Полуночники/Nightcrawlers

Гермиона часто чувствует себя Офелией. Когда прилив темного тепла пронизывает ее тело, как электрический шок, и заставляет взрываться ее альтер-эго. Когда все, что плавает в ее сознании — страницы благочестивой книги Кастелло в кожаном переплете, детализированные заклинаниями и проклятиями, выходящими за рамки ее самых безумных воображений. Один из таких случаев — когда она истязает людей, что совершенно очевидно. Ее власть над чем-то столь невинным и беспомощным — будто сокол с трупом кролика в зубах — напоминает ей, что она по-прежнему грозна, способна и неукротима против своих одногодок. Хищнические наклонности извиваются в ее бурлящей крови днем ​​и ночью. Еще когда она наблюдает, как Малфой выполняет ее приказы. Он податлив и гибок, угождая ее потребностям, одновременно позволяя своему гневу — или тому, что находится внутри него — вырваться наружу. Это акт слушания и повиновения, который умножает ту силу, которую она ощущает внутри себя, потому что, если она действительно может контролировать таких людей — если она обладает такой сильной властью над людьми, — тогда кто может сказать, что она не может применить ее к своим жертвам? Она также чувствует себя Офелией, когда ночью, наедине в своей постели, всего через несколько минут после того, как заканчивает вечернюю встречу с Малфоем и парочкой влюбленных, доставляет себе удовольствие. Да, доставляет себе удовольствие. Демонстрирует полную автономию над своим телом, своими потребностями и страстными желаниями. Она никогда не проводила таких непристойных исследований, часто предпочитая, чтобы кто-то другой делал это за нее. Но в последнее время, когда в ее жизни появилась одна особенно привлекательная фигура, Гермиона увидела огромную ценность в воображении сцен, от которых становится тепло между ног, а затем возникает желание скользнуть пальцем внутрь себя. Это награда, даже стимул. Для себя и для него. Чем больше они мучают, тем больше эта потребность сгущается в ее душе, мозгу, нервах и заставляет ее пальцы тереться об острие складок. Гермионе нравится исследовать себя. Движения ее пальцев точно рассчитаны по времени, каждый взмах против клитора и внутри нее тщательно выполнен для достижения максимального удовольствия. Она овладела искусством плавания, пересекая океаны на кораблях, созданных для королевской семьи, борясь с волнами, которые намеревались выкинуть ее на землю, и даже перегнулась через судно, чтобы почувствовать брызги воды на своей ладони. Путешествие — это ключ к успеху, ведь что хорошего в пункте назначения, если путешествие не было полным экстаза и удовольствия? Это несправедливо по отношению ко всем остальным в этом мире, насколько искусна в мастурбации Гермиона. Ей пришлось быть умелой. Бедный Рон не имел ни малейшего представления о том, что делает, тыкая пальцами вокруг нее все лето, как будто он копал золото, и игнорировал совершенно видимый и чрезвычайно ценный драгоценный камень — боги, она назвала свой гребаный клитор драгоценным камнем?! — прямо там, на блядском видном месте, где заметно буквально все. Рон должно быть слепой, если не видит, как он блестит, и, блять, умоляет его… погладить? Один раз. Ради любви к богам, просто приложи гребаный большой палец, язык, ладонь, колено или зубы… Гермиона убирает руку, когда чувствует, как ее трясет от тепла и вспыхивающего завершения. У нее тянет низ живота, давление, не похожее ни на какое другое, которое начинает исчезать с каждой секундой, пока она, наконец, не возвращается в исходное состояние — дразнит себя, чтобы она могла делать это снова и снова. Трахнуть себя сильнее и быстрее и не пускать в голову мысль о ее глупом… парне? Друге с