Полуночники/Nightcrawlers

— Черт возьми, Грейнджер. Я знал, что в тебе есть тьма. У Гермионы учащается пульс, давление бьющегося органа стекает по ее грудине и обвивается вокруг живота. Ее дыхание дрожит от серьезности шокирующих, но решительных слов. По правде говоря, она ошеломлена тем, что выпалила это предложение без заикания, поражена тем, что самые сокровенные и самые темные мысли ее подсознания — прямо рядом с желанием утонуть и умереть — сумели проскользнуть сквозь ее потрескавшиеся губы. Еще больше ее удивляет то, что из всех людей она отдала душу именно ему. Но Драко удалось выманить из нее эти чувства. Он соблазнил ее излить свои мрачные намерения, использовав глаза, дыхание, руки, тело и слова. Оплетенные паутиной очарования и искушения, действия Драко вытащили зло прямо из Гермионы. Выставили в разгар ночи, чтобы даже звезды могли внять ее гнусным мыслям. Но она имеет в виду каждое слово. Звезды, я не вру. Если бы только Солнце знало, что она собирается сделать. Опалило бы землю, прежде чем она успеет? Отняло бы ее оружие прямо перед решающим ударом? Умоляло ее заново найти золотой блеск, который, как утверждает каждый, ощущается в ней? Она больше не хочет быть «золотой». Она хочет убить ебаного Рона Уизли. И тому есть несколько причин. Первая причина: Рон Уизли коварный и ненасытный придурок. Точный образ каждого грустного и жалкого говноеда, который готов на все, чтобы оказаться в центре внимания. Который бы перерезал себе горло и утонул в собственной крови, чтобы весь мир сосредоточился на нем, даже если бы эта слава длилась всего мгновение. Он лжет, блефует, ворует и унижается, чтобы к нему проявляли интерес. У Рона есть неугасающая потребность проявить себя. Постоянно находящийся в тени Гарри и Гермионы — во всяком случае, именно так ему сказал крестраж — Рон усвоил свою бесполезность с момента начала их дружбы. Тем не менее вместо того, чтобы что-то с этим сделать, он одновременно дуется в своем жалком существовании, но при этом тянется своими ручищами к любой доступной ему известности. Именно постоянная потребность противодействовать каждой неприятной характеристике, которой его когда-либо описывали — бесполезный, обычный, неуместный, никакой, скучный, неумелый, ненужный — Гермиона, черт возьми, терпеть не может. Он рыдает, сетует и жалеет себя, пока ему, наконец, не остается о чем плакать. Ну что ж. По правде говоря, это не проблема Гермионы. Это не ее ответственность. Она не его гребаный терапевт, не ковер, по которому он может топтаться, не домашнее животное, которое прислушивается к его постоянным мольбам и зову, не опора, на которую он может постоянно полагаться. Потому что Гермиона перенесла травму и превратила ее в нечто более продуктивное. Она была сильной. Она вытащила себя из окопов войны. И – да — она собиралась убить себя. По крайней мере, она уверена в своих желаниях. Она не ходила по замку, хандря и жалуя себя, как угрюмый, пессимистичный, бесполезный организм. Гермиона может твердо стоять на своем. Но Рон? Рон слабый. Жалкий. Неуместный. Обычное, скучное, неумелое, ненужное и чертовски зависимое от нее существо. И поэтому он ищет свет любым доступным ему способом. Вспышка фотоаппарата, например. Не метафорический свет. Не мирный. Физический свет. Он бросается на Гермиону, как только включаются камеры. Это все, чем он занимался все это гребаное лето. Она не может даже сделать сраные покупки в магазине, не будучи окруженной репортерами, а затем Рон окутывал ее, словно они были идеальной парой. И каждый раз, когда рука Рона обнимает ее за плечи или талию, Гермиона съеживается. Ее челюсть напрягается от прикосновения. Ничто не вибрирует, не трепещет, не искрится и не ощущается так, как должно, когда партнер проявляет свою привязанность. Вместо