Vicious circle

Юнги бежит по каменным ступеням вверх. Душный подъезд. Окна запечатаны. На полу тысячи бочков, и кажется, что они покрывают его полностью, становясь единым грязным месивом, мутным полотном. Дыхание сбивается. Мышцы ног обдает резкая боль. Юнги наклоняется вниз, пытаясь отдышаться, опуская голову вниз, из-за чего капли пота скатываются с его черных прядей. Вокруг лишь приглушенный свет старых лампочек, на самом потолке тянутся длинные провода, напоминающие паутину. Мин в ней запутался уже давно. Парень облокачивается руками на собственные колени, вытирает лоб тыльной стороной ладони, смахивая. Он разглядывает протертые жизнью вансы и мысленно отмечает, что совсем скоро они развалятся к хуям. Стены покрывает противная салатовая краска, что является неотъемлемой частью каждого такого подъезда. Мин разгибается, становясь в полный рост. Он закидывает голову назад, выдыхая. Ему жутко это надоело. Юнги нервно хрустит шеей, накидывая капюшон темного худи, проходя по коридору без единого проблеска. В его джинсах звучит мелочь монет. Мин вспоминает, что там также покоится мятая пачка с последней сигаретой. На новую денег, к сожалению, совсем не хватает. Парень крадется среди мусора, пиная стеклянную бутылку из-под пива, на что та громко катится к стене, задевая остальные. Ладони покоились в карманах узких джинс, которые стали уже «классикой» нашего времени. Острые коленки проглядывали сквозь ткань. Кожу окропляли синяки: только новые ярко-фиолетовые, совсем старые пожелтевшие и ещё множество ссадин с запекшейся коркой крови. И, честно говоря, Юнги к такому уже привык. Друзьям он говорит, что попросту неряшливый. Да и не хочется, чтобы они лишний раз волновались понапрасну, у них и своих проблем хватает. Им то необязательно знать, чем там занимается низкорослый и совсем невзрачный парнишка Мин. Юнги будто вновь загоняют в хитрую ловушку. Он в ней теряется. Медленно и так верно сходит с ума. Его конечности скручиваются крепко, туда кровь уже не поступает. Они непременно быстро немеют и кажется начинают сохнуть в синеве. Мин уверен, что они болезненно загниют и отвалятся, оставив раны противно кровоточить. Страшно представить такое. Но это не кажется ужасным, когда Юнги толкают к стене, и он больно бьется. Тэхен чертовски зол. Он, правда, не видит границ, когда его такой слепой пеленой накрывает не мимолетная агрессия. Она падает на сознание словно кирпич. Бьет метко и сильно, сводя медленно с ума. Тэхен готов придушить его, Юнги точно это знает. Глаза напротив устрашающе блестят кровавым, а у Мина звенит спина, отдающая неприятной ломотой от удара. Он смотрит на потрепанные носки кед и уже какой раз обещает потратить сохраненные сбережения на новую обувь. Наивно отвлечься не получается, и Юнги считает себя жалким, не способным даже такое провернуть. Его хватают за копну волос на макушке, чужой голос раздается эхом по подъезду. Мин не успел и за порог квартиры шагнуть. Не дошел, блять. Тэхен что-то рычит ему на самое ухо, но Юнги не слышит совсем. Он глупо смотрит в черную футболку напротив и продолжает молчать. — Ты немой, блять? Хули, не отвечаешь, когда спрашивают? — Тэхен в этот раз бьет возле головы, настолько сильно, что хрупкая корочка штукатурки противно сыплется на их волосы и плечи. Ему не больно было уже десятки лет, но беспокойство за близкого накрывает еще большей лавиной. Юнги как-то совсем позорно молчит. Лучше молчать. Перед глазами разноцветные вспышки поблескивают. Все так медленно и верно начинает идти кругом. Парень кусает губы, не смея даже взгляд поднять, когда его грубо хватают шершавой и широкой ладонью за подбородок: — Говори. Мину банально нечего ответить, нечего сказать и слова в свое оправдание. И зачем он снова нарвался на компанию парней, что в два раза выше и крепче его? Не знает. Но видеть ярость и мимолетный испуг на лице Тэхена, что-то с чем-то. Это льстит до жути. И пусть Мин знает, что насилие и запугивание с чужой стороны ничего не решат, он продолжает. Юнги ставит ставки: за что его прибьют? — Я.. Тэхен, — сердце заглушенно бьется, как припадочное, отдавая глухим битом в виски, — прости. — Что за «прости»? — Ким выдыхает прямо в чужое лицо сквозь сильно сжатые зубы. Он крепко обхватывает чужое запястье, поднимая то, резко срывая рукава куртки и толстовки вниз, царапая свежие раны. Ткань шершавая и Юнги невольно вжимается в стену, хотя куда больше? Тэхен тупо смотрит на засохшие корочки крови, что покрыли руку. Они разбросаны хаотично. Где-то даже видно недавно появившиеся синячки. Ким проводит по одному из них большим пальцем, размазывая