как лучше жить. И младший сделал свой выбор. Обдуманный, осознанный выбор. Остаётся только лишь его принять и порадоваться, что его малолетняя жопа не порвана. Только лишь…       Вместо радости Чонгук бьёт кулаком о дверной косяк, чтобы физическая боль отрезвила. Косяку ничего не случается, а у парня разбивается одна костяшка и на глазах выступают слёзы. Он шипит от боли, слизывая кровь, натягивает спешно джинсы, капюшон толстовки на голову, хватает ключи и куртку и сбегает прочь из квартиры, чтобы ненароком не ранить омегу масштабами своей разрастающейся злости.

***

— Дальше будет татуировка, отвратительные оценки, а потом что? Залёт?! — во всё горло рассуждает Чонгук пьяной, нестройной интонаций. — Он учится в школе, Тэ! В школе! А тут уже какие-то альфы. И он… Он переспал с ним, Тэхён-а! Просто так, вот просто потому что захотел! Дал себя поиметь… Ещё вчера я покупал ему мороженое, когда мы шли с соревнований, нёс его рюкзак и танцевальный костюм, делал с ним домашку, правильно оформляя задачки, а сегодня он подставляет кому-то зад! — Гук-и, — басит омега, привалившийся к чонгукову плечу. — Ты слишком драматизируешь. — А я считаю, что драматизирую не достаточно! — возмущается парень, со злости опрокидывая пустые бутылки, расставленные рядком около дивана. Мир покачивается и рябит, как картинка в сломанном телевизоре, но Чонгук этого не видит. Ему глаза застелил красный гнев. — Нужно было ещё больше уделять этому внимания, нужно было сводить его к гинекологу — не известно, как давно он ебётся, принимая таблетки, и надо было проверять его чёртов телефон! Но я же книги по психологии почитал, я предпочёл дать свободу, не лезть в его личное пространство, чтобы не портить отношения и выстроить доверие… Что, блядь, я сделал не так?! — Ты всё отлично сделал, правильнее некуда… — У него, кроме меня, по большому счёту, никого нет, — с горечью рассуждает парень, охладив пыл. На смену очередной вспышки гнева быстро приходит очередное холодное разочарование. — Его мать на работе круглые сутки. Да, она обеспечивает нас, кормит, мы живём в тепле и безопасности, но в моральном плане она не даёт Чимину ничего. Хорошо, если спросит, как дела в школе и на танцах, но где её сын, с кем, что он ел и делал вчера вечером — это для неё не имеет значения. Нашего отца Чимин вообще ни разу в жизни не видел, я-то его помню, сраного мудака, бившего мою покойную маму, а мать Чимина он вообще бросил на четвёртом месяце беременности. Оставил ей меня и просто съебал в закат. Хороша семейка, а?       Парень прикладывается к очередной рюмке с текилой и прикрывает глаза, не понимая, почему до сих пор, спустя несколько часов, в нём так и не может уняться злость. — Я могу её понять… — продолжает Чонгук тихо, смешивая шёпот с битом негромко играющей музыки. Так, словно он не хочет, чтобы его слышали, но чтобы выговориться. — Подкинули ребёнка с не самым простым характером — наказанием для любого родителя, обрюхатили вторым и оставили на произвол судьбы. Она могла бы сдать меня в детдом и сделать аборт, забыв ошибку молодости, но оставила и меня, и Чимина, обеспечила всем, чем могла. Конечно, она горбатится, въёбывает как может в своей хирургии, чтобы теперь дать Чимину всё. Поэтому я не виню, она хорошая женщина, у которой были дурные примеры перед глазами. И так как я благодарен своей мачехе, обязан ей благополучной жизнью, то я взял на себя ответственность за Чимина. И у нас всё хорошо, Тэхён-а, я стараюсь не терять стипендию в универе, подрабатываю удалённо и занимаюсь Чимином. Просто, чёрт…       Тэхён отстраняется, когда слышит подавленный всхлип. Омеге непривычно видеть, как Чонгук сдается своей боли и закрывает ладонями лицо. Та сочится наружу со слезами, обильно стекающими по щекам. — Я так хочу, чтобы он не оступался… — звучит прерывистый шёпот. — Чтобы вырос самодостаточным и образованным, уверенным в себе. Чтобы всякое мудло его не ломало и не причиняло боли, как его матери. Он ведь такой красивый и нежный, слишком хороший для этого мира. Я всегда думал, что защищу его, заступлюсь, поддержу, что я его надёжная опора. Мои руки должны были заменить ему отцовские. Но вот сегодня Чимин заходит домой и вся эта идиллия укромного убежища рядом со мной рушится на глазах. Я вдруг понимаю, что на самом деле защитить его ни от чего не способен. Он всё решил сам и сделал, даже не обмолвившись словом! У меня итак всё в жизни по пизде, теперь ещё и брат из меня вышел никчёмный, раз он не считает, что может доверять мне… А я ведь достоин хотя бы знать правду! Вступить в связь с альфой — это важно! А он посчитал, что нет.       