этого она чувствует поднимающуюся желчь. И он продолжает целовать ее, прикасаться к спине, перебирать ее волосы и улыбаться, в то время как Гермиона надевает красивую маску. Но в своей голове она мечтает просто стереть с лица земли всех этих ублюдков. Так что — да — Рон готов лгать, блефовать, воровать и унижаться ради славы. Он бы стал убивать? Наверное, нет. Он слишком слаб для этого. Не может вынести вида разрезанной плоти пополам. Но Гермиона не слабая. Фактически, стоя здесь, обновленная признанием своих намерений, Гермиона чувствует себя сильнее, чем когда-либо прежде. Способной на все. Желая хаоса. Вторая причина кроется в их поцелуе в Тайной комнате, после которого Рон решил, что Гермиона находится в его власти. Он считает, что любовь подобна наборной панели, и что в любой день он может активировать любой образ Гермионы, который пожелает. Нажать своим неудовлетворенным пальцем на кнопки и задействовать каждую конечность, клетку и гормон ее тела. Что ж, он не может. Никогда не мог. И никогда не сможет. Третья причина: каждый раз, когда Рон находится рядом с ней, Гермионе кажется, что она задыхается. Утопает. Гибнет. Его слова и его дыхание проливаются кислотным дождем, опаляя кожу и обжигая рот каждый раз, когда он целует ее губы. И разве это не поэтично? Удушение, погружение, духота. Все синонимы того, как Гермиона планировала попрощаться с этим жестоким миром. Это еще одна причина, по которой ей, блядь, не сбежать от него. Он будет следовать за ней, упадет на свой собственный меч из-за нее, как будто они сраные Ромео и Джульетта. Мерлин… это жалко. В-четвертых, он… он. он настоящее дерьмо в постели. И, честно говоря, она послужит миру, убив его. — Итак, убиваем Уизела, — продолжает Драко, выводя Гермиону из глубокого размышления. Она понимает, что уставилась на изумрудный лес позади него во всей его таинственности и интриге. Скрытый, мрачный и подозрительный. Деревья свистят от этих чувств. — По какой причине? Не мог прочитать мои мысли, Малфой? Из всех случаев, когда тебе хотелось закрасться в мою голову, чтобы услышать, что я думаю — что я чувствую — ты не мог сделать это мгновение назад? — О, я читал твои мысли. Гребаный ублюдок. Он полуулыбается, уголок его губ приподнимается от восторга: — Я просто хочу услышать, как ты говоришь все это вслух. Используй свой милый ротик, Офелия. Расскажи мне, насколько хренов Уизел в постели. Я хочу посмеяться. Гермиона скрещивает руки на груди и крепко обнимает себя. Ей внезапно становится холодно, как будто все тепло покинуло ее тело и разум. Словно огонь, который когда-то зажег ее желание умереть, погас. — Может, выйдем из воды? — спрашивает она, презрительно наклоняя голову. Драко фыркает с хитрой ухмылкой: — Ты замерзла? Да. Да, блять. Я замерзла. Во всех смыслах. Ты меня раскусил. Драко глубже погружается в воду, подходит к Гермионе и протягивает ей левую руку. В злобной, но соблазнительной манере, Драко разжимает пальцы, и Гермиона не может не восхищаться, как его тонкие пальцы приглашают ее схватиться. Вместо этого она усмехается и закатывает глаза. — Ну давай же. Я не кусаюсь, — бормочет Драко. — Только если меня вежливо попросить. — Ты омерзительный. Подняв бровь и неотразимо ухмыльнувшись, Драко опускает голову, чтобы поймать взгляд Гермионы, и шепчет: — Говорит та, которая мечтает об убийстве. — О боги, ты прав, — саркастически возражает Гермиона. — Скажи мне, Малфой, разве это не ты навел палочку на директора полтора года назад, а смертоносное проклятие зудело выскользнуть из твоего рта? — Какая у тебя хорошая память. И ты хотела избавиться от нее, умерев? — Я ненавижу свои воспоминания. — Ах. Кажется, у нас больше общего. Она выжидает еще мгновение и снова оказывается в плену его блестящих глаз. Она