привилегией? На самом деле они никогда не вели «разговор» — не определяли, кем именно они были. Рон, кажется, думает, что они официально вместе, и в этом может быть есть вина Гермионы. Она никогда точно не говорила ему, что это не так — просто молчала, когда он поднимал этот вопрос летом. А потом все… разыгралось. Гермиона оставалась пассивной, это просто не она. Никогда не была. Она не знает, почему позволила этому проявиться. Возможно, это было давление войны. В конце концов, она была измотана. Просто хотела снова получить хоть каплю нормальности, которую Рон мог предоставить, и из-за усталости, затуманившей взор, она просто… приняла ее. Боги, она может перестать думать о нем? Есть так много других мужчин. Гермиона сглатывает, снова погружая пальцы в себя, точно представляя другого человека, живущего в ее сознании. Бродящего внутри ее черепа и застрявшего в ловушках мозга. И он погружается в роскошные пространства ее существа, оседая в разуме, будто она была обязана впустить его. По правде говоря, Гермиона обожает то, как Малфой обитает в ее сознании. Это делает процесс еще более приятным, когда она думает именно о нем. Она чувствует, что достигает кульминации. Ее пальцы на ногах поджаты, голова запрокинута, обнажая шею. Медленно открывая рот, Гермиона делает быстрый вдох, прежде чем провести большим пальцем по клитору маленькими кругами. А затем, через несколько секунд в этом положении, ее ноги начинают дрожать. Правое колено изгибается вверх и поворачивается в сторону, чтобы предоставить больший доступ. Напряжение движется из нижней часть живота прямо к ее влагалищу, и с еще одним ярким воспоминанием о том, как Малфой произнес ее имя — Офелия, — Гермиона молча отступает. Она закрывает глаза, не видя белого света под своими веками. Она видит прошлое. Когда она достигает оргазма, в ее мозгу вспыхивает калейдоскоп цветов, но до тех пор она просто видит его, иногда себя, а иногда и испуганное выражение лиц своих жертв. Она слышит его голос, их крики, тишину Запретного леса. Выдыхая с облегчением, Гермиона высовывает руку из нижнего белья, небрежно вытирает остатки себя о внутреннюю поверхность бедра, а затем кладет руки на грудь и ждет, пока пройдет ночь. Ее пальцы всегда делают свое дело. Она знает себя лучше, чем кто-либо. «Но, возможно, — думает Гермиона, — в одну из таких ночей она сможет почувствовать чужие». Но только когда придет время. Только когда она сможет спокойно отдаться тому, кто соблазняет ее. Изменять Рону было бы для нее мелочью. Сила — ключ ко всему. Принимая ее, получая. Разыгрывать ее, как в шахматах. Гермиона этого жаждет: колебания. Погони, кайфа, чувственности. Желания снова прикоснуться к себе от одной мысли, но на этот раз о его словах, его манерах, мечтая о его пальцах. По правде говоря, она отдала бы свою силу Малфою. В этой перспективе есть что-то захватывающее. Он уже стоял у ее колен — слушался, как хороший мальчик, — но переключить динамику и сделать вещи веселее — посмотреть, на что он способен, — это может ускорить процесс. Сделать его более захватывающим, волнующим и полезным. Гермиона смотрит в потолок, обдумывая свои следующие шаги. Интересуясь, куда ее приведут месяцы этого путешествия, учитывая новые подходы и меняющуюся динамику. Все это звучит так воодушевляюще. Она могла бы прикасаться к себе всю ночь, но одна только перспектива всего этого вызывает у нее бабочки в животе. Нет, не бабочки. Какое гребаное клише. Может, маленькие драконы? Выдыхающие огонь в ее конечности, опаляя кости и нервы? Заставляющие пойти и поджечь мир? Этот вариант кажется более подходящим. Внутри нее растут драконы. И Гермиона задается вопросом, когда они наконец сделают первые шаги.

