Дефицит

Всё, что пусто, легко управляемо. Михаэль Энде «Бесконечная история»

Тэхён заводит руки Чонгука, лежащего под ним, наверх, из-за чего те упираются в спинку кровати, и припадает губами к адамовому яблоку, спускаясь по невидимым дорожкам вниз. Кажется, словно кожа, с которой сняли последние лоскутки ткани секундами ранее, вот-вот взорвётся — она дымится, что является оправданием тому, из-за чего Тэхён задыхается, выцеловывая дюйм за дюймом. У него сводит трахею, вся биология просто идёт нахрен, потому что с организмом происходит невообразимое. Он в постели Чонгука. С Чонгуком, чёрт бы его побрал. Как трудно не сойти с ума, как трудно не сойти с пути. Переступив порог квартиры, Тэхён видел мало, неистово перебирая губами другие влажные губы, под которыми миловидная родинка, а Чонгук ещё и умудрился как-нибудь, лишь бы было, позадвигать все шторы, чтобы не позволить уходящему солнцу подглядывать. «Ревнивый», — хмыкнул про себя Ким, когда его прижимали к стене, но всё же что-то да разглядел в минуты передышек. Именно передышек — ему вообразилось в какой-то момент, что они бегут марафон, а остановка равна остановке сердца, потому что никто из парней друг друга и не думал отпускать, что продолжается, как ни странно, до сих пор. Слишком жарко. Младший проводит языком от пупка Чонгука к его ключицам, вылизывая каждую поочерёдно, и с расфокусированным взглядом возвращается к лицу того, покрывая мимолётными касаниями. Чувство, будто губы онемели, их даже невозможно окончательно прикрыть, остаётся обязательный просвет для того, чтобы был хотя бы какой-то намёк на воздух. Мизерный. Если бы мозг не заботился о подаче импульсов, то Тэхён бы точно-приточно задохнулся рано или поздно, забывая делать вдохи и всякое такое. Серый свет вперемешку с мнимым туманом мешает видеть отчётливо, но Ким теперь точно знает, что у Чонгука есть татуировка на ребре, и обещает себе, что позже обязательно разглядит, какая фраза там написана и насколько она искусна. Когда кончики пальцев соприкасаются, случается маленькая смерть снова и снова, поэтому Тэхён становится безумным, зубами поддевает резинку трусов Чонгука, но тот как раз в это мгновение выпутывается из хватки, резко присаживаясь, отчего Тэхён оказывается напротив него в таком же положении, и берёт щёки Кима в ладони, прижимаясь своим лбом к его лбу. — Подожди, так тяжело… — неразборчиво шепчет Чонгук, отчего Тэхён начинает тихо хихикать, и понимает, смакуя затишье, насколько же сильно на самом деле трясутся его руки, фаланги... сходят с ума. Он так торопился, что мысли его не могли догнать, а сейчас Ким вдруг вспоминает, что он, ещё пока одетый, привлекает, возможно, а чем дальше, тем больше уродливых рубцов, поэтому парень внезапно мечтает о том, чтобы навсегда остаться под бронёй. Этого Чонгук пытается добиться тем, как вдруг нежно целует в кончик носа, а затем обвивает руками, сгребая в объятия? Тэхён чувствует открытыми участками тела солёную влажность кожи. От этого плохо-хорошо. — Ты можешь так не спешить, — тихо говорит тот, в висок упираясь устами, а для Тэхёна это сродни дула пистолета, — я никуда не уйду. Сегодня. — Иди к чёрту, — выдыхает Тэхён, мотая головой, и чуть отодвигается, пальцами повторяя контуры Чонгуковых острых бровей. — Я тебе ноги сломаю. — Да? — усмехается тот, чуть подаваясь вперёд, но Ким прикрывает его губы ладонью, не позволяя заколдовать окончательно. — Сто процентов. — Ага, — наотмашь бросает Чонгук и, схватив за запястье, отодвигает руку, чтобы всё-таки завербовать, увлечь, лишить каких-либо сил. Его губы подобно лепесткам жасмина, только-только распускающимся, но из-за небесного светила, которое палит и палит, те, разгорячённые, распадающиеся на атомы, совсем немного обжигают. Тэхёну это не по зубам, но он всё равно кусает Чонгука за нижнюю, обвивая шею того руками. Волосы на затылке влажные, Чон в одном нижнем белье, в отличие от Тэхёна, который