кровоподтеки. Насколько нужно быть глупцом, а? Юнги плачет жалобно, когда Тэхен целует его колюче, прижимаясь всем телом, кладя минову хрупкую ладонь к месту, под которым так мирно могло бы биться чужое сердце. Он держит верно, не давая опустить. Пуская сладкую кровь, кусая обветренные губы. Горькие слезы текут по щекам, опаляя их. Все мутное, не за что зацепиться и, Мин теряя опору, хватается за край куртки на чужом бицепсе. Он держится за нее, как за спасательный круг, подаваясь вперед, пачкая все своим отчаянием. — Мелкая дрянь, — Тэхен падает мускулистой грудью на Юнги, выдыхая тому в шею, придерживая за талию и уже не так жаждуще мечтая того придушить. Просто поцелуй, но Ким вновь и вновь ему все прощает. Любовь? Привязанность? Да плевать и на то, и на другое, если честно. Таким, как они — это вообще не сдалось никаким боком. Но они все же цепляются друг за друга, отдаваясь простым привычкам. Беспокойство постепенно стихает, как и буря, сметающая все на своем пути, внутри Тэхена. Ким лишь чисто по-человечески, какая ирония, хочет заполнить эту едкую пустоту прямо в середине своей груди, там где находится солнечное сплетение, в его жалком случае, точно не там, где сердце. И он с блаженством прикрывает глаза; веки не свинцовые, но держаться катастрофически тяжело, так происходит, насколько он помнит, каждый раз. Каждый божий, блять, раз. Хочется рвать и метать, хочется прижать, зажать, целовать до одури и звездочек, и ни в коем случае не отпускать. Держать в своих объятьях вечность, если потребуется. Там, где начинался еле заметный, но сладкий запах Юнги, все самообладание Тэхена в миг испарялось. Ким жадно, даже как-то по-животному целует парня, по-собственнически и до крови. До скрежета от столкновения зубов, до томных вздохов, до последней капли. Юнги и сам не любит, любить не может. И поддается вновь, спеша навстречу соблазну. Такому явному, такому жаждущему. Он слишком резко дергает волосы Тэхена, но боль еле отдается, когда голова пуста, ни мыслей, ничего, лишь похоть и желание, и острая нужда. Воздух до невозможности раскаленных, но кажется, что на это глубоко плевать, не так страшно, когда удается игнорировать слащавый запашок подъездного ссанья. Оба в прострации, в мыльном пузыре, без новостей извне, без рутинных проблем. Джинсы Юнги мокнут, неприятно липнут; стройные ноги подкашиваются, коленные чашечки бьются друг о друга, бьется и тонкий лед чистого разума. Лишь через густую полосу тумана, на периферии, бешено, так загнанно, будто в угол зажатое, почти надрываясь, колотится одинокое сердце. На ощупь, вслепую Тэхен тянется к паху, поглаживая, но ни на каплю не ослабляя напряжение. Хочется всего и сразу, хочется Юнги. Он жмется вплотную, впечатывая другого в стену сильнее, чтобы торчащие концы лопаток стерлись в мясо, до едкой боли в спине. Мин хнычет вновь так жалобно, голова его падает ниц, лбом прижимаясь к чужому плечу. Волосы противно липнут, все вокруг грязное, до омерзения отвратительное, но он не намерен прекращать. Никто из них. Потому он находит крепкую ладонь там внизу, где ткани их брюк почти что стерлись от движений, стараясь облегчить участь. Он тянет ее к себе, прямо к своей груди: «Почувствуй. Ты опять заставил меня желать, так яростно хотеть остаться в этом бренном мире хоть на минуту». Тэхен ловит чужие глаза. Теряется на мгновенье, но двигается ближе. И наконец свобода. Прямо в тот момент, когда Ким резко и со скрежетом, чуть ли не рвет молнию ширинки, жмясь членом к чужому, потираясь, будто они подростки в подсобке. Пламя адское, оно заполняет их до края, подстрекая лопнуть и убить всех живых вокруг. Он скрипит зубами, клацает и брызжет слюной, облизываясь близ манящей шеи. «Дико», — думается Юнги. Но парень лишь соединяет их ладони, побитые жизнью, закаленные уличными драками, привыкшие к бесконечному холоду, с корочками крови и бесконечными шрамами, начиная фрикции. Они без определенного ритма, постоянно сбивающиеся, слишком отчаянные. Называется, догонялки с оргазмом. — Тэхен, — Мин другого не желает, он в этом огне сгорает; с вампирской выдержкой в дрочке ему не преуспеть, — пожалуйста.. И ничего не остается Киму, как впиться крепкой хваткой, прямо клыками в шею, распарывая тонкую пленку кожи, и съезжая челюстью чуть вниз, оставляя глубокие порезы. Его глаза в конце концов блаженно прикрываются, рот наполняется теплой кровью, а в нос отдает металлический запах. Запах его Юнги. Сладкого Мин Юнги, кончающего от клыков в шее. Мин Юнги, что борется с собой каждый день. Мин Юнги — его слабость и его надежда. Тэхену больше нечего терять.

