Гействительность

День был чудным — по-весеннему теплым и, главное, солнечным. Димыч сидел в машине и через лобовое стекло, щурясь будто кот, греющийся на подоконнике, смотрел, как от только что подкатившей к перрону электрички бредет, прыгая через лужи, разный народ. Была середина дня и понедельник, поэтому и электричка пришла почти пустой, и людей из нее выгрузилось совсем уж ничего. Собственно, пятеро. Деловитый мужик с чем-то длинным, хозяйственно замотанным пленкой в пупыриках, и две совсем юные парочки. Мужик сразу свернул к припаркованной здесь же машине, а парочки обошли такси Димыча и двинулись в сторону автобусной остановки. Смотреть на них оказалось неожиданно приятно — даже этакий полный светлой, немного печальной романтики сплин, мать его, одолел. Или не сплин. На самом деле Димыч не очень точно помнил значение этого слова, но сейчас оно показалось уместным. Потому что напоминало об ушедшем времени и возрасте, когда уже сорок с гаком, а не шестнадцать, в которые все еще впереди — и жизнь, и любовь. Как у этих — с электрички. Все четверо — и мальчишки, и девчонки — смахивали на жеребят. Тонко-звонкие, длинноногие, игривые. Одна парочка — мальчик впереди, определяя маршрут, девочка следом — двинулась правее, разумно выбираясь на плотный снег на обочине. А вот вторые так и прыгали с одной ледяной кочки на другую прямо по дороге. Вместе. Держась за руки. Только смешные помпоны на шапках прыгали в такт. Димыч вздохнул, продолжая рассеянно улыбаться: эти двое вообще выглядели, будто не только лужи и ручьи у них под ногами, но и сами они разбрасывали вокруг себя весенне-яркие блики-брызги. И это было так правильно и радостно, что даже обычно серая действительность вокруг будто бы менялась. Когда-то Димыч тоже мечтал найти человека, с которым и ему становилось бы вот так же солнечно и тепло. Того, с кем можно было бы прыгать через лужи, смеяться и держаться за руки, никого не стесняясь. Вот только ничего из этого не вышло, потому что уродился он геем. Зато, когда понимание этого пришло, действительность вокруг Димыча тоже изменилась. Секретарша на работе как-то опечаталась, выдав в официальном письме вместо слова «действительность» — «гействительность». Опечатку эту никто не заметил, и письмо ушло адресату. В итоге получилось нехорошо. Но смешно. Особенно в контексте сути послания, адресованного в налоговую. Гействительность, бля… Ошибка, которая лучше всего охарактеризовала и жизнь некоего Дмитрия Стахова… Хмыкнув, он простился взглядом с парочкой, как раз садившейся в удачно подкативший к остановке автобус, и вытащил из подстаканника пристроенный туда телефон — экран осветился новым сообщением. Старое, свалившееся полчаса назад, гласило: «Электричка опаздывает. Прошу дождаться». Он ответил «ОК». И вот теперь появилась новая инфа: «Осталась одна остановка. Вы еще ждете?». — Да куда ж я от тебя денусь? — пробурчал себе под нос Димыч, отбил краткое «Жду» и поудобнее откинулся на сиденье. Получилось не очень. С его габаритами за рулем желтого таксишного форда было тесно и вообще как-то опасно низко — казалось, что едешь и жопой по асфальту скребешь. Там, где он вообще был. Эх, нелегка жизнь таксиста. И в городе-то не кекс, а уж «на широких просторах» — и вовсе темнота, стремнота и прочие пакости. Зато всегда есть возможность оказаться в нужном месте, в нужное время и для нужного человека. Вот как сейчас. Этот самый «нужный человек» появлялся здесь — на даче в знаменитом из-за некогда проживавших тут людей поселке художников — нечасто. Четыре, иногда пять раз в год. Когда приезжал на «историческую родину» из-за границы, где, собственно, родился и пригодился. И неизменно, в одной и той же компании заказывал себе такси от станции. Димыч знал, что дача перешла ему от деда-художника, который в свое время уехал в Италию на этюды, да так там и остался. А еще что деда этого звали Серафимом. Серафим Пересмешников. Звучало пафосно и старообразно. Но все же лучше, чем имя его внука, который фамилию-то сохранил русскую и даже «родную речь» разумел, но при этом носил итальянское имя