Полуночники/Nightcrawlers

— Как сильно ты ненавидишь свою жизнь, Грейнджер? — Очень сильно. Она никогда не ожидала оказаться там. И точно не ожидала, что именно он найдет ее за мгновение до того, как она погрузит свои легкие в холодные воды Черного озера. Гермиона представляла самоубийство многими способами, но перспектива медленной и сладкой кончины в виде удушья, утопления, погружения, словно перышком, в мутную воду Черного озера, казалась наиболее привлекательной для ее недавно развращенного ума. Это стало бы странным очищением, будто вода в озере смогла бы растворить и одновременно окрестить ее кожу, отмыть ее тело от травм, боли, воспоминаний, ебаной боли, которая поселилась в ее мозгу. В конце концов, она выбрала Черное озеро, потому что под водой царит абсолютная тишина. Полное отсутствие шума. Ни щебетания птиц, ни шелеста деревьев, ни далекого свиста парового двигателя, и, конечно, никакого надоедливого трепа, которого Гермиона, несомненно, боялась услышать на восьмом году от своих сверстников — «О, мы вернулись! Все замечательно! Теперь, когда Сами-Знаете-Кто мертв, все будет намного лучше!» Бла, бла, бла. Полная херня. Ложь, сказки и выдумки о вновь обретенной реальности их травмированных жизней. Черт, все они пережили войну. Кто, блять, выдержит такое без психических повреждений? Кто останется тем же человеком, которым был раньше? Уж точно не Гермиона. Она ломала себе голову с того самого дня, как умер Волдеморт, ища ответы, разыскивая объяснения своей весомой, неизбежно разрушительной роли в войне. Почему ей пришлось пройти через ад и вернуться обратно? Конечно, ради Гарри. Ради Рона, Джинни, Луны, Невилла — людей, которых она любила. Для дела. На благо мира. Но что она получила, кроме репортеров «Ежедневного пророка», которые преследовали ее и друзей, пока она пыталась прожить обычное лето? Травму. Мозг, наполненный образами алой крови, заливающей Большой зал, и безжизненных тел, разбросанных по территории замка, олицетворяет ошибочные миражи крестового похода, в котором сейчас она лишена гражданских прав, отстранена от идей, столь блестяще проповедуемых теми, с кем она сражалась бок о бок. Теперь она не выносит никого из них. Они все долбаные идиоты, если считают, что все в порядке. Потому что пока они, вероятно, крепко спят в своих кроватях с пологом, а бордовые, изумрудные, синие или золотые простыни окутывают их тела теплом и обещанием еще одного дня жизни, Гермиона стоит по колено в Черном озере, размышляя… нет, подтверждая приближающийся конец своего срока годности. До тех пор, пока ее не прерывают. Ее нагло отвлекает кто-то преследующий ее. Что ж, может он и не преследовал, но он не раскрывал себя преднамеренно. Его голос хриплый, как после сна, когда он задает еще один вопрос, раздражая Гермиону еще больше. — Почему? — тон язвительный и циничный, будто он знает, что само звучание его вопроса доведет Гермиону до ручки. Она возмущенно фыркает, нервничает от того, что он нарушил момент. — Я бы предпочла не объяснять тебе, — бросает ему, все еще глядя вперед, чтобы насладиться великолепием сумерек, роскошью и сиянием полной луны, силуэтом замка на фоне темного неба, набитого фальшью и обманом, которые ведут к — чему? — исполненной и спасенной жизни? Вечному существованию, определяемому набожностью и способностью совершать благие дела? Гермиона презирает прорицания, презирает религию, презирает всю эту чушь. Для нее она не имеет смысла. Что звезда может рассказать о ней? О нем? О ком-нибудь в мире? И какое отношение имеет мужчина, женщина, эфирное существо — кем бы, блять, ни был этот «Бог» — к предложенной ей загробной жизни? Ей не нужна загробная жизнь. Не тогда, когда тот, в котором она сейчас живет, высасывает из нее любые эмоции. Что она могла бы сделать, пребывая в раю? Аду? Куда бы она не пошла после конца жизни. Может, она отправится прямо в землю. Тело под грунтом и только. Возможно, находясь под водой, ее тело разложилось бы так сильно, что она осталась бы привязанной к бездне, а загробная жизнь заключалась бы в том, чтобы набирать воду в легкие и медленно гнить с течением времени. Она предпочла бы просто умереть и видеть одну черноту. Даже не