при полном параде, и любо на старшего глянуть — весь такой домашний, будто бы так задумано кем-то свыше, оттого с него хочется и кожу содрать, разглядеть внутренности. Сердце в руках подержать, побыть с ним заодно. — Прокусишь… — слышит Тэхён у своего уха, когда его уже поднимают на руки, сползая с постели. — Так и задумано, — пьяно улыбается Ким. Ему внезапно на всё плевать. На всё. Кроме жасминовых губ. Младший не замечает, как с него улетает одежда, пребывая в дурмане, — иначе и не сказать. Он был так смел поначалу, что оказался совсем безоружным, сбросив любые щиты. У него не осталось и одной иголки, он и иголок Чонгука не чувствует, когда тот целует и целует, целует и целует, отрываясь лишь тогда, когда отвлекается на другие дела. Тэхён промаргивается, откидывая чуть назад голову, замечает вдруг, что локация уже не та, ощущения другие… сидит на стиральной машинке, обхватывая ногами Чонгука, который успевает снимать полотенца, доставать из шкафчиков какие-то мыла, словно у него восемь рук, на всё способных, и прикрывает глаза, потому что ему спокойно. Спокойно и тогда, когда Чонгук покрывает поцелуями каждый на теле шрам, совсем не пугаясь, спокойно и тогда, когда задерживается на некоторых участках подольше, ведь именно там Тэхёну приятнее всего. Даже сам Ким этого не знал — Чонгук просветил, а до него больше и не было кому этого сделать. Единственное, что время от времени смущает, — обручальное кольцо, которое, в отличие от пылкой кожи, холодное-холодное, словно только из Арктики. Может быть, так оно и есть. Может быть, всё совершенно иначе. Взмокшие лопатки соприкасаются с плиткой в душевой кабине, и Тэхён впервые стонет так громко, что рвутся барабанные перепонки. Точнее, ему кажется, что он стонет настолько громко. И ему кажется, что он стонет впервые за сегодня. Уже в сотый раз. Прерывисто и соблазнительно, отчего у Чонгука всё скручивается в морские узлы. Когда сверху начинает хлестать вода — Тэхён не замечает, будучи полностью поглощённым кроткими секундами. Его губы практически покрылись синяками от постоянных столкновений с другими, его зубы, кажется, пропитались кровью, которой нет и в помине, а мозг просто ушёл, хлопнув на прощанье дверцей. — Боже, Чонгук… — только и может сказать Тэхён, когда тот, придерживая его за бёдра, водит смоченными в смазке пальцами меж ягодиц. Ноги младшего сильнее сжимаются вокруг талии того, кто совсем не заботится о скромности, ведь Тэхёну вообще-то неловко! Немного… Но он не говорит об этом, упираясь затылком в стену, и просто глотает собравшуюся во рту слюну, почти задыхаясь, когда отчётливо чувствует пальцы внутри себя. И ему стыдно вообще-то! Немного… Но он не говорит об этом, потому что язык распух, онемел, отказал. Тело подводит. Ванная комната совсем небольшая, в какой-то момент, когда Ким улавливает очертания потолка, ему кажется, что тот точно такой же, как в домике у моря, и вдруг становится ещё лучше и красочнее, он сравнивает всё с обработкой фотографий… Когда выжимается контраст на полную в попытке найти удачный колор, а затем — обратно, поиграться, отчего сейчас… хочется свалиться в обморок. Чонгук возвращает в реальность лёгким укусом, возвращает Тэхёна на собственные ноги, разворачивая к себе спиной, и обвивает руками, располагая ладони на животе, губы — на шее. — Ты… Ты словно экстрасенс… — не удерживается от жалобного смешка Ким, когда Чонгук успевает подхватить перед неловким падением. — Скользко… — Угу, — многозначительно изрекает Чонгук, прикусывая мочку уха, и пускает свои руки в пляс. Те оказываются на худой талии, рёбрах, играют с солнечным сплетением, пока лопатки Тэхёна так сильно прижаты к груди Чонгука, что тот готов стонать из-за такого тесного контакта с чувствительной кожей сосков. Пар, образующийся из-за горячей воды, превращается в настоящую пытку, он вызывает температуру, призывает минувшую лихорадку и забирается сквозь поры в