Антонио. Господин Антонио Пересмешников. Тонька-Тонечка-Антонина, чтоб ему… Антонио проводил в доме деда неделю, иногда дней десять, а после снова отбывал в свои Европы. Чаще в родную Италию, но нередко и куда-то еще, где работал на этот раз — во Францию, в Германию, а то так и вовсе в какую-нибудь Андорру, прости господи. География эта периодически менялась. А вот дедова дача в дальнем Подмосковье, окруженная вековыми елками и соснами, всегда оставалась неизменной. Она, и Димыч на желтом такси. Сначала были волги, потом этих старушек, верно отработавших свое, сменили иномарки. Да и заказать машину теперь можно было не по телефону, а через интернет. Но и раньше, когда Антонио Пересмешников звонил, и теперь, когда он писал, делая заказ, всегда особым пунктом шло неизменное пожелание: за рулем должен быть один и тот же водитель. Сначала над Димычем по этому поводу потешались, потом перестали. Просто передавали сведения о времени и месте, но дальше давно определенной «красной линии» не лезли. И слава те яйца. Подпускать кого-то к тайне, которая крылась за всем этим, желания не было. Совсем. Потому что каждый раз повторялось одно и то же: он встречал свою Антонину-Тоньку-Тонечку у электрички, довозил до дачи… А после нет, не уезжал, а парковал машину и шел в дом, чтобы там, в поскрипывавшей старыми половицами и пропахшей масляными красками, скипидаром и чем-то неприятным, нежилым, тишине заняться сексом. Еще совсем недавно уголовно наказуемым, а теперь просто общественно осуждаемым. Гомосексуальным. За время, пока длилась эта странная связь, Димыч даже жениться успел и парочку детей наплодить, потому как, если во что впрягался, делал все обстоятельно, вкладываясь по полной. А после, поняв кое-что про себя и свое упрямое сердце, но все же дождавшись, когда дочери повзрослеют, предложил жене разойтись. Ленка было всплакнула, но довольно быстро нашла себе утешение в лице соседа, на которого Димыч и раньше в этом смысле грешил, однако молчал, прекрасно понимая, что и у самого рыло даже не в пуху, а в матерой такой, густой шерсти. Как и с кем все это время жил в своих заграницах его любовник, он понятия не имел. Поначалу было сунулся узнавать и любопытствовать, но нос Тонька прищемил ему крепко. Наука запомнилась. Не желаете? Ну и не надо. Перебьемся… И ведь как-то действительно перебивался! А вот без самого Антонио Пересмешникова, без его жилистого смуглого тела, его мягкого акцента, его будто бы бархатных, знойно-черных глаз оказалось никак. Потому что не было счастья большего, чем смотреть на него — нагого и разгоряченного, слушать его хриплые, поначалу болезненные, а после откровенно жадные, жаркие стоны, двигаться в нем, потея и содрогаясь от страсти, к накалу которой никогда и близко не удавалось подойти с женщиной… Такая вот вышла… гействительность. Антонио выгрузился из электрички налегке — с плоской сумкой, в которой наверняка лежал неизменный планшет для рисования, и мелким смешным чемоданчиком на микроколесиках, которые могли нормально ехать разве что по солнечной Италии, но точно не по весеннему Подмосковью. Совсем, что ли, ненадолго приехал? Раньше-то, планируя остаться на неделю-две, тащил за собой вещичек поболе — едва в оккупантский чемоданище размера кинг-сайз влезало. А теперь фитюлька… Димыч вздохнул и с кряхтением выбрался из низкой машины, чтобы по традиции принять вещи. Остро хотелось обнять хотя бы по-дружески, но Антонио первую же попытку такого рода, предпринятую в самом начале их странных отношений, встретил в штыки. Ну что поделать?.. Зато в постели между ними не было ни противоречий, ни недопонимания, ни недоговоренностей. Во время занятий сексом Антонио превращался в Тоньку-Тонечку-Антонину — жаркую, страстную, прямолинейную и раскованную. И отдавался так, что даже казалось — целиком, весь, без остатка. Вот только практика показывала, что ключевым здесь было это самое «казалось». Сначала Димыч надеялся. Потом, озлившись, лишь плечами пожимал. Поебались? Хорошо поебались? Ну круто, чё! Еще чуть позднее он же по этому поводу очень сильно загонялся — опять захотелось