семь ночей капитана Леви Аккермана

      Ночь выдалась холодной и лунной. Бледный свет на бледной коже, покрытой мурашками, изгибы чужого обнаженного тела на кровати. Леви встряхивает сбитое одеяло, вздыхает — непроизвольно, по инерции — потому что вроде семнадцать лет человеку, а ведет себя, как дитя малое… но все же укутывает Эрена. Не потому что переживает, а потому что еще, чего доброго, простудится, будет носом шмыгать утром на построении. Бывает ли у титанов насморк? Могут ли они его исцелять? Леви не знает — и не хочет знать.       — Капитан, я хотел сказать, что я не понимаю.       Он смотрит, как Эрен ложится на бок, устраивает голову на плече. Между ними — сантиметров двадцать: юноша знает, что, если попробует придвинуться ближе, получит затрещину. Перестал пытаться.       — Чего ты не понимаешь?       — Почему… — Эрен прикусывает губу, подбирая слова. — Почему… это все происходит.       — А ты подумай, — усмехается Леви. — Это полезно. Поучись у Армина, например.       Смешной какой. Все ему на блюдечке подавай.       Юноша молчит, то ли правда задумался — то ли просто делает вид. Леви может и хотел бы понять, расколоть его, как перезрелый каштан, но, во-первых, расколется Эрен быстро, а во-вторых… Не стоит лезть в чужую душу, если не хочешь, чтобы потом залезли в твою. Не стоит пачкать руки в чужих мыслях.       — Можно? — Юноша тянет руку, останавливается, заглядывает в глаза.       Леви снова вздыхает. И уперлись же ему шрамы, паутиной покрывающие тело — раз в несколько ночей он все порывается коснуться их. Своих-то нет.       — Нельзя.       Эрен опускает руку, но на лице его нет ни обиды, ни разочарования — он ждал такого ответа, просто проверял, вдруг выгорит.       — Знаете, капитан, мне иногда кажется… что, несмотря ни на что… я вас-       — Отставить, Йегер.       Эрен тут же замолкает, как послушный щенок. Леви видит, как невысказанные фразы жгут ему язык и горло, но тот проглатывает их — ему ли не привыкать.       Да и что он мог бы сказать? Леви не нужны фразы о любви, комплименты его внешности, философские разговоры. Уж точно они не нужны от мальчишки.       — Знаешь, Йегер, — говорит он, — как часто я видел, как бойцы накануне обменивались клятвами в вечной любви до гроба, а на следующий день один из них уже валялся без ног в луже собственной крови и дерьма?       Эрен молчит, не сводя с него глаз, и Леви продолжает:       — Но самое печальное, что второй — или вторая, неважно, — сам лезет потом в пасть к титану от отчаяния. Или бездумно рвется в бой и допускает ошибки. Так что оставь свои чувства при себе. А лучше — вырви их на корню и сожги, как сорную траву. Больше шансов сохранить разум и ноги. Хотя, потеря ног тебе не страшна…       Леви ложится на бок, спиной к окну, лицом к Эрену. Лунный свет его раздражает. Раздражает бессонница и головная боль. Раздражает привязанность мальчишки, который не может понять: то, что они иногда делят постель, не значит ровным счетом ничего. Раздражает, что он чуть покривил душой сейчас, рассуждая о привязанностях.       Каждый заглушает напряжение и боль по-своему. Одни прикладываются к бутылке, другие — курят сигареты из пахучего тяжелого табака, третьи жуют синюшный корень, после которого язык становится неповоротливым, а голову кружит, как от сильного голода. Секс без лишних чувств не вызывает зависимости и не притупляет реакцию, и Леви подходит к этому процессу, как опытный кулинар, добавляя щепотку страсти тут и каплю нежности там, чтобы потом съесть блюдо и забыть о нем.       Он знает, что мальчишка, хоть и выслушал его слова, но совету не последует — потому что сложно следовать чужим советам, когда тебе семнадцать, и ты делишь мир на черное и белое, на своих и чужих, и кровь кипит, и чувствовать, ощущать, любить хочется больше, чем выживать.       — Ты еще тут, Йегер? — начавший было дремать юноша вздрагивает. — Брысь.       И Эрен, конечно, косо смотрит на него, но натягивает штаны и уходит, бесшумно закрывая за собой дверь.       Леви никогда не одевается при нем. Никогда не спит при нем. Не показывает своих привычек — как он стелет кровать, заправляет ее покрывалом, как протирает табуретку и ручку двери, чтобы не оставалось лишних следов чужих рук, чужого пребывания в комнате. Совместная деятельность сближает, повседневные мелочи способствуют привязанности. Привязанность ослабляет и убивает.       Леви садится в кресло, закрывает глаза. Раньше ему снились кошмары: темные подворотни трущоб, тощие голодные крысы с красными глазами, превращающиеся в титанов и пожирающие людей вокруг, пустые разрушенные деревни и города с хрустящими под ногами костями, выжженными солнцем, озера, из которых хочется напиться, а когда подходишь — понимаешь, что они наполнены липкой кровью, и ты срываешься, падаешь и тонешь, тонешь, тонешь в этой багряной черноте. Снились мглистые тени, кричащие в муках от боли, потому что боль — последнее, что они запомнили перед смертью. Снились те, кому он не успел сказать что-то важное, не столько для них, сколько для него. Не счесть, сколько раз Леви просыпался — молча, стиснув зубы до скрежета и боли, сжимая пальцы на рукояти клинков, если сон застал его во время очередной миссии, или сминая простыни. На несколько секунд он цепенел, тяжело дыша. И до рассвета, стоило ему сомкнуть веки на миг — призраки кошмаров возвращались к нему. Тогда он выучился не спать.       Теперь он дремлет, готовый в любой момент вскочить, и, едва подсознание начинает подсовывать ему мутные дурные образы — он распахивает глаза, гоня воспоминания прочь, сосредотачиваясь на перегруженных мышцах и ноющих старых рубцах, расслабляя тело.       Кожа еще хранит призрачное ощущение прикосновений, которые тоже хочется смыть. Облизнешь губы — и чувствуешь солоноватый привкус пота. Так легко представить пряди волос между своих пальцев, горячее дыхание, почти переходящее в стоны, над ухом. Протяни руки вперед, сгибая пальцы и царапая ногтями кожу на чужих ягодицах и бедрах, прикуси посильнее крепкое плечо, чтобы, забывшись на миг в приятной истоме, не поцеловать мальчишку в губы.       Представь это все — и тут же отбрось, как испорченный черновик, смазав чернила и скомкав. Забудь о том, что во всем этом чертовом мире лишь одного человека ты бы хотел поцеловать по-настоящему.