Обещай мне, что ты не сдашься

      Арсений в сотый раз повернул голову набок и взглянул на стену. Не поверите, такая же белая. Мужчина тяжело вздохнул и прикрыл глаза, которые болели от утреннего солнца. Он не смог заснуть до шести утра и теперь встречал рассвет. Вернее, был не в состоянии исправить это обстоятельство и просто принял факт, что ближайшие несколько часов придётся провести с закрытыми глазами. Мужчина вздохнул в миллионный раз и попытался вспомнить, как он выглядел хотя бы в начале зимы. Ещё светло-голубые, но уже уставшие глаза. Выступающие скулы, но пока не провалившиеся глаза. Лёгкая улыбка на губах, а не жалкая усмешка. Несколько месяцев химиотерапии вытащили из него почти все жизненные силы и надежды. Сейчас это был моргающий труп: ввалившиеся серые глаза, мешки под ними, гематомы от самой болезни и игл, выпирающие кости. Где твой былой лоск, Арсений? Когда ты залихватски поправишь чёлку и прыгнешь с криком: «Время устроить вечеринку»? — Арсений Сергеевич, к Вам гость, — оповестила медсестра, вырвав мужчину из оцепенения. Сколько часов прошло?       Попов с трудом приподнялся на подушке и занял положение полусидя. В палату зашёл Шастун в накинутом на плечи халате, который так глупо смотрелся на нём, будто детскую простынку накинули. Арсений удивлённо вскинул брови. Антон ещё не приходил один. — Привет, Арс. — тихо поприветствовал парень и слегка улыбнулся. — Привет.       Попов склонил голову набок в немом вопросе: «Почему?». Ответом последовали только тихие шаги. Антон сел на стул справа и заглянул в усталые, померкшие глаза. Максимум, что там было от жизни, отражение самого Шастуна. — Что врачи говорят? — осведомился парень и закусил губу. — Ничего особенного. Начали колоть в спину. И что-то говорили про операцию. — Операцию? — резко вскочил Антон, что даже халат слетел с плеч. — Ты чего? — Арс, операция! Она же может быстрее помочь! Мы найдём донора, деньги — не проблема! Ты вернёшься к жизни и всё будет, как раньше! — Да нет, там сложнее… — Почему они нам не сказали? Мы бы уже могли начать искать!       Антон загорелся идеей. Он расхаживал из угла в угол и продолжал вещать, попутно ругаясь на врача, который не сообщил о такой возможности. — Они старалась решить проблему иначе, менее радикальными методами, ведь у операции свои минусы, она тоже смертельно опасна, — слабо возразил Арсений, беспокойно завозившись на постели. Слишком яркий всполох на затухающем костре. Слишком много надежды. — Арс! — вдруг встал взволнованный Шастун и вцепился пальцами в железное ограждение у ног Попова.       На его лице застыло выражение борьбы и неприятия, смешанное с досадой и какой-то безнадёгой. Арсений готов был поклясться, что видел слёзы. — Арс, ты обещал мне не сдаваться, слышишь? — голос предательски дрогнул.       Шастун досадливо шмыгнул и выпрямился, отвернувшись к окну. Арсений видел, сколько в нём силы, жизни и внутренней борьбы. Ему тоже хотелось бороться, лезть на рожон и разгребать, но он не мог. Тело ломило от любых движений, увеличенные лимфатические узлы цепочками возвещали о болезни, а мозг отзывался только депрессивным настроем. Попов завидовал Антону, по-настоящему завидовал, что тот боролся. — Ты просил меня не сдаваться, Шаст. Я не сдамся. — пообещал он, широко улыбаясь, а про себя лишь договорил: «Пока не наступит весна».       Чего ему только стоила эта улыбка. Фирменная голливудская улыбка Арсения Попова. Ослепительно-белая, лучистая, светлая. Сейчас она казалась нелепой на изнемождённом лице. Антон повернулся и застыл. Он нервно крутил кольцо на первом пальце, но взгляд держать долго не смог. Никто бы не смог смотреть на больного, который изо всех сил изображает былые признаки здоровья. Но Антону так хотелось верить в эти слова, что он верил до потери пульса, обманывал сам себя, игнорировал пустые до боли глаза товарища, лишь бы думать, что тот ещё борется вопреки всему. Иногда нам так нужна надежда, что мы готовы закрыть глаза на очевидные факты.       