какой-то близости. Не физической, а иной. Духовной, блядь. Такой, сука… «а’ля рюс» — когда «умом не понять» и «аршином не измерить». После был новый период охлаждения и попытки наладить жизнь, в которой чувствам к Антонио места просто бы не осталось — как раз тогда Димыч и женился. А теперь, после еще нескольких синусоид из надежд (так и не сбывшихся) и удушливой хандры, пришло что-то вроде смирения. Не мальчик уж — ножки-палочки, ручки-махалочки, весна в жопе, через-лужи-прыг-прыг, — чтобы глупо мечтать. Антонио, как и всегда, сел на заднее сиденье. Ну хоть адрес, куда ехать, не назвал, как делал это раньше — будто боялся, что происходящее в машине кто-то прослушивает, а потому до конца надо отыгрывать роль обычного клиента. Иностранцы даже русского происхождения иногда бывали забавными, начитавшись про всякие совдеповские ужасы и прочую «кровавую гэбню». Вот и Тонька периодически забавлял… Но чаще от мыслей о нем заворачивало так, что хоть вой. Димыч иногда думал: а как бы сложилась его жизнь, если бы тогда, двадцать лет назад, он не надумал помочь симпатичному молодому иностранцу с потрясающей задницей, шикарной улыбкой и нежным акцентом. Если бы не предложил ему донести от такси до дома габаритный груз (как позже выяснилось, натянутый на большой подрамник холст с чем-то пока не очень понятным, но все равно неуловимо живым, талантливым — даже далекий от всего такого Димыч оценил). Но мысли эти были пустыми — что вышло, то вышло. — Как доехал? У вас там, наверно, уже тепло совсем… — Да. «Пизда!» — в сердцах подумал Димыч и надавил на газ. — Прости. Устал очень. «Почувствовал, что обидел. Всегда был чувствительным». — Я тоже. Это было правдой. Чтобы разгрести в расписании всю следующую неделю, пришлось поднапрячься. Насколько все было проще раньше, когда, как у Высоцкого: вернулся с работы, поставил рашпиль у стены… В смысле, поставил машину, двигло заглушил — и вообще ни о чем голова не болит. Разве только, чтобы дворники или колеса не спиздили. А теперь «мы в ответе за тех, кого приручили», «налоговая опять что-то мудит», «все зависло на таможне», «Дмитрий Иванович, нужен новый сервер, старый не тянет». И вся эта круговерть день за днем. День, сука, за днем! Хорошо, что Тонька приехал. Хоть можно будет отоспаться с ним под боком. На лицо вновь вползла невольная улыбка, да и солнышко светило по-прежнему победительно ярко. Окружающая гействительность, мать ее, — была штукой несправедливой, иногда даже жестокой, это точно. Но и в ней случались такие вот моменты. Пусть совсем короткие (если судить по величине Тонькиного чемоданчика, более всего похожего на Ленкину косметичку), пусть! Но ведь даже если достанутся от судьбы всего два дня, оба они будут его — Димыча. А еще нынешний приезд Антонио совпал с круглой датой — как раз в этот день двадцать лет тому назад они и стали любовниками. Впервые переспали друг с другом в старом дачном доме, где запах отсыревших простыней и подушек на постели мешался с неистребимым ароматом масляных красок и скипидара, которым пропахло вообще все. Интересно, сам Антонио помнит об этом вроде как юбилее? Вряд ли. Но это ничего — можно и подсказать. С этой целью в багажнике в пухлых магазинных пакетах ждали своего часа сладкое шампанское, которое Димыч обожал (хоть этого совсем «не мущинского» обожания и стеснялся), и хорошее сухое вино для Антонио, который был в этом смысле тем еще снобом и перебирой. К ним показалось правильным взять мясо, картоху, которую пожарить к сладкому шампанскому — самое то, овощей для салата и даже десерт — торт-мороженое с шоколадной крошкой сверху и прожилками из клубничного варенья внутри. Вкуснота, которая доставалась не так часто из-за вечной борьбы с жировыми напластованиями. Вот Тоньке хорошо — как был будто натянутая струна, таким и остался без видимых усилий. А тут — вечный бой с гантелями наперевес. «У верблюда два горба, потому что жизнь борьба!» Антонио всю дорогу молчал, а Димыч из-за этого так дулся, что даже в зеркале заднего вида его отражение поймать не пытался. И в итоге только на месте понял, что «клиент» банальным