Посредственность

Натаниэль, вопреки логике и доводам здравого смысла, искренне верил, что маме известно что-то такое, чего не знал он. Ему казалось, что взрослые уж точно умнее, и наверняка не будут ошибаться так часто, как это делают дети, изучая мир и делая всякие предположения, вроде существования тех же супергероев или Санта-Клауса, а после искренне начинают верить в придуманный собой же маня-мирок. Мальчик думал, что большие дяди и тёти, пусть далеко не всегда и удосуживаются пояснять, почему что-либо работает так и почему то, что они говорят, верно, но всё равно в силу прожитых лет понимают что-то такое, что открывается только после пересечения какой-то незримой черты и вступления в особую касту взрослых. Как оказалось, возраст не особо влияет на это. Совершеннолетние тоже придумывают богов, загробные царства и свои какие-то правила: как надо себя вести, как часто хвалить молитвами всевышних, какими должны быть храмы, церкви, и насколько часто требуется их посещать. И их не беспокоят противоречия в разных верованиях, они не задумываются о том, как это все может существовать одновременно в одной и той же Вселенной. Каждый думает, что он прав, но никто не ищет доказательств этого. Всё это – тлен. В супергероев Натан верить как-то и не начинал, а в католического Бога на какое-то время всё же уверовал. Авторитет взрослого сработал и здесь – мама месяцев пять назад внезапно ударилась в религию, и вынудила креститься всю семью, молиться перед каждым приёмом пищи, более того – ходить каждое воскресенье на службу, что для всех оказалось делом очень тяжелым и накладным. Сын искренне молился за здоровье отца, перестал вредничать (хоть и до этого он вёл себя достаточно образцово), пообещал всё, что может отдать – вплоть до того, что уйдёт в монахи, если отец и правда выздоровеет. В какие-то моменты он даже думал, а не предложить ли Богу свою жизнь взамен, и корил себя за то, что боится пожертвовать собой ради того, чтобы у папы всё было хорошо, – уж слишком страшной казалась ему смерть. Ни одно убеждение мамы не сработало. Ни врачи с их лекарствами, ни всесильный Бог с молитвами не помогли – они сидели в маленькой часовне с весьма немногочисленными родственниками, друзьями, и наблюдали за тем, как священник провожал Августа в последний путь. Если Бог и существует, то, по мнению мальчика, он был конченным мудаком. Отец никого не обидел в своей жизни и не заслужил такой страшной болезни. Ни Натан, ни мать не заслуживали такой тяжелой жизни и переживаний за своего родного человека. Ни одной просьбы, ни одной молитвы, ни одного подношения Творец не выслушал, не принял – и вот, сейчас взгляд мальчика был прикован к гробу, в котором лежало истерзанное агрессивной карциномой [1] тело родителя. В порыве злости на Бога Натан даже снял с себя нательный крест и выкинул его из окна своей комнаты сегодня утром, перед похоронами. Быть может, согласись мама на паллиативную терапию, последняя неделя, да и в принципе последний год не были бы такой адской болью для папы. До последней минуты отец страдал под капельницами и попытками врачей стабилизировать состояние, пока сердце не выдержало такой нагрузки и не перестало биться. Битва проиграна, несмотря на высокие ставки и невероятно большое количество отданных всей семьёй сил. Хельга не выполнила ни одной просьбы мужа. Она не послала за нотариусом, не давала составить совещание, не соглашалась на смену стратегии лечения, не колола тому сильнодействующие обезболивающие, боясь зависимости, в последний месяц не забирала домой с больницы, чтобы тот мог умереть дома, и даже сегодня, несмотря на желание усопшего быть кремированным да развеянным по ветру где-то в безлюдном месте (Август не одобрял идеи кладбищ и считал их пустой тратой потенциально полезного пространства), его похоронят в землю рядом с прадедушкой Натана. Тем не менее, именно сейчас женщина сидела, закрыв лицо руками, и мальчик видел, что по предплечьям мамы текли дорожки солёной воды, хоть и не слышал всхлипов. Удивительно, как сильно можно заставлять страдать дорогого тебе человека, не уважать его желаний, и искренне считать при этом, что делаешь всё для его счастья. Невероятно сильная любовь слишком хорошо сочетается с садизмом, скрываемым под личиной благих намерений. Сам мальчик не чувствовал невыносимого горя и наблюдал за службой спокойно, не показывая никаких эмоций. В душе, конечно, сквозила печаль, но