кладет свою руку на его, ледяную на ощупь, будто он мертв внутри. Драко делает первые шаги вперед, таща за собой Гермиону. Она чувствует много вещей. Злость. Раздражение. Усталость. Очарование. А потом ее ноги оказываются на траве, чертополох щекочет кожу, когда она отпускает руки Драко и находит место, где можно прилечь. Падая, Гермиона подносит руки ко лбу и проводит ногтями по коже на лице, потому что это приятно. Она мерзнет. Чертовски холодно. Она инстинктивно тянется к своей палочке, чтобы наложить Согревающие чары — ведь магия может исправить все! — когда понимает, что ее палочка в спальне. Она оставила ее в унылой комнате вместе с остальными своими вещами, аккуратно сложенными на тумбочке, спрятанными в комоде и опрятно развешенными в шкафу. Ну, конечно. Потому что зачем брать что-либо на свою смерть? И поэтому ее зубы стучат в безмолвии сумерек, вместе с мягким шумом волн на берегу, который стал еще тише, когда она покинула место самоубийства. — Просто попроси о помощи, Офелия. Гермиона приподнимается на локтях и видит, как Драко прислонился спиной к коре большого дерева, согнув колено и опершись локтем на него. Он ухмыляется и наклоняет голову, когда его рука опускается в карман штанов и вытаскивает палочку. — Ты сказала… Согревающее заклинание? Сжав древко в пальцах, Драко проводит палочкой по пространству вокруг них и вызывает волну тепла. — Я лишь подумала, — стонет Гермиона. — А теперь перестань читать мои мысли. — Но это такое замечательное место. Мне нравится слышать все твои гнусные мысли и желания. Она садится, ее взгляд скользит по телу Драко к ее носкам и туфлям, которые находятся в нескольких метрах от него. Они насмехаются над ней неизбежным комфортом. Гермиона протягивает руку вперед, указывая на них: — Просто передай мне мою обувь, Малфой. Драко смотрит в сторону, лукаво усмехается и хватает носки с туфлями. Она предполагает, что он просто собирается кинуть вещи к ней поближе, чтобы она могла обуться. Но вместо этого, словно соблазнитель, Драко встает, подходит к Гермионе и становится перед ней на колени. Прежде чем она успевает возразить, Драко поднимает ее правую ногу — такой же арктически холодной рукой — и натягивает носок. Его другая рука находит голень для поддержки, и она почти вскрикивает от прикосновения. Затем он обувает черные оксфорды. И смотрит на нее все время, пока завязывает тонкие шнурки. Он повторяет тот же процесс с другой ее ногой. И каждый раз, когда его пальцы касаются ее чувствительной кожи, Гермиона чувствует, как свинец тянет ее живот вниз. Ощущает, как тепло проникает в каждую пору ее тела. Ее глаза щиплют, а губы трепещут. Потому что в Драко, который сидит у ее ног есть что-то такое, что заставляет ее чувствовать себя сильной. Даже доминирующей. Закончив играть с ее кожей и разумом, Драко снова садится на траву напротив Гермионы, вытянув ноги параллельно ее собственным. Почти умилительно. Улыбка возвращается, и, черт возьми, бабочки в ее животе падают на землю под его взглядом. Взгляд, который мог целовать и убивать одновременно, заставляет ее в знак протеста закусить нижнюю губу. — Знаешь, — начинает он, его правая нога подрагивает, словно он не может ее контролировать, — С тех пор, как я вернулся из Азкабана, у меня в голове возникают похожие мысли. О том, какие здесь очаровательные люди. Гермиона вспоминает, как читала о его аресте в «Ежедневном пророке» — это дерьмо — как будто это было вчера: Драко Малфой, сын Пожирателя Смерти, приговорен к трем месяцам в Азкабане за преступления против волшебного мира. Три месяца. Она думала, что приговор было одновременно слишком длинным и слишком коротким. Ей хотелось бы, чтобы Драко Малфой гнил в тюрьме до конца своей жизни. Но она почти рада, что этого не