образом спит, притулившись головой в угол между спинкой сиденья и боковым стеклом. Неужто и правда так сильно устал?.. Будить не хотелось. Так что Димыч просто сидел, извернувшись на тесном водительском месте, и со смешанным чувством нежности и раздражения рассматривал Антонио. Скользил взглядом по губам, линия которых заметно смягчилась во сне, по бровям вразлет и ресницам, настолько длинным, что казалось: они отбрасывают тень. Щеки Тоньки, по его южной природе склонного зарастать черной густой бородой буквально через несколько часов после бритья, уже даже на взгляд были колючими, но удивило другое: ранее вроде бы отсутствовавшая седина, которая серебрила щетину и проступала отдельными прядями в смоляных кудрях. «Стареем… Оба!» — подумал Димыч и, опустив солнечный козырек, глянул в небольшое зеркальце уже на себя. Ну что? Размордел, заматерел, и да — тоже начал седеть. Вон, и на висках, и в бороде уже серебрится. Захотелось курить, и Димыч все-таки выбрался на улицу, аккуратно прикрыв за собой хлипкую дверцу машины. За высоким деревянным забором, который давно требовал ремонта, тянулись в небо сосны. А между их золотыми от солнца стволами виднелся дом. Тоже старый, но все еще сопротивлявшийся жизненным невзгодам. Из трубы газового котла неспешно тянулся дымок. Дорожка от калитки к крыльцу была расчищена. — И кто это сделал? — сам себя с усмешкой спросил Димыч и потер поясницу. С непривычки перекидать весь этот по-весеннему тяжелый, истекающий влагой снег оказалось тяжело. Зато теперь нормально пройти можно. Да и в доме тепло. В поселок пару лет назад протянули газ, и Антонио в один из своих приездов подписал все нужные документы, позволявшие без его присутствия организовать в старом доме нормальное отопление. Сзади хлопнула дверца. — Почему не разбудил? — Тонька, спросонья по обыкновению нахохленный и недовольный, подошел и встал рядом. Димыч ничего не ответил. Затянулся напоследок глубоко и отщелкнул бычок в сторону осевших ноздреватых сугробов. В доме действительно было тепло. И пахло не сыростью и нежилым, а просто пылью… И все равно скипидаром и красками. Запах этот — несильный, но неистребимый — поселился здесь еще во времена деда Серафима. Да и сам Антонио поддерживал эту «атмосфЭру», периодически что-то рисуя в светлой мастерской на втором этаже. Было забавно сначала видеть, как он пританцовывает возле мольберта — голый и лохматый, отмахиваясь от всего, потому что «пишется», — а после обнаруживать в интернете сведения о том, что та самая «мазня», созданная на адреналиновой волне после порции хорошего секса с ним, с Димычем, ушла с молотка за какую-то весьма приличную сумму. Сначала, когда Тонькины картины стали активно продаваться, это все, конечно, удивляло очень сильно. А потом перестало. Если сам Димыч не стоял на месте, карабкался куда-то, выгрызая себе место под солнцем, то почему должен сидеть на попе ровно его итальянский любовник, божьим даром совершенно точно не обделенный? Впрочем, все это было неважно. Так уж сложилось, что будто бы мира за пределами старого дома для них не существовало. Антонио не спрашивал ничего о жизни Димыча, да и тот, в самом начале получив щелчок по носу, интересоваться чем-то таким перестал. — Выпьешь? — Есть повод? — Не помнишь? Антонио шагнул ближе, взял бутылку предназначенного ему вина и, уставившись на этикетку, задумчиво возразил: — Помню. Не думал, что помнишь ты. Это неожиданно взбесило. — Я помню каждый долбаный день, каждую долбаную минуту, проведенную с тобой. И рад бы забыть, а вот не выходит. Антонио посерьезнел, явно собрался что-то сказать в ответ, даже воздух набрал, но тут в кармане оставленного им в прихожей пальто — слишком легкого для московской погоды — зазвонил телефон. — Sì. Sì, a Mosca. В кухне этот разговор был отлично слышен. Да и итальянский Димыч выучил еще в ту пору, когда робко мечтал, как он — такой нарядный — приедет в солнечную Италию, где никто не станет плевать ему в спину, если он просто захочет под настроение взять любимого человека за руку на улице, и… Хуй его знает, что там в этом «и». Потому