—

Они все болтают и хихикают в классе, ожидая вечеринки в честь Хэллоуина на этих выходных. Вечеринка. Симус упрямо доказывает, обещая, что она станет вечеринкой года. Возвращение к нормальной жизни после года грусти. — Костюмы? Обязательно. Выпивка? Разумеется. Развлечения? Блять, конечно! В гриффиндорской части класса звучит смех, который привлекает несколько взглядов свободных когтевранцев, хаффлпаффцев и слизеринцев, чьи беседы звучат гораздо тише. Глаза закатываются, когда остальные возвращаются к своим разговорам, но Симус мучительно громко продолжает трепаться. Гермиона совершенно не заинтересована. Ее не беспокоит тупой и раздражающий голос Симуса, достигающий каждого миллиметра огромного лекционного зала. Если бы акустика была осязаемой вещью, которую она могла бы схватить рукою, она бы прорезалась ею, но все же прервала звук. Она бы сделала все возможное, чтобы не слышать блядского Симуса Финнигана, и его противного, невыносимого, просто тошнотворного голоса. И его руки — они бешено машут над его головой от возбуждения. Гермиона тоже не прочь их порезать. Разукрасить их в алый цвет и заставить кости внутри ломаться и торчать из плоти, как ветки дерева. Она скрипит зубами, чтобы противостоять идиотской теме обсуждения. Вечеринка. Гермиона не может поверить, что ее одноклассники говорят о вечеринке, а не о… войне. Их застывшее несчастье. Имя Офелия. Они должны говорить о том, что случилось с Ханной. Она все еще находится в больничном крыле под опекой и вниманием мадам Помфри, которая не знает, почему Ханна иногда вскакивает с кровати, кричит Джастину и умоляет кого-то по имени Офелия отпустить ее, смиловаться, оставить Джастина в покое и освободить ее от этого повторяющегося кошмара. Гермиона хочет, чтобы это происходило снова и снова, но есть и другие жертвы, которым она тоже должна помочь. Смотреть, как один и тот же человек теряет рассудок снова и снова… надоедает. Необходимо достигать новые цели, чтобы удовлетворение сохранялось. Посреди ликования Гермиона отчаянно пытается найти какую-то печаль, и ее сердце вылетает из груди от удовольствия и трепета, а глаза тускнеют, чтобы увидеть состояние Дина Томаса. Он съежился в углу класса, где разместились гриффиндорцы, с опущенной головой, его глаза пустые, плечи сгорблены, тем самим уродуя дугу позвоночника. На другой стороне толпы гриффиндорцев Кэти выглядит такой же. Она — воплощение полного отчаяния. Ее губы слегка приоткрыты от выражения полного опустошения, и они дрожат от ужаса. Как будто она не знает, где она и кто. Но как только Гермиона начинает чувствовать тепло от успешной пытки, текущее по ее телу и обволакивающее сердце, голос Симуса снова звучит в ее ушах. Как всегда, громко и невыносимо. Его окружает хор смеха, и Гермиона хочет убить его за то, что принес столько радости в это место. За то, что отвлекает, когда ей следовало бы наслаждаться новыми Кэти и Дином. Профессору Флитвику трудно привлечь внимание неугомонной толпы студентов, но в конце концов он приступает к обучению. Гермиона раздраженно вздыхает, когда Флитвик представляет тему урока. Заклинания, которые она уже усовершенствовала, отображаются на доске, она прислоняется спиной к стулу и стонет. Боги, дайте мне гребаный вызов. Дверь в класс распахивается. Море черно-зеленых мантий небрежно врывается в класс. Гермиона слегка меняет позу, наблюдая, как Блейз ведет стаю в класс с хитрой ухмылкой на розовых губах, за ней следует уверенная, жующая жвачку Пэнси, затем такой же дерзкий Тео, чьи руки засунуты в карманы мантии, а плечи небрежно качаются с каждым точным шагом, а затем, в конце, он. И он смотрит… он смотрит… Боги, он очаровательно темный и опасно возбуждающий. Он может остановить Землю силой в своих глазах, и это именно то, о чем