Посредственность

Ванная в родительском доме на краю Чикопи, одного из пригородов США в штате Массачусетс. Натан, мальчик лет 10-12 с виду, трёт спину отцу. Август морщится и тихо стонет, но терпит, лишь изредка позволяя себе отпустить пару ругательных слов на шведском и крепко, до посинения сжать кончиками тонких пальцев керамические края. В воздухе стоит устойчивый больничный запах, перемежавшийся с не таким ярко выраженным, но все же заметным кисловатым привкусом пота и других производных выделительной системы, свидетельствующих о том, что человек не так часто мылся, как следовало бы. Родитель мальчика и рад был бы стоять под душем каждый вечер, но против этого было нечто, отравившее всю его жизнь и бросившее тень на будущее. Рак желудка, уже давно вышедший за пределы этого органа и вгрызшийся своими злокачественными клетками в соседние оные, превращал любое рутинное дело в невыносимо тяжелый и унизительный процесс. Боль от каждого движения, не глушимая уже ни одним из доступных препаратов, не позволяла вести хоть сколько-нибудь полноценную жизнь. Даже такую задачу, как принятие ванны, Август не мог выполнить самостоятельно, – казалось бы, незначительные движения все равно отзывались тошнотворными спазмами, сковывавшими больного и лишавшими возможности хотя бы через усилие совершить задуманное. Его существование сегодня целиком и полностью зависело от заботы семьи, и именно поэтому сейчас сын невозмутимо отдраивал кожу отца. Они оба давно, больше года как, позабыли о том, что такое стыд и отвращение. Мужчина не думал о том, что сидит голый в луже становившейся грязной воды, каким страшным за годы болезни стало его тело. Осунувшееся лицо с мешками под глазами, постаревшее лет на тридцать, почти лысая голова, которую украшали лишь несколько прядей еще чудом не отпавших из-за химиотерапии волос, костлявое телосложение с мертвенно-бледной кожей, опухший, вздутый живот, как будто бы от длительной голодовки, отвратительные пролежни… Ещё лет пять назад Августа это ужаснуло бы, и он всячески старался бы закрыть эти уродства какой-нибудь одеждой или косметикой, однако, сейчас на это не было сил, да и на фоне адских болей подобная проблема уже казалась чепухой. В свою очередь мальчик без толики неприязни к внешнему виду отца и отталкивающему запаху монотонно выполнял те же действия, что и десяток, пожалуй, раз до этого. Любовь к родителю и некоторая выдержка позволили ребёнку переступить ту грань, когда внешний вид и необходимость делать не слишком приятные вещи ради комфорта отца уже не пугают. Такое мытьё занимает много времени, но этот ритуал необходим, дабы Август ещё мог чувствовать себя человеком, – хоть сколько-нибудь похожим на него. Натан, идеально изучив алгоритм, бережно вымывал кожу, зная, где можно стараться усерднее, а где лучше вовсе не трогать или аккуратно поработать водой, не задевая мочалкой болезненные места. Оба, как правило, во время процедуры молчали, погрузившись в свои мысли. Вот и сейчас мальчик прокручивал в голове случайно подсмотренную вчера сквозь приоткрытые двери сцену.

***

Август лежал на высоко взбитых подушках, когда его жена молча толкла ложкой еду в миске, отчего та становилась мягче и более удобоварима для слабого желудка. – Хельга, – молвил отец, – ты знаешь, что моя смерть является лишь вопросом времени. Ложка остановилась. – Заткнись, – довольно грубо ответила женщина, после чего протянула мужу пищу. Тот взял миску в руки и поставил её на ноги. Мужчине требовалось время, чтобы собраться с силами и приняться поглощать питательную смесь, которой, скорее всего, через время предстояло спровоцировать новый приступ кровавой рвоты. Но выхода нет – надо есть, иначе силы окончательно покинут истощенное тело. – Хельга, – повторил Август, – давай будем реалистами. Мне было бы проще перейти на паллиативное лечение, дабы унять боль и… – Заткнись! Больной вздохнул и опустил голову, принявшись возить ложкой в тарелке. По выражению лица было видно, что он осознавал – надежды быть услышанным нет, и разговор изначально обречён на ссору. Тем не менее, после минуты-двух молчания мужчина решил продолжить настаивать на своём: – Если тебе проще верить в моё исцеление, да будет так. Но я всё равно хотел бы, чтобы ты пригласила нотариуса в ближайшее время. Я не хочу, чтобы у вас возникли проблемы с получением наследства после того, как я умру. Мне нужно будет документально заверить, что я отдаю всё своё имущество вам с Натаном. Это… Хлопок от звонкой пощечины, казалось, раздался быстрее, чем Натан через щель в двери заметил, что мама поднялась и занесла над отцом руку. – Эгоист! – взвизгнула Хельга. – Хоть бы раз подумал, какую боль причиняют твои необдуманные слова! Конечно, проще всего сдаться, помереть, да не думать о том, с чем останутся твои жена и сын! И я не о деньгах говорю, ясно тебе? Сил моих нет выносить твои суицидальные наклонности – сиди тут сам и ной стенам, сколько тебе угодно. И не дай Бог я вернусь, а тарелка будет не пустая. Я за себя тогда не отвечаю! Натан едва успел вжаться в стену, прежде чем дверь резко открылась и полетела в его сторону. Мать не заметила ни то, как дверь остановилась не о стену, а о руки мальчика, выставленные чуть вперёд защиты ради, ни то, что он, собственно, стоял тут. Однако, сын успел обратить внимание на раскрасневшееся лицо Хельги и дорожки слёз на её щеках. Женщина, преследуемая своими демонами, рванула вниз по лестнице, в сторону кухни. Уже через минуту можно было услышать, как мама гремела кастрюлями, – вероятно, она принялась изображать бурную деятельность, дабы отвлечься от недавней беседы. Сын же простоял за дверью еще некоторое время. Что-то внутри него хотело пойти к отцу, ибо Натан чувствовал, что тому сейчас наверняка тяжелее, – он не может вот так вот встать и заняться чем-то, дабы отойти от неприятной сцены. Август никак не ответил на выпад Хельги и, в отличии от неё, от своих демонов сбежать никак не мог. С другой стороны, Натаниэль не был уверен, что правильно вмешиваться в ссоры родителей и вставать на чью-то сторону. Так и не приняв никакого решения, мальчик просто тихо вышел из-за двери и направился в свою комнату, обдумывать увиденное.