случилось. — Да, — продолжает он, вытаскивая Гермиону из очередного оцепенения, — все эти ублюдки в замке крепко спят и думают, что мир стал намного лучше, когда Волдеморт умер, — он фыркает и закатывает глаза, и Гермионе действительно нравится, что они разделяют такое мнение. Пренебрежение к сверстникам — общая черта, которая неизбежно сближает их. — Все они сознательно игнорируют безумие, которое все еще существует. — Согласна, — отрывисто отвечает она. Драко вздыхает и наклоняет голову:  — Удивительно, как много у нас общего. — Полагаю, это так. — Ты когда-нибудь была в тюрьме, Офелия? Он снова использует этот долбаный тон голоса — саркастический и сладкий одновременно. И он вызывает вибрации повсюду. Каждый звук слога, движение языка и удар зубов заставляют ледяное тело Гермионы дрожать от нетерпения. Но на время она может восстановить самообладание. — Ты думаешь, я была в тюрьме, Малфой? — Может быть. Раздавала печенье и кексы. Гермиона фыркает: — Что ж, тогда я думаю, ты уже знаешь ответ. — Для этого не нужно читать твои мысли. — Нет. Драко играет своим языком, проводя им по зубам, и Гермиона закатывает глаза. Она не может понять его — не может уловить мысли, которые крутятся в его голове. В его развращенном уме. Задроченном разуме. Хм. Еще одна общая черта. — Разве тебе не хочется услышать, на что был похож Азкабан? Да. — Нет. Он щелкает языком по нёбу. Почему он так много внимания уделяет своему проклятому рту? Прекрати это делать, Малфой. — Ну давай же. Позволь мне рассказать. Ты так чудесно поведала мне о своих летних приключениях. Почему бы мне не вернуть долг и не рассказать немного о себе? — Твои приключения в тюрьме не могли быть такими захватывающими. Драко растягивает губы в дьявольской улыбке. — О, я обещаю, они были таковыми. Вздох срывается с ее губ и целует воздух в знак согласия выслушать его историю. Он начинает: — Сидя в камере, я думал о многом. На самом деле это был звук волн, разбивающихся о каменную крепость, который поддерживал меня в здравом уме. Что ж, достаточно вменяемом. Пальцы Гермионы сжимаются от его намеков. — Я думал обо всем, что привело к тому моменту, когда я оказался в камере. Получение Темной метки, ремонт Исчезающего шкафа, бегство из Хогвартса после смерти этого психа, доживание моих жалких дней в Мэноре, битва за Хогвартс, ожидание суда, закованный в наручники, а затем — конечно же — брошенный в Азкабан. Они сказали: «Наслаждайтесь летом, мистер Малфой», а затем ушли с широкой победоносной улыбкой на лицах. И я сидел там, смотрел на стену, считал все изгибы и трещины в камнях, прослеживал пальцами каждый узор, пока не запоминал каждый дюйм своей темницы, а затем повторял этот процесс снова и снова. — Но потом, примерно через четыре недели после моего заключения, что-то в моей голове дрогнуло. И я просто постепенно переставал… чувствовать, — Драко вдыхает, словно воспоминания — наркотик, которым он не мог насытиться, и даже эта жалкая мысль имеет достаточную силу, чтобы вызвать у него эйфорию. — Мои глаза были всегда широко открыты, но все остальное было тихим. Бездействующим. Не существующим. Я был похож на труп, лежащий в постели и уставившийся в потолок. А потом… — Драко щелкает пальцами и улыбается, — в один день все поменялось. Гермиона не может отрицать свое увлечение. У нее не получается сосредоточиться ни на чем в лунном свете, кроме Драко, рассказывающего свою историю. Его манеры — пальцы, брови, губы. Все они движутся, чтобы создать соблазнительный, но устрашающий образ. Он заканчивает свою мысль, когда Гермиона медленно вдыхает. — Одна мысль пришла мне в голову. Наконец-то. Она на краю стула — образно. Ее грудь выдвигается вперед, а язык встречается с губами. Она вдыхает жизнь в свою душу, ловя призраки его слов. — Все в