что никто никуда никого не пригласил и никто никуда не поехал. Да и не смог бы там Димыч, наверно… В Италии этой… А язык — да. Пригодился. И он, и английский, который тоже пришлось подтянуть с уровня школьного до того, на котором можно было что-то худо-бедно понимать и не выглядеть совсем уж полным долбоебом. Далось тяжело, но помог все тот же характер — который «раз уж взялся за гуж, нехуй ныть, что не дюж». Так что Димыч сидел великовозрастным идиотом, скрипел своими совсем не гуманитарно заточенными мозгами, пыхтел, потел, злился, в наушниках с «ленгвичем» внутри за рулем ездил и даже спать в них пытался, но таки вызубрил тот минимально необходимый словарный запас, после которого все как-то само легче пошло. И вот теперь этот самый «ленгвич», а точнее lingua, лез в уши, давая информацию, которая Димычу наверняка на самом деле не предназначалась — не знал ведь Антонио, что его русский любовник по этой части подковался… — Sì, dal mio tassista russo. Sì, per sempre. Услышанное ударило так, что тут же захотелось присесть. Димыч рухнул на тяжко скрипнувшую под ним табуретку и замер, весь обратившись в слух. Значит, «к своему русскому таксисту»? Значит, «навсегда»? А ему — этому самому таксисту — сказать о таком не надо? Или это всего лишь ложь? Способ избавиться от основного, итальянского любовника, прикрывшись эпизодическим русским? Подслушивать и дальше не удалось — Антонио беседу стремительно свернул, отговорившись вторым звонком. Димыч сам не раз использовал этот способ, а потому даже не усомнился, что все так и есть… И напрасно, потому что второй вызов действительно был. Правда, из него понять удалось только то, что звонили не из Италии — говорил Антонио по-русски. — Жду, — сообщил он кому-то неизвестному после череды подтверждающих «да», а затем, вернувшись из прихожей с затихшим телефоном в руке, спросил: — Поможешь мне? Там… потребуется грубая мужская сила. — Помогу, конечно, — кивнул Димыч, на самом деле никаких сил — ни грубых, ни даже мужских — в себе сейчас не ощущая. — Они приедут в течение часа — в зависимости от дорожной обстановки. Разгрузят и до дома донесут. А тут уж самим придется. Не хочу здесь… чужих. Ну, по крайней мере, Димыча в чужих не записал! Уже что-то. — Не хочешь сказать «русскому таксисту», что значит это твое «навсегда»? — Подслушивать нехорошо, — после секундной паузы выдал Антонио, еще немного подумал, играя желваками, и завершил: — Надо выпить. Штопор, как и всегда, лежал в верхнем ящике старого, еще дедова буфета. Димычу он нужен не был, так что, пока Тонька возился со своей бутылкой, он просто сорвал со своей серебрянку, сдернул удерживавшую пробку проволоку и жадно присосался прямо к горлышку. Газы ударили куда-то в мозг, полезли через нос, пробили на слезы. — У тебя все-таки когда-нибудь где-нибудь слипнется, — прокомментировал его действия Тонька, глянул на бутылку у себя в руках и тоже приложился. Поболтал вино во рту, почмокал, качнул головой: — Никогда еще не пил Château Haut-Brion вот так — из горла. — Это Россия, сынок. Из бутылки — самое то. По-гусарски, — проскрипел в ответ Димыч. — Оно же очень дорогое, Дим. Не нужно было… — Нужно! — И так какое-то время придется сильно экономить… — Искусство нынче не в цене? Антонио рассмеялся и еще раз посмотрел на бутылку: — Хорошее начало. — Начало чего?! — не выдержав, рыкнул Димыч. — Что ты… жопой-то все крутишь, Тонь? Зачем тебе это — строить из себя течную сучку? Чтобы посмотреть, как я и дальше за твоим вертлявым хвостом бегать буду дурак дураком? Вместо ответа Антонио шагнул ближе, оставив бутылку на столе, ухватил по-прежнему сидевшего на табуретке Димыча ладонью за затылок, нагнулся и поцеловал. Крепко, по-настоящему, как не целовал вне постели, наверно, никогда. А после отступил в сторону, потрогал свои губы — стало видно, что пальцы у него дрожат — и вдруг улыбнулся этак отчаянно и залихватски: — Мне просто страшно, Дим. Так, как, наверно, только раз в жизни и было. Еще через двадцать минут Димыч знал главное: то, как Тонька жил все эти двадцать лет. Вот так взяло и уложилось — год в