черноту, а вообще ничего. Потому что черный — еще что-то, это цвет. Гермиона желает о небытии. Так уж получилось, что они довольно похожи. Гермиона чувствует водную рябь на своих голых икрах, и становится очевидным, что он шагнул в воду, чтобы подойти к ней, вокруг каждый миллиметр озера совершенно неподвижен. Вода плещется от его решительных шагов, Гермиона глубоко вдыхает полной грудью и сжимает руки в кулаки. Цвет ее кожи становится темно-красным, медленно приобретая белый оттенок, который обычно появляется от сильного давления. Ее тело теряет этот оттенок, когда кровь приливает к ее руке, как бы говоря: «Пошла на хуй за то, что заставила меня работать сверхурочно, Гермиона. Быть твоей кровью утомительно». «Да», — отвечает она в голове: «Все охуеть какое утомительное». Бесчисленные мысли и упреки проносятся в ее голове, когда она ощущает его присутствие позади себя. Он всего в метре и не дает сконцентрироваться, чтобы выполнить свой последний акт в роли долбаной Золотой девушки. Одна ее часть, укоренившаяся глубоко в подсознании, жаждущая прорваться через скромные барьеры, которые она выстроила много лет назад, жаждет утянуть его с собой на дно. Схватить его за рубашку и затащить под воду — подождите, а во что он одет? Осмелюсь ли я повернуться и взглянуть на него украдкой, пока еще могу пользоваться глазами? Блять, нет. Только представь его в мантии. Это она и делает. — Я тоже ненавижу свою, — говорит он. Вот оно — большое открытие. Это похоже на столкновение звезд, создающее новый, более яркий пучок света. Редкое и нетипичное явление, но когда оно случается, то потрясает галактику до самого основания. Где сейчас эти репортеры? Кто-то должен быть здесь, чтобы написать об этом моменте. Количество экземпляров «Ежедневного пророка» взлетело бы с заголовком, подробно описывающим эту необычную и странную сцену, рассказывающим об этом маловероятном взаимодействии с красочными словами и привлекающими фразами: «Золотая девушка и Пожиратель смерти тайно встречаются возле Черного озера посреди ночи!» Гермиона может поклясться, что слышит щелчок фотоаппарата у себя в голове — одной из тех древних мыльниц, которые издают оглушительный щелк и сияющую вспышку, которая на мгновение ослепляет, а затем требуется время, чтобы глаза снова приспособились видеть. Если сосчитать до трех и медленно приоткрыть глаза, рикошет света в конце концов утихает, зрачки сужаются, и все снова становится тусклым и бессмысленным. Или, может быть, это была луна, сверкнув в воздухе всего на секунду, но эта секунда говорит сама за себя. «Притормози!» советует она, и Гермиона почти повинуется. Она едва не забыла, зачем вообще здесь. А потом луна напоминает: «Ты Золотая девочка! Та, кто спасла всех! Самая яркая ведьма своего поколения!» А потом внезапно, как щелчок переключателя, она снова хочет убить себя. Как она вообще должна реагировать на его комментарий? Это должен быть ее момент. Ее время сиять. Ее сцена. Она должна быть Гамлетом — нет, блять, это не тот персонаж. Давай, Гермиона, думай. Кто совершает самоубийство в той пьесе? Она не утруждает себя поиском ответа. В любом случае все скоро онемеет, когда она уступит давлению воды и неумолимой тяжести всеобщего восприятия. Она утонет в словах, которые она ненавидит больше всего на свете: «умнейшая ведьма», ох, да пошли вы, идиоты. Если бы они только знали, в какой депрессии она пребывает, насколько эмоционально истощенной и физически измученной стала. Как сильно она презирает окружающих. Будут ли они по-прежнему благоговеть перед ней, если узнают, что она стоит в воде и хочет погрузиться на двухметровую глубину? — Да уж, — ее ответ резок и неясный. — Рада, что у нас наконец-то есть что-то общее. Он смеется, звук проникает в ее уши, как зловещий ветерок. — У нас и раньше было много общего, — возражает он, и она ненавидит его больше всего на свете. — Просвети меня. Прояви снисхождение в последние мгновения моей жизни. Я бы хотела посмеяться. Еще один искренний смех. — Ну, мы оба богаты. Ха. — Нет, ты богат. — Хм. Моя ошибка. Чертов ублюдок. — Ну, по крайней мере, никто из нас не проклятая грязнокровка. Сволочь. — Моя левая рука не согласна. Он сдавленно смеется, и