вены, растворяясь окончательно. Слишком жарко — вот, как можно описать это гораздо короче. И гораздо понятнее. Тэхён чувствует себя неловко, понимая, что похож на безвольную лепёшку, когда Чонгук уже заворачивает его в полотенце, подхватывая под ягодицами, и несёт, целуя в подбородок, через всю квартиру. Собственное тело отзывается на каждую чёртову ласку слишком рьяно, дышится — слишком рвано, поэтому, стоит Чонгуку бросить Тэхёна на кровать, совсем аккуратно, тот раскидывает руки и прикрывает глаза. Распаренный, разнеженный, излюбленный… Божественный. Думает ли так и Чонгук? Наверняка. Тот уходит, должно быть, на кухню, возвращаясь уже со стаканом воды, ставит его на прикроватную тумбочку, оставляя всякие разные постыдные вещи, и ложится рядом, будучи в одном полотенце, еле прикрывающим бёдра, но спадающим из-за того, как выпирает вставший член. Тэхён чувствует, как переплетаются их пальцы. Постельное бельё пахнет так, будто бы только из стиральной машины, что побуждает уткнуться в него носом, но Тэхён, переворачиваясь на бок, утыкается носом в ключицы Чонгука, со всей силы вдыхая аромат клубничного геля для душа. Тот не отрывает взгляда, что Ким чувствует, даже не смотря в ответ. — С тобой так уютно… — шепчет младший. Пальцы Чонгука останавливаются на его спине лишь на миг, вновь продолжая выводить узоры. Можно забыть то, как пишутся иероглифы, можно забыть то, как ходить, можно забыть то, как правильно разговаривать, но из памяти никак не выкинуть спину Тэхёна и то, насколько она похожа на чистый холст, созданный для шедевров. Парни лежат напротив друг друга, когда младший поднимает глаза, хлопая влажными чёрными ресницами, и тянется за поцелуем. — И с тобой, — бросает Чонгук, поспешно сплетая языки. Чтобы больше никаких вопросов. Он держится из последних… не сил. Их нет. Он держится за своё бессилие, которое наступает рядом с Тэхёном. Чонгук придвигается вплотную, позже нависая сверху, придавливая тяжестью своего тела, и позволяет чувствовать всего себя, каждую впадину, выпуклость и каждую клетку, умирающую из-за ласки. — Я так глуп, — говорит старший. Тэхён его, если откровенно, слышит довольно плохо. То ли из-за интимной тишины голоса, то ли из-за того, что эта фраза не должна была быть сказана вслух, но всё же Ким целует после этого более чувственно. Откровенность спасает всех откровенных. Он вновь оказывается полностью обнажённым, но больше не переживает ни о чём, ведь Чонгук, что отчётливо слышно, продолжает шептать «невыносимо красиво, не мешай мне». Тэхён перестаёт прикрывать руками то, чего не прикрыть. Себя. Нельзя и сантиметра утаить от зоркого пытливого взгляда. Голодного. Нежного. Как такое возможно? Ким не знает — его голова внезапно утопает в мягких подушках, которые подобны небесной глади, и тёмно-синие стены становятся морем. Плещутся волны. — Чонгук, — отрывается Тэхён от губ, пытаясь не умереть от переизбытка ощущений, и обхватывает шею того, заставляя смотреть на себя. Смотреть на себя — расстрёпанного, влажного, честного — палач. — Ты нравишься мне, ты же знаешь? — уточняет Тэхён. Меньше всего ему надо, чтобы это считалось сексом по неосторожности и сдуру. Старший тяжело хлопает несколько раз ресницами, прежде чем спросить: — Почему? Его грудь тяжело вздымается, и Тэхён вынужден вести по ней руками, чтобы та была чуть спокойнее, но это не помогает. Всё усугубляется. Поэтому Ким, чтобы усугубить всё ещё сильнее, чуть ползёт вниз, мягко прижимаясь к ней губами, а затем двигается аккуратно по ключицам из стороны в сторону, пока Чонгук пытается удержаться на руках, расставленных по обе стороны от Тэхёна. — Я не знаю, — коротко отвечает младший. Что может быть честнее? Неужели кто-то может объяснить, почему ему нравится тот или иной человек, почему он его любит, почему он готов умереть за него? Что такое любовь? То, что нельзя объяснить. И, кажется, Тэхён объяснить не может. Он оказывается