Чонгук плачет так, что даже подвывает. — Нет, всё не так! — возражает Тэхён и гладит чужое крепкое плечо. — Ты самый лучший брат, которого можно пожелать, особенно для омеги. Поверь мне, Чимин обожает тебя и ему гораздо проще жить, зная, что любое его достижение ты оценишь, за хорошие баллы по предметам похвалишь, на соревнования придёшь и даже поможешь ему шить костюм. Он очень ранимый и чувствительный, но он становится увереннее, зная, что ты отвесишь любому, кто посмеет его обидеть. Это дорогого стоит — знать, что ты важен и что ты не один.       Чонгук обтирает лицо подолом футболки, всё ещё пряча глаза, и просит налить ему ещё. — Просто дети однажды взрослеют, — Тэ протягивает ему очередной шот и бутерброд с расплавленным в микроволновке сыром. — Вчера он приходил в твою комнату прятаться от ночных кошмаров, а сегодня уже переживает течки и испытывает влечение. Это нормально. И сейчас нормально делать всё самим, никого не спрашивая, ни родителей, ни друзей, лишь самого себя. Раньше ты мог его контролировать — это было удобно и легко, пока омега был ребёнком, но когда ребёнок удобный — это плохо для него самого, ведь бунты и ошибки необходимы, они формируют личность, способную себя защитить. Я понимаю твой страх, но теперь ты можешь лишь его направлять — советом, поддержкой, добрым словом. Ты объяснил ему, что презерватив защищает от беременности и ЗППП, что делать с этим знанием — решать ему самому. — Вот только когда начнутся проблемы, этот, блядь, «взрослый и самостоятельный» сразу будет тут как тут — ползать на коленях, скулить, хвататься за голову, мол: прости, дурака, бес попутал. — Ну, а как ты хотел? — усмехается Тэхён. — Такова судьба тех, в чьей семье живёт подросток. — Принесёт в подоле — пойдёт рожать, — Чонгук складывает руки, вздёргивая подбородок. — Воспитаем. Нехер аборты в семнадцать. — А это уже не твоего ума будет дело. Приведёшь ко мне, всё решим. Но будем надеяться, что этого не произойдёт, ты вовремя открыл ему глаза на мир. — В кого ты такой мудрый? — Мне все «за» и «против» жизнь разъяснила, и я был послан, чтобы помочь тебе, — уверенно кивает омега, улыбаясь своей странной, но очаровательной улыбкой. — Так что-о, что бы ты мне не рассказал, меня всё равно не удивишь, я уже всякого насмотрелся. — Удивлю, — не соглашается Чонгук, смотря прямо в тёмные глаза напротив. Не многие выдерживают его прямой взгляд. Тэхён выдерживает, как и Чимин, когда младший сам очень зол. — Не-а. Вряд ли. — Я так бешусь не только потому что брата обидно отпускать, дело не только в уязвлённых недородительских чувствах. Я просто ревную его, Тэхён. И считаю того, кто тронул его своим врагом. Соперником. Потому что с тех пор, как начался мой пубертат, я чувствую в Чимине истинного. Он взрослел, крепла и моя уверенность в том, что всё именно так.       Чонгук отводит взгляд в сторону от удивлённых, округлившихся тэхёновых глаз. Ну всё, вот он и открылся первому человеку. — Удивил… — роняет друг. — Ладно, больше не буду спорить с тобой. — Что скажешь? Мне уже подписывать себе приговор, как конченному извращенцу? — Я не знаю, — тушуется омега и явно одобрять или подбадривать не собирается. — Ты уверен? Такое вообще случается? — Королевские династии женили близких родственников… — первое, что приходит на ум. — Тэхён-а, в мире, где истинность случается между взрослыми и детьми, супер-звёздами и осиротевшими инвалидами-колясочниками, между жителями острова Пасхи и мегаполиса Сеула, ты думаешь, что она невозможна между сродными, не единоутробными братьями? — Да, ты прав… — Это просто случилось со мной. И я не знаю, что с этим делать. Чимин вряд ли что-то чувствует, потому что я сижу на блокаторах, а он ещё незрелый. Был незрелым. Но я точно знаю. Между нами всё осталось по-прежнему. Я не могу признать это и обременить его, потому что такое неправильно, это порицается обществом. Природа тоже против кровосмешения. А я… Я просто хочу, чтобы он не выкидывал меня из своей жизни и не считал своего брата жалким извращенцем, который попутал берега. Я люблю его. Но приму что угодно, лишь бы он нуждался во мне и желал моего присутствия. Но вот моё сердце вряд ли выдержит, если он выберет не меня… Я уже по уши в него…