этой школе — ебаные идиоты. Они наслаждаются осознанием того, что в прошлом году сделали моральный выбор. Все такие скучные, — он делает паузу и смотрит на Гермиону. — Кроме тебя. Ты, Офелия, необыкновенная. Едва ее дыхание восстановилось, оно вновь сбивается от этих слов. Ей кажется, что мир поглощает ее целиком, потому что сканирующий голодный взгляд Драко — тотальный вакуум, в который она попала. Он окутал ее, она погружается глубоко в его бездну. И ей это нравится. — У меня нет плана. У меня даже нет причины. Я просто хочу сеять хаос. Но есть ты. Похоже, у тебя вендетта [1]. Вендетта. Это даже близко не похоже на то, что Гермиона думает о своих сверстниках. Она хочет нанести удар. Наступить каждому из них на горло, плюнуть в лицо и напомнить, кто она на самом деле, потому что они, кажется, забыли. — Они видят меня как полную противоположность, — начинает она. — Два конца одной линии. С одной стороны, они относятся ко мне так, будто я идеальна. Один шаг за черту — и мир снова вспыхнет пламенем. Но в то же самое блядское время, все ходят вокруг меня на цыпочках, думая, что я развалюсь на миллион маленьких кусочков. Они относятся ко мне, будто я непобедимая, но сломленная. Великолепная, но хрупкая, нежная, разбитая и бесполезная. Гермиона заканчивает монолог и смотрит на Драко. — Но я не такая. Я всего лишь один гребаный человек. — Итак, ты хочешь доказать всем, что ты не такая слабая, как они думают? Гермиона усмехается: — Я действительно хотела умереть. Избавь меня от страданий. — Что ж, я не позволю этому случиться. — Отлично. Я хочу доказать каждому, что я не слабая, хочу, чтобы они знали, что я не идеальная гриффиндорская принцесса. Не ебаная Золотая девушка. Я хочу показать им, как я могу рассердиться. Хочу, чтобы школа — каждый учащийся в ней — понял, что наш мир не так безопасен, как они думают. Что они не могут притворяться, будто все в порядке, хотя на самом деле это не так. Я хочу проникнуть в их головы, вынудить их кричать, заставить некоторых истекать кровью, побудить их умолять о своей жизни, желать, чтобы война забрала их навсегда. Я хочу, чтобы они страдали. Чувствовали себя так же опустошенно, как я сейчас. Она чувствует, как кровь кипит внутри ее тела. И каждая мысль, которая выходит из ее губ, заставляет ее тело становиться горячее. Пожар. Но это восхитительно хорошо. Она не может этого отрицать. Драко присвистывает:  — Ты определенно не та Грейнджер, которая была раньше. — А ты тот же Малфой? — рявкает она, нахмурив брови. — Нисколько, — качает головой и тихо смеется. — Значит, еще одна общая черта. Она совершает ошибку, встречаясь с ним глазами. Ее кожа пылает от его взгляда. Кто знал, что луна может гореть? Что у нее есть близнец? И что две луны находятся прямо на его лице? Гермиона быстро отводит взгляд и вместо этого играет с травой, дергая и цепляясь за нее, чтобы чем-то занять себя. Отвлечься от соблазнительных взглядов Драко херова Малфоя. А затем Гермиона спрашивает, не в состоянии контролировать свой гребаный рот. — Ты бы сказал, что мы самые безумные или самые здравомыслящие из всех здесь? Драко мгновение размышляет над вопросом. Затем отвечает: — Самые разумные. — Потому что мы на самом деле переживаем то, что с нами сделала война. — Да. — Что тюрьма сделала с тобой. — Точно. Гермиона выдыхает:  — Это наши методы обработки, которые… — Безумные? Она поджимает губы и кивает. — Но соблазнительные. — Ты чувствуешь соблазн, Офелия? Что она должна на это ответить? Конечно, она искушена. Драко проник в ее мозг, в подсознание, в самые темные уголки ее души, и вытаскивал каждую маленькую предосудительную мысль. Он поцеловал ее, как дементор — высосал эти идеи прямо из нее в голубом свете, восхищаясь. Гермиона лишь кивает. — Ты хочешь, заставить