сверху, седлая Чонгука, который перед этим размещается так, как его координирует Тэхён, и целует тонкую кожу под глазами. — Чем быстрее мы закончим, тем быстрее ты меня прогонишь, — вслух рассуждает Тэхён грустно-отчаянным голосом, — да? Ладони Чонгука оглаживают бёдра Тэхёна, скользят вверх, касаются позвоночника, из-за чего мурашки — автоматически, как по зову сигнализации. — Придётся, — шутит Чонгук, что понимают оба, но всё равно получает лёгкий удар по плечу. — Ай! — Что-то не похоже, что ты только с девушками подобным занимаешься! — Что-то не похоже, что ты вообще подобным занимаешься! — А я этого и не говорил, — обиженно бормочет Тэхён, получая сразу же чмок в надутые губы, а затем пропадает. Он падает в неизведанную пропасть по имени Чонгук. А пропасть тоже волнуется. Кусает собственные губы, когда завеса страсти накрывает с головой. Тэхён укладывает Чонгука на лопатки — он замечает за собой эту привычку, с каждым разом всё плотнее сплетающуюся с ним самим, но решает подумать об этом потом, пытаясь безошибочно насадиться на усеянный венами, измазанный в безвкусной смазке, член, который обхватывает пальцами, направляя в себя. Чонгук впервые совсем безучастен, видимо потерявшись в гармонии с миром. И с сексом. Совсем немного больно, совсем немного тревожно, но очень-очень тепло, когда Тэхён укладывает голову на груди Чонгука, а тот обнимает, помогая медленно-медленно двигаться. — Чонгук… — скулит Ким, хватаясь пальцами за плечи того, и сильно жмурится, распадаясь на маленькие частицы, когда тот дарит поцелуй волосам, откидывая назад голову. — Я знаю, — хрипло отвечает тот, — знаю. Вот только Тэхён сам ничего не знает, от удовольствия хныча. Его поджатые ноги, расположенные по обе стороны от старшего, всё сильнее разъезжаются, не в силах функционировать нормально, и в момент, когда Чонгук подталкивает его за поясницу ещё ниже, насаживая на себя до упора, приходится прикусить собственный палец, чтобы не закричать. Старший находит губы Тэхёна, отвлекая от смены ощущений с не самых приятных на крышесносные, и не прекращает руками ласкать. На каждом из подоконников — уйма самых разных цветов, которые кажутся собственностью лучшего в мире садовника, самого ответственного и заботливого, отчего некоторые шторы, не в силах противостоять листьям, пропускают лучи закатного солнца. Те, нарушая порядок тёмного помещения, располагаются на кровати вместе с парнями, проходясь особенно сильно по коже Тэхёна, когда тот изгибается, и просвечивают каждый тонкий волосок на пояснице подобно рентгену. Сбившаяся в комки простынь кажется совсем ненужной, как и небольшой коврик возле кровати, как и пустые полки, висящие на стенах. Чувство, словно кто-то квартиру обокрал. Какой-то жулик. И душу он — тоже, наверное. Тэхён просто дышит, старается, по крайней мере, уткнувшись лбом в подбородок Чонгука, когда тот подмахивает бёдрами, увеличивая темп и слегка меняя угол проникновения, отчего электрические разряды хотят убить. — Так… Так хорошо… — бормочет в бреду Тэхён, пытаясь ухватиться за Чонгука, и тот сгребает его в охапку, нежно прижимая к себе. Ким мотает головой, не в силах соображать. Его собственный член истекает смазкой, потираясь меж двумя животами, и такое чувство, что вот-вот взорвётся, а Тэхён сгорит от стыда. Он и так, что странно, довольно хорошо держится. Забил на шрамы. Забил на наготу. На худобу. Он почти вдвое меньше Чонгука, который совсем не из тех, кто любит ходить в качалку. — У тебя всегда была, — шепчет Чонгук, переворачиваясь с Тэхёном, не прекращая двигаться в нём, — родинка вот здесь? — и прижимается губами к местечку под правой скулой, ближе к уху. Тэхён закатывает от удовольствия глаза, обхватывая талию Чонгука ногами так, словно боится упасть. — Не знаю, — шепчет он, — не… знаю… А Чонгук с сожалением прижимается поцелуем вновь. Раньше он этой отметины никогда не замечал — бывает же, всё становится ценнее после