Гермиона мечтает. Искоренение всех и вся, кроме него. Сочетание вечного истощения и кипящей жизни в его зрачках до странности заманчиво. Они мерцают обещанием возбуждения и мести, и Гермиона готова на все, чтобы обнаженной плавать в них. Она смотрит. Она, блять, ничего не может с собой поделать. Малфой ловит ее взгляд, когда садится за пустой стол в противоположной части класса, прямо посреди слизеринской толпы. Он осторожно наклоняет голову в сторону, снимает сумку с плеча и бросает ее к ногам. А затем, скользнув на стул, Малфой стучит пальцами по дереву стола, и это само по себе сводит Гермиону с ума. Это устойчивый поток, когда его пальцы медленно сменяют друг друга, как волна, которая заставляет ее разум взрываться в калейдоскопе цветов, имитируя то чувство, когда она разлетается по воле собственных пальцев. Во рту собирается слюна. Ее живот скручивает. Она чувствует, как бомба взрывается чуть ниже ее пупка. Гермиона бы отдала что угодно, лишь бы его руки оказались в других местах. Огонь пронзает ее живот, когда она улавливает гибкие движения его рук. Когда он перестает постукивать пальцами, она жаждет большего. Когда он проводит пальцами по своим белым волосам, ее грудь скручивает. А когда он проводит языком по нижней губе — тот самый чувственный сигнал, который она так обожает, — Гермионе кажется, что ее душит пламя внутри нее. Все, что ей нужно — еще немного бензина. Чего-то, что действительно зажжет Офелию. Взорвет ее. Но когда Флитвик начинает читать лекцию, огонь гаснет. «Блять, — думает она про себя, сутулясь в кресле и глядя на Флитвика, — Ебаный ты хуй!» Несмотря на то, что Гермиона изменилась к лучшему — приняла темную сторону себя — еще осталась та ее часть, которая была приучена прислушиваться к каждому слову профессора. Отрывать глаза и уши от лекции — это битва против ее внутренней природы, и ей приходится снова и снова напоминать себе, что информация чертовски бесполезна, если только она не имеет ничего общего с пытками одноклассников. Флитвик выбрал нестандартные чары для обучения, и Гермиона проклинает свой внимательный характер, поскольку мозг заставляет ее внимательно слушать. Возможно, следует переключиться на что-то более глубокое, мрачное и захватывающее. Рон сидит справа от нее, а Драко слева, поэтому Гермиона тайком наклоняет голову к Малфою — ровно настолько, чтобы Рон не заметил ее смещения, — и переводит взгляд немного левее. Гермиона снова смотрит на Малфоя. Восхищаясь им еще несколько секунд, Гермиона обнаруживает, что не слышит ни слова, исходящего от Флитвика. Переключение прошло гладко. Она ошеломлена. Малфой чертовски очарователен. Как ей удалось заметить, насколько он гениален? Начинается изменение ее мозга. Колеса вращаются, заставляя все сдвигаться. Учеба исчезает в уголках ее разума, в то время как Малфой — темный, опасный и неописуемо привлекательный — вырывается из границ ее тайного ящика желаний и выходит на первый план. Устраивается там, где находится ее образное либидо. Призрачное касание его рук по всей ее коже возвращается, запуская дрожь по ее спине. Взгляды на Малфоя пробуждают Офелию в ней. Ее взор смещается и останавливается на Кэти. Сука выглядит болезненной и измученной. О, она устала? Попробуй левитировать обмякшее тело через лес, в замок, вверх по лестнице, а затем в гостиную Гриффиндора, Кэти блядская Белл. В темноте такой же черной, как их с Малфоем сердца. Вингардиум Левиоса — простое заклинание, когда дело касается перьев, но человеческое тело? Затрата энергии лишила Гермиону остатков милосердия или вины, которые она чувствовала, пытая суку. Удача была на ее стороне, когда Гермиона вошла в комнату общежития, и ни Падма, ни Джинни не проснулись. Кэти второй раз в жизни была проклята и невольно подвешена в