людей страдать? — Драко продолжает, наклоняясь вперед. Гермиона на мгновение задумывается, а затем повторяет его действия, наклоняясь ближе. Их лица находятся в полуметре друг от друга, и она храбро смотрит ему прямо в глаза, когда говорит: — Я хочу заставить их умолять о смерти. Его ухмылка — олицетворение зла, проявление всех темных дел в мире. Гермиона предполагает, что Драко дрожит от желания, смакуя невообразимое зрелище перед ним. — Я могу дать небольшой совет? Гермиона насмешливо вздыхает и кивает. Конечно. Разрушь мой план, Малфой. Продолжай. — Сведи их с ума, прежде чем спустишь курок. Она приподнимает бровь. Интересно. — Пытай их разум. Заставь увидеть то, чего нет. Возьми их любимые вещи во всем мире и поверни против них. Напомни обо всем, что сделала война. Разрушь ад и не оглядывайся. Наслаждайся выражениями их лиц и запахом страха. Он будет нарисован на их физиономиях и запятнан в поту. Она не понимает, почему ожидала от него чего-то меньшего. Эти слова отражают все чувства, которые он питал в Азкабане. И теперь они достигают своей кульминации здесь, в этом островке тепла рядом с Черным озером, в средине этой роковой ночи. Медленно колесики в ее сознании начинают вращаться, и Гермиона понимает его намерения. Ей не нужно читать мысли — она точно знает, что он намеревается сказать. — А потом можешь убить их, если захочешь. Или можешь позволить им прожить остаток своих дней в эмоциональной суматохе. Так даже веселее. Ей это нравится. Но еще больше ей нравится дразнить его. — Ты настоящий психопат, — шепчет она. — Ты ведь знаешь это, правда? Драко усмехается ей: — Ты даже не представляешь, насколько. Она теряет половину своей уверенности. Потому что он признал себя иррациональным. Выживший из ума. Чертов психопат. Он пиздецки сумасшедший. Не сойдет ли Гермиона с ним еще больше с ума? — Искушение слишком велико, чтобы устоять, — воркует он. — Я знаю, что ты хочешь сыграть со мной в эту игру. Я знаю, ты заинтригована. Я могу читать твой прекрасный ум, как открытую книгу. Ты, Офелия, хочешь смотреть, как горит мир. Тебя нужно немного подтолкнуть. Дать каплю вдохновения. Лишь небольшую помощь. Надави на него снова. Это весело. Занимательно. — Или я могу сообщить о тебе. Драко смеется, будто знает, что она этого не сделает. — Ты не будешь этого делать. Да, знаю. — Ты зашла слишком далеко, Офелия. Ага. — Я вижу это в этих золотых глазах. Ты хочешь убить Уизела, а я хочу помочь. Ты не упустишь эту прекрасную возможность. — Нет, — смягчается Гермиона. — Кроме того, ты действительно думаешь, что они ожидают, что я — староста и недавний заключенный — совершу такие мерзкие поступки? Это было бы прямым нарушением моих условий освобождения. Я изменился, — он делает паузу и проводит языком по нижней губе. — Но не так, как они думают. Темная часть разума Гермионы устремляется к действию. Она думает обо всем, что может сделать с этими ублюдками в школе. Она может мучить их психологически, даже физически. Лишить их самых драгоценных чувств и возможностей. Взять вещи, которые им нравятся, и изменить их значение. Свести с ума призраками тех, кого забрала война. Перерезать им глотки. Отрезать их пальцы. Выдернуть зубы из жалких ртов. Направить палочку на их головы и пробормотать опасное, но такое сладкое заклинание, за которым последует зеленый свет, навязчивый и великолепный. Гермиона чувствует, как у нее текут слюни от одной только мысли об этом. Она чувствует, как облако испорченности омрачает ее чувства. Она искренне приглашает его. Наливает чашку чая и добавляет сахар, пока злые намерения безмятежно сидят на диванчике у нее в голове. И они говорят с ней соблазнительно, звуча бархатным голосом Драко. — Я могу помочь тебе сделать все это и даже больше, Офелия. Офелия. Она