минуту. И смертельно опасная болезнь у самого дорогого в жизни человека — сына («У тебя есть сын?» — поразился Димыч. «Был. Уже давно…» — ответил Антонио, дернув уголком рта.), и отчаяние, и острейшая нужда в деньгах на лечение — действительно огромных. А после судорожные поиски и вдруг внезапное предложение финансовой помощи на откровенно кабальных условиях. — Чего ж мне-то не сказал? — тоскуя, спросил Димыч. — А чем бы ты помог — простой таксист из России? — мрачно откликнулся Антонио. И возразить ему было нечего — двадцать лет назад все действительно было именно так. Сами условия договора Тонька опустил, но глянул так, что лезть расхотелось. Сказал лишь, что после операции был период, когда казалось: все прошло успешно и мальчика удалось спасти. Но он все равно умер… Димыч подумал, что, кажется, помнит это время: Антонио тогда пропал действительно надолго, а когда все-таки приехал, был на себя не похож. В этот момент Димыч к нему и сунулся с расспросами, а в ответ получил жесткую отповедь. Для него все на этом и закончилось, не успев начаться, а для Антонио нет — деньги, которые были получены на лечение уже мертвого ребенка, еще предстояло отрабатывать. — Господи, ну почему же ты молчал-то? Почему молчал?! Ладно, с бабками я бы, наверно, действительно не помог тогда, но хоть поговорить… — Ты был как другая вселенная. Я садился на самолет и через несколько часов оказывался там, где мог себе позволить не думать. Просто не думать о том, что осталось на родине. Вообще. Не вспоминать. Хотя бы немного пожить для себя. Я будто бы возрождался с тобой, перезапускался, мог снова писать… выполняя договорные обязательства. — А сейчас? — очень аккуратно спросил Димыч. Он уже начал прикидывать, что можно было бы по-быстрому продать и где после кредитов взять под залог оставшегося. Но оказалось, что уже не надо. Что по крайней мере эти проблемы остались позади. — Я свободен! — Антонио теперь улыбался лихо, немного испуганно, но точно счастливо. — Не имею никаких прав на свои картины, написанные за эти годы, денег нет даже на еду, но свободен. Димыч, выдохнув с облегчением, собрался сообщить, что уж с чем, с чем, а с деньгами на жизнь проблем точно не будет, но тут затеребонькал телефон уже у него. Блокировка-то на все входящие, кроме избранных, стояла, но сейчас звонил кто-то из родных. Оказалось, старшая дочь. Маришка недавно собралась замуж и теперь вовсю готовилась к свадьбе — терзала и мать, и отца бесконечными организационными вопросами разной степени безумности. Димыч сначала терпеливо слушал ее, поддакивая, а потом, повторив в стопятьсотый раз, что финансирование берет на себя, слезно попросил не грузить его хотя бы меню свадебного застолья и прочей фигней того же рода. Когда же, завершив разговор, он повернулся к Антонио, то даже невольно шарахнулся — таким был встречный взгляд. — Ты женишься? Это так глупо с моей стороны — даже не спросить! Все решить… и не спросить! — Акцент стал сильнее — Антонио разволновался. — Ты что, ёбу дал? — возмутился Димыч, до глубины души шокированный высказанным предположением. — Йобу? Какому Йобу? Не было у меня никакого… Santo cielo, не крути мне голову! — Антонио вдруг ринулся вперед и вцепился Димычу в толстовку на груди. — Ты женишься?! Его темные глаза пылали, губы кривились, румянец окрасил смуглые щеки. Итальянская кровь. Темперамент, который раньше проявлял себя только в постели… — Моя дочь выходит замуж, — Димыч усмехнулся и аккуратно провел пальцем Тоньке вдоль скулы, а потом вниз по шее — к ямке между ключицами. — Старшая. Потому что младшей еще рано. Старшей, по-моему, тоже, но кто ж меня слушать станет?.. — Oh, Dio… У тебя семья… Теперь Антонио, бросив безвинную Димычеву одежку, ухватил сам себя за лоб и пошел куда-то. Натолкнулся на угол буфета, зашипел болезненно, замер — не спина, а вселенская скорбь. Да, клятого итальянца следовало бы проучить, помучив еще хоть немного, но Димыч никогда не умел играть в подобные «позиционные войны». Так что он просто постарался сделать ровно то же, что давеча провернул Тонька: поместить двадцать лет