***

Квартира встречает их гробовым молчанием и звенящей тишиной. Вокруг ни души. Только тяжелое дыхание Мина разрушает умиротворение. Они проходят в самую глубь спальни, и Тэхен тушит окурок об дно пепельницы, вжимая его яростно. Юнги же прислоняется к заляпанному стеклу, держась ладонями об оконную раму. Парень ужасно устал. Хочется упасть в вязкую черную жижу. Ничего ни слышать, ни видеть, ни о чем не думать и не заботиться. Хочется отпустить, выключить чувства и провалиться в бесконечную спячку. Тэхен валится на кровать, занимая местечко подле уже покоившегося там Юнги, рассматривая его волосы, что превратились в мочалку из-за дешевой краски. Он трет свой вечно холодный кончик носа, прижимаясь к парню всем телом, соприкасаясь с чужим лбом и выдыхая Мину в лицо остатки табака. Он лишь прижимается к теплой юнгиевой щеке, прикрывает глаза. Кажется, что время застывает на этом моменте. Вокруг ни души, лишь ветер со свистом просачивается сквозь щели. Разум в каком-то совершенно странном вакууме. В ушах будто вата заткнута. Глаза расфокусированы и Мин на мгновение теряется в пространстве, не ощущая опору. Дверь в комнату приоткрыта. Парень чувствует еле осязаемый сквозняк, он пристает совсем слабо на локтях, пытаясь прийти в норму. И, честно говоря, это мало чем помогает. В голове не то, чтобы каша, скорее повседневный отходняк от крепкого и голубого сна. Юнги переворачивается на спину и глядит пустым, расфокусированным взглядом в скучный серый потолок, которых покрывают лишь грязные пятна разводов. Последний этаж все-таки. Парень кладет ладонь на глаза и, тря их до боли, пристает на кровати, дотягиваясь до противоположной ее стороны, что ближе к дрянной розетке. Мин так и не выспался, и это ощущается ужасно, будто мутный налет. На экране телефона мигает время: около девяти утра. Пиздец. Он совсем не выспался. Все как обычно. Юнги держит в руках мобильный еще пару мгновений перед тем, как окончательно покинуть комнату. Квартира парня все еще противно пылится. Юнги привычно топает по знакомому пути — прямиком на своеобразную кухню. Почему своеобразную? Да, блять, потому что практически все помещение занимает некая студия с лишь некоторыми комнатушками, что размером с кладовку: ванная и спальня, если это можно так назвать. Остальное — крохотный столик, старый и шумящий спокойными ночами холодильник в углу. Посреди комнаты диванчик, ободранные кресла, стеллажи с какой-то незначительной мелочью. Вот вам и бедный недо-студент, ака прогульщик с девизом «мне похуй, тебе тоже советую». И все в его скромном убежище на законном месте, только вот Юнги обязан быть в объятьях Тэхена, а не шататься по городу в поисках свободной морды, которую можно было бы набить из-за неразделенных чувств. Ну или получить парочку отрезвляющих тумаков прямо по челюсти, чтобы восполнить чертов круг. День сурка, твою мать. Юнги зашнуровывает вансы и вновь клянется, что купит обнову. Знает, что врет сам себе, но ничего поделать не может.