её нельзя было и близко сравнить с той скорбью, что испытывали остальные в помещении. Даже та небольшая толика того, что всё-таки ощущал Натан, была связана не столько со смертью отца, сколько с тем, насколько бессмысленными были все его страдания, терпение боли и необходимость лежать практически всё время в кровати. Не зря врачи предлагали облегчить спазмы лекарствами и отказаться от курсов химиотерапии. Книги и Интернет говорили о том, что часто именно химиотерапия сильно портит качество жизни, и проявляются те вещи, через которые не всегда есть смысл проходить. Когда болезнь запущена, эффективность такой терапии минимальна, а побочные эффекты никуда не деваются. Впрочем, подросток не знал, можно ли верить этим источникам. Он доверял методам мамы все эти годы, и вот, – они оба остались у разбитого корыта. Он искренне не хотел быть правым в своих догадках, но его рациональность даже в период раннего пубертата оказалась сильнее развита, нежели у взрослого. Не могли ли книги так же наврать? Никто этого не знал. Да и пробовать другой подход к решению тех же проблем уже поздно – отец мёртв. Нет желания плакать, даже изобразить это, несмотря на то что мальчик чувствовал себя неловко среди подавленных людей. Все слёзы выплаканы еще несколько лет назад, да и легче после плача не становится. Жалость к себе только усиливается, а внутренний костяк разрушается – солёная вода нещадно разъедает металл, заставляя его ржаветь. Этот метод выпустить негативные эмоции наружу не работал для Натана так, как рассказывают. Быть может, снова лгут? Тем временем, священник закончил отпевание и предложил подойти всем желающим для того, чтобы попрощаться с покойным. Присутствовавшие еще не успели встать, а Хельга уже лежала на груди мужа, заливала его белую рубашку слезами, громко рыдая и держа своими ладонями холодные пальцы, сжимавшие чётки. Остальные молча подошли к гробу и понимающе смотрели на мать, хоть такое поведение считалось не очень допустимым. Натаниэль же окинул взглядом часовню. Как бы негативно он теперь не относился к католицизму, его восхитили мрачный готический стиль и цветные витражи в окнах. В небольшой часовне уместилось всего лишь четыре ряда длинных, ничем более не примечательных, простых деревянных скамеек, плюс кафедра и небольшая лестница для хора. Весь зал украшали привезённые родственниками белые цветы, – нарциссы, розы, гиацинты, лилии, каллы, гладиолусы, георгины, хризантемы и еще какие-то, названия которых мальчик не знал. Наверняка Август не был бы доволен такими убранствами, – слишком непрактично. Но Хельга настояла на белых цветах, аргументировав это тем, что отец любил светлые тона. Несмотря на это, хоть букеты и были таковые, гости, да и сама женщина надели черные одежды. Немногочисленный хор начал петь реквием под сопровождение органной музыки. Жена продолжала рыдать и говорить что-то, но разобрать её речей не мог никто. В конце концов, бабушка Натана – мать Августа – подошла к своей невестке и приобняла её за плечи, тихо сказала ей: «Тихо, милая, я с тобой. Пошли», после чего вдова отрывисто кивнула, напоследок довольно неожиданно поцеловав Августа в холодные губы, и они вдвоем отошли на ближайшую скамью, плакать вместе. Подошла очередь Натана. Он подошел к гробу и взглянул на родителя. Мальчик обратил внимание, что лицо отца выглядело удивительно умиротворенным, спокойным, – таким, каким оно не было уж года два. Будто бы тот спал. Морщинка на лбу меж бровей разгладилась – его тело больше не терзали спазмы, которые заставляли кожу морщиться. На смену печали пришло странное чувство освобождения, облегчения, быть может, даже какой-то радости за папу. Так или иначе, но человек больше не чувствовал адской боли и не страдал. Где бы он ни был сейчас и был ли вообще где-то, но там ему лучше, чем здесь. Огромный валун в душе, сопровождавший мальчика всю болезнь Августа, сейчас упал к ногам. Всё происходит только к лучшему. Мама отгорюет по папе, и они вернутся к жизни, лишённой тревог. Конечно, отца им не заменит никто и никогда, но жизнь несправедлива. Им придётся продолжить свой путь без него, со шрамами в душах. Но даже раненные они должны продолжать идти, иначе какой смысл тогда жить? – Förlåt oss. Tack för allt. Du är den bästa far och make [2], – тихо молвил Натан на несколько косноязычном шведском, после чего положил свой букет белых лилий на крышку гроба и коротко поцеловал отца в лоб.