жизни в двадцать минут рассказа. К середине тот повернулся и только смотрел, вздернув брови и прикусив губу. — Так ты… не таксист? Но… как тогда? — Сервис такси, которым ты привык пользоваться, — это мой бизнес. Перекупил уже давно, на грани банкротства. И волок на себе, как вол. Потому что боялся: ты позвонишь, чтобы заказать машину, а тебе скажут, что такой фирмы больше нет. И водителя такого, который тебе… Ну, я надеюсь, все еще тебе нужен, там нет. — Но почему ты никогда не говорил?.. — А ты спрашивал? Или, может, сам имел желание откровенничать? — Тонька в ответ промолчал, отводя глаза, а Димыч продолжил не без удовлетворения: — Зато теперь ты можешь быть спокоен: под мостом ночевать не придется и с голоду никто не помрет. Даже если ты больше не сможешь продать ни одной картины. — Я художник с мировым именем! Найду другого агента, уж как-нибудь сумею все наладить по новой, — вздернув подбородок, возразил Антонио. — Не в Италии, так здесь, в России. — Сможешь. Даже не сомневаюсь. Агентов разных у нас сейчас развелось — хоть жопой ешь. Да и хуй с ними. Не о том я. Знаешь, что мне больше всего нравится вот прямо сейчас? Что ты, получив свободу, первым делом рванул сюда, ко мне — к простому таксисту, как ты думал. Имея при себе лишь туманные планы на будущее и чемоданчик размером с барсетку. — Ну, не совсем, — Антонио хмыкнул. — Я все-таки не до такой степени… ёбу дал. Вещи, доставку которых он, как выяснилось, и поджидал, привезли даже раньше обозначенного времени. Так что следующие три часа Димыч занимался тем, что затаскивал в дом многочисленные ящики, чемоданы, чувалы и коробки. Работа была нудной и тяжелой — и навез же добра, век не разобрать! — но зато благодаря всему этому удалось наконец-то поверить: Тонька говорил серьезно, когда сообщил итальянскому собеседнику, кем бы он ни был, что он в Россию, к своему таксисту навсегда. После перетаскивания вещей и последующей уборки в двух самых важных комнатах — на кухне и в спальне, оба вспотели, так что сначала по очереди сходили в душ, а потом сидели ели, пили (кто вино, кто «эту твою сладкую дрянь») и неловко улыбались друг другу в те моменты, когда сталкивались взглядами. Физический труд, сытость и алкоголь сделали свое дело. Усталость, накопившаяся у Димыча за последнюю неделю, а у Антонио — за все то время, которое потребовалось, чтобы завершить прежнюю жизнь и, раскинув руки, будто с обрыва, упасть в новую, напомнила о себе неудержимой зевотой. Так что сразу после ужина они улеглись в теплую, застеленную свежим постель, погасили свет, устроились, повздыхав и покрутившись неловко в объятиях друг друга, и… заснули. Это потом будет секс — неторопливый, но полный давно не имевшей выхода страсти. Игра взаимных ласк перетечет в звенящую сосредоточенность полного контакта, а оргазм, отхлынув, вновь кинет в дрему. И самое прекрасное, что уплыть в нее можно будет с расслабленной улыбкой, не сожалея о времени, потраченном на сон, а главное, чувствуя кожей у себя на плече растрепанные кудри мужчины, который стал за эти годы не просто любовником, а тем, кто нужен, тем, без кого никак. Каким бы молчуном или даже откровенным говнюком он иногда ни был. Утром Димыч по традиции обнаружит себя в постели в одиночестве. Потянется до черноты в глазах и хруста в шее, напялит маловатый, а оттого постоянно распахивающийся на груди халат и пойдет на кухню варить кофе. Себе и Антонио, который предсказуемо обнаружится наверху в мастерской — голым, увлеченным и с кистью в руке. — Знаешь, о чем мечтал? — скажет он, услышав шаги за спиной, и нанесет еще один мазок. — Что, когда мое рабство подойдет к концу, первым, кого я нарисую, будешь ты, Дим. — Позировать не хочу, — забухтит в ответ Димыч. — А и не надо, — легко согласится Антонио. — Я и так знаю каждую черточку на твоем лице, каждый нюанс мимики, выражение глаз, вечный намек на улыбку в уголках губ. Мне кажется, ты улыбаешься, даже когда целуешься. — Мы можем попробовать установить это точно… — Теперь да… — Всегда, Тонь. Теперь — всегда! И знаешь, мне такая вот… гействительность чертовски нравится.