ее кровь закипает, будто звук его смеха заставляет температуру ее тела подниматься все выше и выше, заставляя ее внутренности гореть. Вода вокруг ее икр закипает, когда сквозь ее кожу излучается жар ее гнева. — У тебя дерьмовый юмор, — бормочет он, а затем глубже погружается в воду и останавливается слева от нее. Теперь Гермиона еще больше злится на импульсивного блондина, потому что он преграждает ей путь, сдерживая ее цель пребывания на озере, и оттягивает небытие, которого она так жаждет. Хотя публика может быть интересной. У Гамлета было так. Блять… Оно вертится на кончике моего языка… имя… имя того мудилы, который убил себя, или той, что убила себя, в этой чертовой пьесе… Офелия. Она — Офелия. Она — Офелия, по колено в воде, готовая убить себя. Фигура речи. Ей следовало сплагиатить Шекспира: сесть на ветку одного из тех деревьев на берегу, а затем позволить расколоться под ее телом и позволить упасть и плавать в озере, как тяжелое бревно [1]. Упущенная возможность. Но она отвлекается. — Кому нужен юмор, если все такое блядски бессмысленное? — Как по мне, это лучшее время для юмора. Хм. Он прав. — Это называется черный юмор, Грейнджер. Ты должна попробовать как-нибудь. Это дразняще щекочет мозг. Когда-то? Имеешь в виду, в ближайшую минуту или две? Потому что это все, что у меня осталось. — Мне придется отказаться от этого заманчивого предложения. Он смеется, упираясь языком во внутреннюю часть щеки и засунув руки в карманы своих черных брюк — брюк, которые теперь полностью намокли. И ему, кажется, все равно. Гермиона оставила обувь на берегу, потому что не могла даже вообразить, как прыгнуть в воду в носках и обуви. Драко Малфой не жалуется. Гребаный психопат. — Классика жанра. Всегда говоришь «нет», потому что ты ханжа? Боишься позволить темным и гнусным мыслям заполонить твой разум? Если бы он только знал. Она ничего не боится. И прямо сейчас собирается наклеить на себя этикетку с истечением срока годности и сегодняшней датой — третье сентября 1998 года — она прилипнет прямо к ее лбу, так что, когда студент, профессор — любой, кто наткнется на ее тело — найдет ее холодный, липкий, безжизненный труп через несколько дней, они узнают, что ее срок годности истек, жизнь прошла, и теперь она мертва. — Я ничего не боюсь, — возражает она, хрустя указательным пальцем правой руки, надавливая большим на сустав. — Похоже, что нет. Поэтому посреди ночи ты стоишь по колено в воде. Распределяющая шляпа явно ошибалась, отправив тебя в Гриффиндор… — У тебя есть причина быть здесь, Малфой? Я могу тебе помочь? Потому что сейчас я немного занята кое-чем и хочу побыть в одиночестве. — Тебе нравится быть одной, да? Гермиона поворачивает голову влево, встречаясь с его блестящими глазами. Серебро радужек мерцает в лунном свете, но его намерения, несомненно, испорчены и больны. Глаза искрятся, обещая что-то темное, такое же яркое, как и их цвет. — Это не то, что ты сказала минуту назад в своей хорошенькой головке. Блядский легилимент. Он настолько искусен в проникновении в человеческое сознание, что я даже не чувствую, что он влез в него? Когда, блять, он вообще развил этот навык? Сука… — Ты читаешь мои мысли? — Это интересное место. Скажи мне, Офелия, ты собираешься позволить мисс Грейнджер позаимствовать твою культовую сцену смерти? Гермиона с досадой вдыхает через ноздри воздух, который он уже заразил. Такое ощущение, что химические вещества сталкиваются со слизистой ее носа. — Я внесу свои правки, перефразировав ненаписанную сцену. — Хм. Хорошо. Шекспир — скучный мудила. Он заставляет меня хотеть выколоть себе глаза. Гермиона крепко закрывает глаза, используя каждый мускул своего тела, чтобы противостоять изводящему гневу. Злость, которую он намеренно пытается высвободить. — Он литературный гений. — Конечно. Для чертовых святош. — Что такого ханжеского в Шекспире? — Он слишком предсказуем. — Предсказуем? — выкрикивает Гермиона, поворачивая голову к нему лицом. Ухмылка на его лице все раскрывает: Драко успешно ее довел, пощипывая ее кожу своими насмешками и подколами, пока не задел нерв — она не знает, какой именно, но он нашел его, порезал и вырвал из пучка, и теперь она чертовски