воздухе. Было бы трудно им объяснить. Девушки, вероятно, уже приняли снотворное, которое мадам Помфри прописала студентам после окончания войны, поскольку бессонница и кошмары были обычным явлением для большинства. Гермионе следовало поцеловать Кэти в лоб и пожелать ей приятных снов, когда она швырнула ее на кровать. Может, на всякий случай, спеть колыбельную. Что-то о птицах, принцессах, волшебных садах или феях. Что-то… милое. Но вместо этого Гермиона забралась в свою кровать, задвинула занавески испачканными от пыток пальцами, прикоснулась к себе, пока ее внутренности не превратились в бегущий поток, а затем занялась своим ночным ритуалом, уставившись в потолок и исследуя свою бессонницу. Бросить Дина на один из диванов в общей комнате было достаточно. С книгой заклинаний и пергаментной бумагой рядом, можно было предположить, что он заснул во время учебы, и Гермионе это показалось разумным. И в какой-то момент ночью — а может быть, на рассвете — глаза Дина затрепещут, и он свесит ноги с плюшевого рубинового дивана и поднимется по лестнице в свою комнату. Чары памяти останутся в его мозгу, и он проживет остаток своей жизни с осознанием того, что что-то произошло. Он снова и снова будет спрашивать себя, что же произошло той холодной октябрьской ночью, но никогда не получит возможности узнать наверняка. И теперь в классе они оба выглядят такими же опустошенными и сбитыми с толку, как и прошлой ночью. Плечи Кэти напряжены, уставшие глаза налиты кровью, нахмуренные губы, кажется, навеки прокляты в сознательном молчании. Вкупе с пугающе бледной кожей, дыхание Кэти кажется немного сбитым — то, как ее грудь неустойчиво поднимается и опускается, заставляет Гермиону задуматься о необратимых последствиях проклятия прошлой ночи. О том, что физически сменило форму ее сердца. И Дин. Он выглядит так же плохо, может, и хуже. Его когда-то живые глаза запали в глазницы — холодные, бесцветные и потухшие. Он не улыбается, не пытается обменяться взглядами или улыбкой с Кэти. Просто смотрит на профессора Флитвика мертвыми глазами, пока он продолжает читать лекцию об чертовых бесполезных чарах. Его грудь движется в том же нерегулярном ритме, что и у Кэти, еще раз подтверждая успех заклинания. Так им и надо. Демонстрация своей тайной любви на показ казалась Гермионе аномалией — загадкой, абсурдной идеей, чертовой тратой времени. Вместе или порознь. В любом случае, что тут скрывать? Жалкие. Чертовски жалкие. И теперь вы больше никогда не полюбите друг друга. Они ей наскучили. Гермиона снова поворачивается и смотрит на Малфоя. Малфой намеренно избегает зрительного контакта, играя, слегка приподнимая губы в дразнящих улыбках и рассеянно постукивая пальцами по столу. Длинными пальцами, которые кажутся такими приятными, такими завораживающими, такими электрическими на ощупь. Гермиона снова думает о том, как они сладко вальсировали по ее телу, и как сильно она хочет, чтобы они не ласкали ее кожу, а схватили, разорвали, заселили ее собственническими царапинами и чувственными увечьями. Она думает о том, как чувственно эти пальцы, вероятно, ощущаются в укромных местах. Она хочет, чтобы он посмотрел на нее. Ей это нужно. Она готова устроить сцену — использовать импульс, о котором так нежно говорит Кастелло, и посмотреть, как Дин и Кэти бросятся на пол так же жалко, как Ханна. Ты меня слышишь? Малфой не сводит глаз с Флитвика, но Гермиона знает, что он только делает вид, что его интересует урок. Он не показывает никаких признаков, что признает ее присутствие, но в последнее время Гермиона довольно тщательно изучила его манеры. Знает, что на самом деле он тоже не уделяет никакого внимания Флитвику. Она пытается снова, на этот раз с большей силой. Игнорирование меня не принесет тебе никакой пользы, Малфой. Итак, я