того, как утекает однажды сквозь пальцы. Тэхён с каждым новым толчком жалобно поджимает ноги и пальцы, и Чонгук, поймав эту мысль, выпрямляется, садясь на колени, и, не прекращая фрикций, целует поочерёдно голени. Искусный любовник. Тэхён хмыкает про себя, хватаясь за подушку до побеления костяшек, и прикусывает губу, чтобы не выстонать что-то вроде «я сейчас готов бросить к ногам весь твой мир, так почему у моих ног — ты?» Кажется, что и люстра на потолке совершает точно такие же движения, как Тэхён, — туда-сюда, скользя по уже оголённому матрасу. В голове блестит мысль, что хочется пить, но пропадает так же быстро, когда Чонгук делится своей слюной. Что-то мешает, давит куда-то в бок, и Чон, считывая информацию, закидывает одну ногу Тэхёна себе на плечо, отчего у того из глаз почти что искры, и он сипит одно лишь имя. Чонгук, улыбаясь, целует. И это лучшее. Он наклоняется, тянется, случайно сбивает рукой упаковку презервативов с тумбы, когда становится слишком неуклюжим, и смеётся, что и Тэхён подхватывает, а потом они хохочут громче, вспоминая о существовании той самой пачки презервативов. — Придурок, — шепчет кто-то. — Ты. Тэхён открывает глаза, будучи полностью выжатым. Такое чувство, что он — апельсин, которого сдавили рукой, но на его губах всё же играет ленивая улыбка. Он тянется рукой чуть влево, натыкаясь на спящего Чонгука, и боится, что больше никогда не сможет отвести глаз. У того приоткрыт рот, которым парень шумно тянет воздух, и Тэхёну хочется вновь прикоснуться к алым губам, которые выглядят действительно истерзанными, но он вовремя себя останавливает, оглядываясь по сторонам. Так, как и по ощущениям, — очень уютно. Тэхён обнаруживает на себе простынь, в которую сильнее кутается, подобно богу Олимпа, и поднимается с кровати, пытаясь раздобыть воды, потому что стакан, который принёс Чонгук, благополучно был выпит ими двумя. Вспоминая, Тэхён краснеет. Вспоминая в деталях, Тэхён становится похожим на созревшую помидорину, и хлопает себя по лбу. Чонгук так его прижимал к матрасу, развернув к себе задом, что на щеке до сих пор отпечаток подушки. Руки были то тут, то там, мозга не было, зато трепетное желание полностью облапать, обцеловать, потом уложиться в обнимку спать, — были, хотя вслух это не обговаривалось. Космическая связь, обычные инстинкты — как угодно, но Тэхён краснеет, перебирая ногами, и так некстати вспоминает, как кончал, пачкая кровать, и шептал «ох, Чонгук… Чонгук, Чонгук…» Какой кошмар! Тот, кстати, тоже многое шептал. Неприличное. Ким пытается забыться, хлеща воду из-под крана так, словно та — вино, а затем плетётся в уборную. Глазами он не может никак найти никаких часов, поэтому надеется лишь на внутренний баланс — где-то ночь. Обширное понятие, но хотя бы что-то. Справляя нужду, он вновь краснеет, начиная на себя злиться, потому и умывается со злостью, решая отскрабировать себя первым попавшимся средством. Он беспардонно роется на косметической полке над раковиной, встав на носочки, спадает и простынь, и его уверенность в том, что он вообще найдёт что-нибудь подходящее для своего внезапного желания. Теперь зато он будет знать, что после секса и сна начинаются периоды активности, а ещё хочется есть. Тэхён тяжело вздыхает, хватая в охапку несколько баночек-скляночек, чтобы рассмотреть поближе, и с удивлением замечает, как в одной из них, абсолютно прозрачной, покоится на самом дне обручальное кольцо. «О, чёрт, — пугается Тэхён того, к чему он себя привёл, и боязливо оглядывается по сторонам, словно вор, но всё же, отбросив в сторону всё остальное, откручивает крышку, — всего лишь одним глазком», — обещает он себе. То, попав в руки, едва из них, влажных, не выскальзывает, но Ким поспешно перехватывает важную вещицу, не желая лишиться головы, и, вглядываясь в гравировку, хочет проснуться. На ней самая тупейшая в мире фраза. «— Настолько банально?» — так, как и сам он подумал когда-то.