А Арсений умирал. Он знал это, чувствовал. По ночам боль увеличивалась, а днём обезболивающие помогали слишком редко. Боль распространялась от области печени и текла до сердца, поднимала пульс и шум в голове. В висках стучала кровь и мысль: «Когда же это закончится». Когда нужно было делать химеотерапию внутрь спинного мозга, Попов начинал ненавидеть день. Конечно, когда были силы на ненависть. И хотелось хотя бы часть этой веры Шастуна, чтобы продолжать противостоять чёртовому раку, зацепившему за актёра клешнями смерти. — Арс, мы не хотим тебя терять. — пролепетал вдруг Антон, снова сев на место. — Ну когда-то же… — Нет! Не в этот раз! Мы всегда побеждали! — Шаст… — А ваш коллега сказал по-другому! — выдал Антон, вспоминая импровизацию «Опоздание». Он даже сейчас пытался развеселить друга, напомнив ему былое.       Попов склонил голову и прикрыл глаза. Юный маленький герой, который с игрушечной саблей несётся против многотысячного войска. Так комично и трагично, что кроме антонимов слов не найдётся. — Жизнь — тоже импровизация. — У жизни иногда есть сценарий, Шаст. — оборвал холодным тоном Попов, но тут же пожалел об этом.       В зелёных глазах пошатнулась вера. Это как играть в Дженгу и резко дёрнуть одну из дощечек. Башня закачалась, она накренилась и заскрипела. Арсений поник. Теперь ясно, как день, что он ни во что не верит. А что ещё хуже, Попов потерял единственный доступный источник это чёртовой веры. Антон встал, но плечи остались ссутуленными, будто под грузом неба. Он подошёл к мужчина и обе ладони положил на плечи. Сейчас его руки казались такими тяжёлыми. — Я прошу тебя. Я умоляю, Арс. Ты мне нужен. Возвращайся.       Попов устремил свой взгляд прямо на Шастуна. Он смотрел буквально внутрь, в самое сердце, хватал его костлявыми пальцами и прощупывал пульс. — Мне было бы, куда возвращаться, если бы меня любили. — Тебя любят зрители… — Ты знаешь, о чём я. — в очередной раз прервал Арсений и почувствовал, как тёплые руки соскальзывают с плеч.       Хотелось умолять их вернуть на место, но нельзя было. Попов посмотрел, как кольца сверкнули на утреннем солнце и закрыл глаза. Он очевидно всё портил. Антон поджал губы и выпрямился. Парень больше не находил слов. Только мялся у кровати и силился не выйти из себя или палаты. — Прости, я не… — Да.       Шастун опустил голову и зажмурился. На его лице было столько эмоций, сколько у Арсения не возникало за неделю. Импровизатор в последний раз посмотрел на друга и скрылся за белой дверью, а перед Арсением ещё стояла задача вытерпеть химиотерапию, как до этого возвышался сам Шастун.       Пейзаж за окном сменился. Вместо припорошенных снегом ветвей — голые с редкими почками. Дни стали дольше, теплее, а птицы поют громче и чаще. Арсений смирился с пустотой на душе, но она не привыкла к посторонним звукам. Серость внутри больше не получалось прикрыть мнимой улыбкой или шуткой. По крайней мере, перед Антоном. Но один он не приходил. — Ну как, Арс, готов к сезону? — бодрый голос Стаса вывел из транса, и Арсений резко приподнялся, о чём пожалел: тело отозвалось резкой пронзительной болью. — Пришла весна и почки распустились. А у Арсена почки две… Весною этой отказали. Привет, весна! Прощай, Арсен! — провозгласил он с иронией.       Шутку оценили, Серёжа даже похлопал по плечу. Только Антон отвернулся к окну и нахмурился, будто его действительно что-то отвлекло. Единственный, кто всё понимал и не хорохорился. Смешно.       