злится, потому что ему не нравится Шекспир. Может ли она быть еще более напыщенной и раздраженной? Драко победно фыркает. — Вот она. Гермиона усмехается, закатывая глаза, и заставляет себя снова смотреть на гладь озера. — Я не думаю, что ты правда хочешь умереть. — Хочу, — отвечает она, кивая головой. — Поверь мне. Я хочу. — Так ты выбираешь… — Драко ведет головой из стороны в сторону, глядя на обстановку, приподняв бровь, — Черное озеро — твой способ гибели? — Неужели в это так сложно поверить? — Да, на самом деле. Я рассчитывал на что-нибудь более захватывающее. Упасть на свой меч… как эта пизда Дидона — какой тупой сукой она была, веря в любовь. Выкинуться с башни… как тот офицер из «Отверженных» — даже не заставляй меня говорить про него. Может, просто бросать кучу проклятий в стены с надеждой, что одно отразится и ударит тебя прямо в грудь, остановив биение твоего милого сердца, — он пожимает плечами и ухмыляется. — Я не знаю. Что-нибудь более захватывающее и поэтическое в этом роде. Блять, откуда он знает обо всех этих литературных отсылках? — Ты смеешься надо мной. Разве я тебя интересовала когда-нибудь? — Ты всегда интересовала меня, Грейнджер, — шепчет он, затем смещается вправо и встает за спиной, положив подбородок на ее левое плечо и приобняв ее холодное тело сзади. Гермиона поднимает руки и держит их в воздухе, а Драко прижимается грудью к ее спине. Она может чувствовать изгибы его тела — костлявого, но крепкого, будто его исхудавшая фигура имело что-то более глубокое и зловещее, чем просто мускулы. У нее перехватывает дыхание, когда его рот зависает в нескольких миллиметрах от ее уха. — В тебе есть тьма, которую я отчаянно пытаюсь раскрыть. Гермиона выдыхает через нос, ее руки опускаются по бокам и вяло покоятся на его ладонях. — Во мне нет тьмы. Во мне ничего нет. В этом и разница. Драко фыркает и склоняет голову набок, теперь Гермиона ощущает его дыхание. Мурашки покрывают руки и шею, когда его выдох сливается с ветром и ударяется о ее обнаженную кожу, надоедая и умоляя искушения внутри нее выбраться наружу. — Нет, — хрипит он, — внутри тебя тьма. Ты та, кто злится на всех и вся в этой жалкой жизни. Ты так отчаянно хочешь выпустить ярость из себя. Кричать. Вопить. Бунтовать. Сделать что-нибудь опасное, тайное и темное. И я имею в виду чертовски темное. Ей не нравится признавать, насколько заманчиво это звучит — не только то, что говорит Драко, но и то, что именно он произносит эти слова. Завораживает — это мягко сказано: он соблазняет ее, очаровывает душу, склоняет ее желание в свою сторону. Она чувствует, как ее внутренности тянутся к нему, будто пытаются согласиться с его предложением. — Я могу помочь вызволить эту сторону тебя, — продолжает он. Ее тело дрожит, как водная рябь вокруг нее. — Или… — он внезапно отстраняется и отступает, всколыхнув воду вокруг них и снова оставляя Гермиону в состоянии отчаяния, нуждающуюся в его руках, — ты можешь просто уйти банальным и скучным способом, как ты и планировала. Гермиона оборачивается и наблюдает, как Драко пятится к берегу, ухмылка на его лице указывает на его победу над ней. — Так чертовски предсказуема, Грейнджер. Ей не стыдно его остановить. Он открыл ящик Пандоры, и зло распространяется в Гермионе, как под Заклятием Умножения. И он единственный, с кем она хочет его исследовать. — Малфой… Драко останавливается: — Да, Офелия? Она медленно идет вперед, чтобы встретиться с ним, ее глаза поднимаются, чтобы столкнутся с его взглядом в мрачном свете. — Чего ты хочешь? Драко приподнимает край своих вишневых губ в дьявольской усмешке и медленно наклоняет голову к изгибу ее шеи, шепча на ухо: — Вопрос в том, чего ты хочешь? Она думала, что хочет убить себя, но это подождет. Она могла бы исследовать эту сторону, своего внутреннего демона, его чертовски изнуряющее присутствие, которое искривляет и извивается вокруг ее нервов, мышц и костей. И если она по-прежнему не найдет ни удовольствия в жизни, ни азарта, ни капли острых ощущений, которые ей были обещаны, то она убьет себя. Она сможет делать видимость, что все хорошо, еще немного. Фраза вылетает из ее рта, и она имеет в виду каждое ее слово: — Я хочу убить Рона Уизли.