***

Следом за этим воспоминанием поплыло другое. Тем же вечером мама за ужином вдруг завела какой-то бессмысленный разговор, или, точнее сказать, монолог о том, что нужно еще немного потерпеть, что Натан – такой умница и помощник, что без него она не справилась бы, что скоро всё станет хорошо, и будет, как раньше, что врачи уже изобретают лекарство и вот-вот вылечат недуг папы. Мальчик всё слушал, грызя тост с яйцом, и лишь разрозненно кивал, редко попадая в такт концам реплик женщины и даже не пытаясь вставить какой-то свой ответ. Её, кажется, невнимательность слушателя не особо беспокоила. Такой разговор ввиду семейных проблем возникал очень часто, и всегда Хельга говорила одно и то же. Не совсем понятно, действительно ли она старалась убедить сына в своей правоте, подарить ему надежду и успокоить, или же всё-таки пыталась таким образом заставить себя поверить в то, что говорила сама. В любом случае слово старшего вселяло в Натаниэля надежду, дававшую возможность и дальше терпеть все невзгоды без слёз, истерик и любых других негативных эмоций. Благодаря утешениям и похвале матери он мог прожить еще день без плохого настроения и чувства жалости к себе за то, что его детство закончилось намного раньше, чем у сверстников.

***

– Натан, ты уснул? Оклик вырвал мальчика из размышлений. Он настолько отвлекся, что до сих пор тёр спину отца. – Прости, – смущённо буркнул сын и продолжил своё дело с большей внимательностью. – Ничего, – покачал головой Август. В его голосе не было обиды, злости или раздражения. – Если ты устал, я могу попробовать закончить сам. – Всё в порядке, папа. Я закончу. Я не устал. Мальчик взял с крепежа душ и принялся омывать водой слишком уж намыленную спину. Услышав очередное слово по-шведски, тот уменьшил напор, поняв, что причинил боль. – Отец, – сказал вдруг Натан чуть громче, чем обычно, дабы заглушить шум воды. – Почему вы с мамой не научили меня вашему родному языку? – Я как-то и не задумывался, что тебе это может быть полезно или же интересно, – пожал плечами Август. – Даже для нас с твоей мамой этот язык, по сути, не такой уж родной, – мы выросли здесь, в США, и знаем его только потому, что наши родители на нём разговаривали куда больше нас. А почему ты спрашиваешь? Хочешь знать шведский? – М-м-м… – мальчик немного помолчал, взяв в свободную руку мочалку и сосредоточившись на отмывании нетронутых мылом частей тела. – Ну да, хочу. Он как-то смешно звучит. Впервые за долгое время с удивлением для себя Натан обнаружил, что видит улыбку на лице отца. – Не уверен, что буду хорошим учителем, но кое-что, думаю, рассказать смогу. В конце концов, у меня тонны свободного времени, которое я никак не могу потратить. Сын выключил воду, поставил душ обратно на крепёж, а мочалку повесил на крючок, после чего взял со стиральной машинки большое банное полотенце, и накрыл им плечи родителя. – А научишь меня тем словам, что ты там бормочешь, когда злишься? Отец завернулся полотенцем и чуть хохотнул, а после с усилием поднялся на ноги. Конец смешка сменился вынужденным стоном. – Нет, такие слова тебе знать рано. Как повзрослеешь, сам найдёшь, что они значат. А теперь будь добр, кроха, позови матушку. Хоть она на меня злая, но мне снова нужна её помощь. Не хочу прожить остаток своей жизни в этой купальне. Спасибо тебе, что отмыл моё дряхлое тело. Матушка должна гордиться тобой. Невольно улыбнувшись комплименту, мальчишка выбежал, дабы позвать мать.