Фёваны - сборник зарисовок 18+

— Иван! Живо ко мне! — Голос Фёдора Михайловича, резкий и не терпящий возражений, разрезал тишину утреннего кабинета. — И не вздумай накидывать халат. Иди в чем есть, как я велел! Дверь тихо скрипнула, и в комнату, стараясь не поднимать глаз, вошел Иван. Вид его был одновременно жалким и вызывающе прекрасным. На нем не было ни нитки одежды, кроме короткого, грубого льняного фартука, завязанного на пояснице. Ткань едва прикрывала его спереди, но сзади парень был совершенно наг. Его широкая спина, испещренная шрамами, плавно переходила в крепкие, подтянутые ягодицы, которые сейчас подрагивали от холода и страха. — Подавай чай, — коротко бросил Фёдор, откидываясь в глубоком кресле и жадно впиваясь взглядом в его обнаженное тело. Иван подошел к низкому столику, стараясь двигаться как можно тише. Когда он наклонился, чтобы взять тяжелый серебряный чайник и наполнить чашку, фартук натянулся, еще сильнее выставляя его тыл на обозрение хозяину. Тихий звон фарфора и журчание воды казались оглушительными в этой напряженной тишине. — Ближе подойди, — приказал Достоевский, когда чашка была полна. Иван подчинился, сделав шаг к креслу. Фёдор не стал брать чай. Вместо этого его ладонь, тяжелая и горячая, с резким, звонким хлопком обрушилась на правую ягодицу парня. — А-ах! — Иван вскрикнул, едва не выронив поднос, и его тело невольно выгнулось вперед. На бледной, нежной коже мгновенно расцвел яркий алый след от пятерни. — Не дергайся, — прошептал Фёдор. Второй удар, еще более хлёсткий и сильный, пришелся по левой стороне. Иван закусил губу до крови, зажмуриваясь от обжигающей боли, которая волной разошлась по бедрам. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как горят его ягодицы под тяжелым взглядом хозяина. Фёдор подался вперед и, обхватив бедра Ивана сильными пальцами, притянул его к себе вплотную. Иван почувствовал кожей холодный шелк его домашнего платья и жар, исходящий от мужчины. Достоевский медленно наклонился и прижался губами к самому центру багрового следа, оставленного его ладонью. Фёдор целовал его снова и снова, перемежая нежность с легкими укусами, заставляя Ивана дрожать мелкой дрожью. Парень чувствовал, как позорное клеймо собственности, оставленное ударами, теперь скреплялось этими жадными губами. — Весь мой... — прошептал Фёдор в самую кожу, вдыхая его запах. — До последнего вздоха. Пей чай, Иван. Теперь он тебе понадобится, чтобы прийти в себя. Густая, мучительная краска залила лицо Ивана, стекая вниз по шее к самым ключицам и опаляя кончики ушей. Он чувствовал себя совершенно обнаженным перед этим тяжелым взглядом, и каждый нерв в его теле натянулся, как струна. Когда Фёдор властным жестом похлопал себя по бедру, Иван, едва дыша от смущения, послушно перекинул ногу и опустился на колени хозяина. Ощущение прохладного шелка халата Фёдора под своими горящими после шлепков ягодицами заставило Ивана снова вздрогнуть. Он чувствовал силу и твердость мужских бедер под собой, и это осознание выбивало остатки воздуха из легких. Дрожащими пальцами он поднял чашку с ароматным чаем. Стараясь не пролить ни капли, Иван осторожно приблизил фарфоровый край к губам Достоевского. — Пейте... Фёдор Михайлович, — почти беззвучно выдохнул он, глядя, как хозяин, не отрывая от него темных, торжествующих глаз, делает первый глоток прямо из его рук. Фёдор проглотил горячую влагу, и на его губах остался влажный, манящий блеск. В следующее мгновение, не давая Ивану опомниться, он резко вырвал чашку из его дрожащих пальцев и, даже не глядя, швырнул её в сторону. Дорогой фарфор с сухим звонким треском разлетелся о паркет на сотни острых осколков, но этот звук потонул в тяжелом дыхании двоих. Достоевский обхватил затылок Ивана, запуская пальцы в его волосы, и с силой притянул к себе. Поцелуй был подобен удару — глубокий, властный, со вкусом терпкого чая и недавней боли. Фёдор буквально впился в губы Гончарова, сминая их, заставляя парня стонать прямо ему в рот.