спрошу еще раз. Ты меня слышишь? По-прежнему никакого ответа. Ее кулаки плотно сжимаются, а ногти вонзаются в ладони. Сжав зубы и сердито нахмурившись, Гермиона снова пытается привлечь его внимание. Думала, тебе нравится читать мои мысли и слышать обо всех моих гнусных желаниях. Почему бы тебе не зайти внутрь, и я дам тебе вкус того, чего ты так жаждешь? Судя по тому, как он откидывается на сиденье и дьявольски ухмыляется, это его заводит. Когда его руки скрещиваются на груди, а пальцы танцуют на бицепсе, Гермиона незаметно проводит языком по нижней губе, выуживая свою жажду хаоса в бассейне чувств. Ты смотришь? Она не ожидает ответа — просто хочет, чтобы он знал: она начинает. Гермиона не собирается больше ждать — ведь проклятие импульса танцует на кончике ее языка. Когда Малфой кивает один раз, все так же смотря на Флитвика, Гермиона решает реализовать план. Она произносит заклинание прямо себе под нос: «senti tuum dolorem». И словно хор небесных ангелов, чьи голоса сливаются в совершенной гармонии, Кэти и Дин испускают ужасающие крики. Весь класс вздрагивает, половина учеников вскакивает со своих мест в шоке, а другая хватается за грудь, как будто их сердца вот-вот вылетят прямо изо ртов. Но все они обращают свой взор на Кэти, затем на Дина, затем снова на Кэти, затем снова на Дина, словно это танец, и они следят за движениями двух исполнителей одновременно. Кэти падает со стула и приземляется на четвереньки. Она кричит в деревянные полы, умоляя освободиться от заклинания. — Нет! — она плачет долгим воплем, время от времени бормоча о недостатке кислорода и о том, как сердце скручивается в груди. — Пожалуйста! — ей удается кричать. — О-остановитесь! — чем дольше она уступает давлению проклятия, тем более неровными и искаженными становятся ее слова. Дин отображает то же состояние. В один момент он сваливается со стула, а в следующий — корчится на полу в том, что может быть только чистой, абсолютной агонией. Кровь покидает его тело быстрее, чем Кэти, поскольку он откашливает алую жидкость и закрашивает ею пол. Подобно современному искусству, она разбрызгивается на паркет, рассказывая эпическую историю. Класс с ужасом наблюдает за разворачивающейся драмой. Профессор Флитвик прикрывает рот рукой и бросается к Кэти, чтобы исследовать ее пугающее состояние. Кэти харкает кровью на его ботинки, заставляя его задыхаться и отскочить назад, шатаясь. — Мисс Белл! — восклицает он, съеживаясь при виде крови на ногах. — О боже, что это… — он поворачивается к Дину, который плачет и скрипит зубами от непомерной боли. — Мистер Томас! — Остановите это! — Дин задыхается, вены на его шее вздуваются, наполняются адреналином и страхом, пока он цепляется за половицы. — Ты… сука! Ты долбанная сука! Прекрати! Гермиона не знает, кого Дин называет стервой — Кэти или Офелию. — Ах! — восклицает Кэти, хватаясь за грудь и стиснув зубы. — Помогите! — она задыхается от слов, бормоча полную чушь. С пеной изо рта, лишенная способности просить о пощаде, Кэти ползет по полу — волочит свое тело через лужу собственной крови — и тянется к Флитвику. В отчаянии умоляет его о помощи. К этому времени студенты вскочили со своих мест и ушли с дороги Кэти и Дина, включая Гермиону и Малфоя. В полном шоке, наблюдая сцену перед ними, ученики начинают шептаться друг с другом. Задыхаться от ужаса и прикрывать глаза от кровавой сцены перед ними. Гермиона напугана, но не может насытиться зрелищем, происходящим перед ней. Джинни и Рон обошли ее по бокам, с ужасом глядя на то, как Кэти и Дин изгибаются и визжат, как банши. Джинни хватает Гермиону за руку, когда особенно громкий крик вырывается из горла Кэти. Мерлин, возьми себя в руки, Уизли. — Сделайте что-то! — Парвати кричит, указывая дрожащим указательным