Сказка на ночь

      Сакура сбрасывает с себя туфли, порядком надоевшие за сутки беспрерывной работы, и, торопясь пройти на кухню, невольно прикасается к волосам, приглаживая и поправляя стоящие колтуном пряди. Хочется даже в десять вечера быть привлекательной и вообще — прекрасной во всех отношениях. А всё почему?              Просто один весьма соблазнительный мужчина сидит сейчас на кухне, болтая голыми ногами в домашних тапочках.              Какаши не спрашивает — он только пристально вглядывается в её усталое лицо, резко вскакивая со стула, заворачивая в фирменные объятия — они у него теплые, мягкие, с запахом черного винограда, который Какаши лопает как не в себя.              А Сакура млеет, растворяется в бережно-аккуратных прикосновениях, предоставляя Хатаке исключительное право на открывшуюся область шеи — а дальше уже смотря по ситуации.              Какаши смеётся тихонько, щекоча покрывающуюся мурашками кожу, нарочно, специально нервируя Сакуру своим всезнающим видом. Будто она не понимает, к чему всё идет!              — Я…              — Устала, да? — ох, какой же понимающий! Только вот Сакура на такие уловки давно не ведется: этот… Хатаке может уломать её почти на всё, но сегодня она правда выжата и вряд ли способна на что-то большее, чем его ласки.              — Тогда ложись, — нет, она все-таки сдается на радость «победителю», который с таким счастливым лицом утаскивает её в спальню, на кровать, накрываясь вместе с ней общим одеялом, что Сакуре даже начинает казаться, что у Хатаке отсутствуют какие-либо мотивы. Ага, коне-ечно: видела она эти горящие глаза прошлым вечером, когда — опять же — вернулась домой совсем убитая.              — Хочешь сказку? — да уж, их семейные отношения строятся на таких вот вечерах. Сакуре и хочется спасти ситуацию, как-то… поцеловать, что ли, старательного Какаши. Но глаза предательски слипаются, а она, придвигаясь вплотную, только и может, что устроить макушку на родном плече.              Сакура находится сейчас в такой приятной, обволакивающей сознание неге, что все проблемы уходят не то что на второй — десятый план.              И да, она таки дотягивается до манящих приоткрытых губ, запечатлевая короткий поцелуй. Правда, Какаши не желает, чтобы его дразнили подобным образом, и вместо ожидаемого смущения тут же схватывает второй поцелуй — ну и леща заодно. Ла-адно, недовольный тык куда-то в щеку — на большее Сакура сейчас не способна.              — Только если после твоих сказочек я буду действительно спать, а не напяливать на себя костюм какой-нибудь Красной Шапочки.              Хатаке ведь слов не понимает — всё равно попрется в местный секс-шоп, извращенец эдакий.              Как она еще не свалила-то от него?              Вероятно, всё из-за его кулинарных способностей. Кто знал, что Хатаке Какаши — повар от бога?              У них вообще сложился прекрасный семейный союз: Какаши — домашний человек, до пенсии вот уже дослужился, она… а она умеет находить общий язык с Паккуном! Между прочим, ни одна из настырных особей женского пола, что крутились вокруг Хатаке за всю его раздолбайскую жизнь, не удостоилась даже малюсенькой подушечки, поданной Паккуном в знак его глубочайшей признательности.              — Фи, Сакура, за кого ты меня принимаешь? — Хатаке даже осуждает с этими хитрющими глазами. Только раззадоривает сильнее, гад. — Сказки вообще-то на детей рассчитаны. Конечно, есть взро-ослые сказки, но я предпочитаю не развращать тебя еще больше.              Боже, какое великодушие! Такими темпами ребенок у них будет лет через тридцать.              «Или не будет», — противно хихикает проснувшаяся Внутренняя, лишний раз напоминая о возрасте мужчины. Спасибо, конечно, но Сакуре — вот честно! — глубоко плевать, есть у Хатаке седые волосы или же нет. Встает? Встает! Ну и прекрасно.              Какаши она это, естественно, ни за что не скажет. А вдруг — обидится? Хатаке-то без секса проживет, если она на него когда-нибудь всерьез разозлится, а вот она без еды — от силы неделю.              — Давай уже рассказывай! — устав ждать, щипает Сакура этого раззяву. Нет, а чего он время тянет? Она, между прочим, хочет спа-ать.              Какаши же — на всякий пожарный — отскакивает на самый край кровати, в слишком знакомом жесте извиняющее поднимая руки над головой:              — Гомен-гомен… И больно вообще-то! — остро реагирует он на второй болезненный щипок — только уже за задницу.              — Ну всё… Ты нарвалась! — Какаши обычно терпит все её выкрутасы, но, кажется, и у него есть определенная граница дозволенного. И она, к несчастью Харуно Сакуры, с треском развалилась напополам.              Подтянувшись на руках так, чтобы оказаться к этой «шутнице» лицом к лицу, Какаши решил поменять все планы относительно сегодняшней ночи. А вот нечего его злить и бесить! Он на многое способен, и систематическое лишение сладкого — лишь один из множества методов его совершенно легальной борьбы.              — Не знаю насчет истории, но твоя жизнь после всех этих издевательств над бедным мной… — здесь Какаши делает поистине драматичную паузу, отчего брови Сакуры стремительно взлетают вверх, — …явно не будет сказочной.              — Напугал! — нет, угрозы на эту наглую женщину вообще не действуют: что в пятнадцать лет, что в двадцать пять. И как прикажете теперь разрешать назревший «конфликт»?              — Вот так… — она что, мысли его читает? Потому что примирительный поцелуй выходит уж очень… длинным. Чувственно-нежным и, что самое приятное, сладким — как и вся Харуно Сакура, что сейчас утягивает его за собой вниз, отбрасывая враз ставшее ненужным одеяло. Разумеется, вместе с бельем…              — И жили они долго и счастливо! — а вот Паккун, «забежавший на огонек», со своими выводами тут явно лишний. К неудовольствию пса, в него еще и тапок кидают — правда, Паккун успевает хлопнуть дверью до того, как трусы Хатаке Какаши полетели на вымытый с утра пол.              — Долго, счастливо и — не страдая от преждевременных эякуляций, — усмехается Сакура, живо меняясь с Какаши местами и нависая сверху.              Кажется, вместо сказки на ночь у них сегодня кое-что поинтереснее.