Арсений сдал ещё больше. Он всё меньше и меньше был похож на свой великий силуэт. Мужчина таял день за днём, отступал в сражении, которое почти не вёл. И это отражалось в зрачках, морщинах, торчавших костях и бритых волосах. Арсений Попов постарел. Пять месяцев назад все бы посмеялись, что он мумифицирован и это банально невозможно. А теперь рак действовал на него, как кислород на мумию — разлагал.       После ухода друзей Арсений почувствовал резкое ухудшение. Каждую мышцу скрутило, как если бы отжимали тряпку. Мозг не остался позади и дал о себе знал. Голова трещала по швам, каждый нейрон взывал о помощи, рвался из плетей и стучался о череп. И, о, кто бы знал, что его ждёт этим вечером.       Спустя два месяца после того злополучного одиночного визита Антон снова явился один. Только ждала его ужасающая картина. Парень, видимо, пробивался с боем мимо медсестёр, которые сторожили состояние тяжёлого пациента. Запыхавшийся, он влетел внутрь и застыл. Импровизатор подумал, что опоздал. — Привет. — отозвались с постели, даже скорее прошелестели.       Было видно, как плечи Шастуна расслабились. Парень кинулся к койке и схватил друга за руку. Он почти с мольбой искал хоть одну искру во впавших глазах, его зрачки метались в бешеном танце тупой надежды моряка тонущего корабля. Ему до безумия хотелось верить, что не поздно, что ещё можно исправить всё на свете и всех спасти. Наивный мальчик. — Арс, я знаю, я сделал тебе больно… Я так виноват перед тобой и… Я думал все эти месяцы…       Парень лепетал себе под нос, но Попов всё слышал. Его тень всё слышала. Безжизненные яблоки глаз с полопавшимися капиллярами медленно повернулись и уставились прямо в душу сквозь яркие зелёные радужки. Шастун не мог идентифицировать, загорелось ли там хоть что-то, ибо слышалось только тяжёлое дыхание двух людей. А он даже произнести не мог то, над чем так долго думал. Это оказалось ещё сложнее. Антон судорожно сглотнул и переплёл их пальцы, словно так можно было сказать то, что не срывалось никак с языка. А Арсений всё так же протяжно смотрел, будто ждал только знака. Будто он паук и сейчас после магических слов он скинет хитиновый покров и станет ещё больше и шикарнее, чем прежде. — Арсений… Я люблю тебя. По-настоящему люблю. — прошептал он, зажмурившись.       А после услышал тихий всхлип. Парень открыл глаза и увидел, что глаза напротив полны слёз. Те были готовы перелиться за край нижнего века. Арсений смотрел в потолок и сдерживал их поток, насколько позволяло больное тело. Его всего трясло то ли от лихорадки, то ли от этого неожиданного признания. Тонкие пальцы вдруг сильно сжали чужую ладонь, мужчина несильно прогнулся в спине, слегка откинув голову назад, а глаза закатились. Шастун в неведомом порыве приблизился к его лицу и впился губами в тонкие губы актёра и… И почувствовал последний выдох. Он болезненно обжёг нос и губы. Тело расслабилось и обмякло, только пальцы по-прежнему сжимали любимую секунду назад ладонь.       Всё внутри Антона упало. Если когда-нибудь вы проваливались во сне в бездну, то сейчас это было точно так же. Бесконечная пропасть. Шастун понимал, что мог бы приобрести всё, но не ожидал, что тут же это потеряет. Это был единственный миг, когда Арсений был счастлив. Он больше никогда им не станет. Антон коснулся большим пальцем худого лица и в его ладонь стекла ещё горячая слеза. Парень тупо уставился на руку. Это не капля, это чёртово море смотрело на него, пронзало уступами утёсов, безумное, беспощадное.       Он потерял любовь. Настоящую, тихую, не требующую ничего, понимающую. Арсений не стремился стать чужим счастьем, не пытался вырвать Антона исключительно для себя. Он оставался в тени и позволял объекту симпатии быть счастливым без себя. Шастуна пробила дрожь. Он слишком поздно это понял, но…

Можно сказать, Антон любил его до самой смерти.