пальцем на Кэти и Дина. Но что же делать? Ноги всех заморожены — приклеены к земле, пока они наблюдают темную магию, исходящую от Кэти и Дина. Гермиона подумывает о том, чтобы начать действовать, чтобы устроить настоящее шоу. Выбежать на арену и притворятся, что предлагает какую-то помощь, как это сделала бы Золотая девочка. Было бы забавно делать вид, что помогает. Делает вид, что заботится. Но Золотая Девушка мертва, так что… нет. Гермиона предпочитает наблюдать за своей прекрасной работой в действии. Почему она должна прекратить материализовавшееся перед ней шоу? Вид крови, капающей из глаз Дина, словно прилив удовлетворения, и Гермиона чувствует, как ее нижняя часть живота кипит от волнения. Его рот пенится, а губы омрачняет приток крови, рвоты и всего остального, что извергается из его рта. Это великолепный образ пастельных и нейтральных тонов — Моне. Он бьется кишками о землю и кричит от боли — музыка. Оркестр. Весенняя соната Бетховена. Когда Флитвик поднимает взгляд и смотрит в глаза Гермионе, она показывает свое самое шокированное лицо. Подделывает свой ужас перед ситуацией и даже прикрывает рот рукой. Кэти кричит в последний раз перед тем, как наконец-то — боги, это стоило долбанного ожидания — ​​говорит: — Стой! Стой! Офелия, остановись! Гермиона знает, что не должна дрожать от возбуждения. Но, боги, это звучит так, будто врата в рай распахиваются, и с легким скрипом и пением ангелов Кэти возносит Гермиону ближе к ее личным небесам. — Кто? — восклицает Симус, вращая головой, чтобы рассмотреть присутствующих студентов. Потому что среди них нет никого по имени Офелия. Ну, по крайней мере, никто ее не знает. — Кто, черт возьми, такая Офелия? — шепчет Рон, тянется к руке Гермионы и держит ее. Боги, его рука такая потная. Такая мозолистая. Почему он так крепко ее схватил? Отпусти, придурок. Отпусти, пока я не выкрутила твое гребаное запястье и не заставила рыдать, как ребенка. — Я… я не знаю, — отвечает Гермиона, мысленно похлопывая себя по спине за еще одно звездное выступление. Если бы она могла, то выкрикнула бы свое тайное имя с самой высокой крыши в Европе. Даровала бы себе трон славы, которого заслуживает как Офелия. Но она еще не закончила. Ей все еще нужно убить ублюдка, держащего ее за руку, прежде чем она сможет даже подумать о том, чтобы раскрыть себя. Весь класс съеживается и отшатывается от страха, когда Дин и Кэти продолжают искажать свои тела — они скручиваются, сгибаются и ломаются, чтобы выглядеть совершенно не так, как считается нормальным. Уродство, исходящее от их груди, распространяется на каждый миллиметр их тела. Боль выглядит невыносимой — именно так, как нравится Гермионе. И Гермиона блаженно наблюдает, восхищаясь своим искусством. А затем она снова находит глаза Малфоя слева от себя. Он смотрит на нее, и его рот искривлен в ухмылке. Она украдкой улыбается в ответ. Смотрит в сторону. Чувствует, как его взгляд пылает на ее шее, как будто теперь он умоляет взглянуть на него. Но он может подождать. Наблюдать за ними — смотреть на испуганные лица каждого — вот что Гермиона хочет сделать в первую очередь. В этот момент пытка вытесняет зарождающееся напряжение между ними. Это напоминает о том, что ее приоритет — больше, чем просто хорошая ебля — хотя любая ебля лучше, чем с Роном. В этот момент власть меняется. Это постоянная внутренняя битва, но теперь Гермиона держит власть в ладонях. Она решает, когда действовать в соответствии со своими желаниями. Она контролирует свою похоть. Малфой имеет некую власть над ней, но Гермиона держит его шею руками. И пока Кэти и Дин продолжают корчиться на полу, а Флитвик посылает патронус мадам Помфри, сердце Гермионы трепещет от возможности наблюдать такие моменты, разворачивающиеся снова и снова. С ним рядом.