не замечает, как пальцы Драко танцуют на ее голом бедре, пробегая мимо подола юбки. Когда ее глаза опускаются, чтобы созерцать это действие, рот открывается, и развращенное дыхание просачивается в пространство между ними. Своеобразное подтверждение. Взнос друг другу. — Ты уверена, что сможешь? — спрашивает Драко, наклоняя голову набок, насмехаясь над ней. — Думаешь, твои маленькие ручки справятся с этим? Он подстрекает ее — Гермиона это знает. Она может чувствовать, как гнев накапливается в ее животе, вырывается через грудь и осуществляется, когда она открывает рот, чтобы ответить. — Смерть не страшит меня, Малфой. Я собиралась приветствовать ее. Я видела конец вблизи и лично. Он не пугает меня, не преследует и не контролирует. Я контролирую смерть. Моя палочка умирает от желания использовать заклинание. Зудит от желания получить благословение. И это чувство внутри меня — навязчивая идея, которой я пыталась противостоять — становится все сильнее и сильнее с каждым твоим словом. Мне правда нравится, что ты искушаешь меня. Я наслаждаюсь, когда ты насмехаешься и испытываешь меня. Это напоминает, как же сильно я хочу это сделать. И что я не одна. Она замолкает, чтобы изучить Драко, который смотрит на нее с приоткрытым ртом. Его пальцы перестали двигаться, но они остались на ее коже, впиваясь ногтями с достаточной силой, чтобы Гермиона прерывисто вздохнула. — И мне нравится, когда ты называешь меня Офелией. Его ухмылка появляется снова: — Правда? — Я хочу, чтобы ты называл меня так, когда мы всех мучаем и изводим. Он смеется. — Твое желание — приказ, Офелия… Рука Гермионы внезапно сжимает его, впиваясь ногтями в кожу. — Только когда мы работаем. Драко хмурится: — Но оно так сладко скатывается с моего языка. — Ты можешь называть меня как угодно в течение дня. Грейнджер, сукой, даже грязнокровкой, если хватит храбрости. Брови Драко вздымаются. — Как насчет вариаций? — Все, что придумает твой безжалостный мозг. Но Офелия зарезервирована на ночь. Понимаешь? — Прекрасно. Гермиона отпускает его руку. Огонь в ее глазах гаснет, а в голове пульсирует. Гермиона возвращается на землю — приземляется вниз, словно ангел, одетый в белое, хотя ее сердце запятнано алым. Драко смотрит на нее, будто она — богиня. Афродита, может быть? Он мог раздеть ее таким взглядом. Может, Гера? Гордая и смелая. Афина? Готова к войне в любой момент? Нет. Она — не богиня. Она — Офелия. Но не из «Гамлета». Нет, нет, нет. Она — собственная версия этого жалкого персонажа. Мстительная. Жаждущая крови. Холодная, коварная и злобная. А я думала, что хочу убить себя… — Разве я не говорил, что Шекспир был скучным и предсказуемым? — Драко усмехается.— Он убил свою Офелию, не видя в ней никакого потенциала. Но ты? Гермиона ухмыляется. — Ты — Офелия, о которой ему никогда не приходилось писать. И ее тело дрожит от нетерпения. — Да. Драко наклоняется к ней ближе. — Ты можешь собрать всех его злодеев вместе — Яго, леди Макбет, Ричард III, Кассиус, Клавдий — и ни один из них не сравнится с тобой. Она вздрагивает, слова обрушиваются на шею и ее пульс учащается, как и его ловкие пальцы на ноге. — Ты прав. — Шекспир будет вертеться в могиле, жалея, что не написал о тебе. Гермиона вздыхает, будто ее унесли в рай, и, черт возьми, то, как Драко разговаривает с ней — возможно, Эдем все-таки существует. — Но не волнуйся, — сладко говорит Драко, изгибая губы в улыбке. — Я позабочусь о том, чтобы мир помнил о нас. Твое имя будет в звездах. Оно коснется Солнца и будет сиять на весь мир, как напоминание. — Продолжай говорить, — умоляет Гермиона, падая на спину и наслаждаясь каждым словом, которое он произносит. И возобновляя танец пальцев по ее коже, Драко говорит: — Золотая девушка мертва. Я собираюсь увековечить новую тебя, Офелия.