Фёваны - сборник зарисовок 18+

Тяжелый резиновый кляп-шарик распер челюсти Ивана, наполняя рот вкусом латекса и лишая его малейшей возможности издать членораздельный звук — лишь глухое, надрывное мычание билось в горле. Его руки были туго стянуты за спиной, лопатки сошлись так плотно, что в груди не хватало места для вдоха. Фёдор, чьи глаза в полумраке кабинета казались двумя бездонными провалами, грубо навалился сверху, вдавливая Гончарова грудью в холодную поверхность стола. Он надавил ладонью на поясницу Ивана, заставляя его прогнуться еще сильнее, пока в позвоночнике не раздался отчетливый, сухой хруст. Иван зажмурился, чувствуя, как тело натянулось до предела, превращаясь в живой инструмент для чужой воли. — Терпи, Ванечка, — низким, лишенным жалости шепотом произнес Достоевский. Свист рассекаемого воздуха — и сложенная вдвое кожаная петля с тяжелым шлепком обрушилась на покрасневшую, горящую кожу ягодиц. Тело Ивана дернулось, он попытался отпрянуть, но путы и вес хозяина держали его мертво. Удары посыпались один за другим: ритмичные, жалящие, оставляющие после себя багровые полосы. Мычание за кляпом становилось всё более отчаянным, когда Фёдор начал бить наотмашь, не оставляя на коже живого места. Затем наступила внезапная, пугающая тишина. Иван тяжело дышал через нос, чувствуя, как пот стекает по вискам. Он услышал едва заметное жужжание — низкий, вибрирующий звук, от которого по позвоночнику пробежал холод. Достоевский бесцеремонно развел его бедра шире. Прохладный пластик коснулся воспаленной плоти, и в следующее мгновение вибратор на полной мощности был вдавлен внутрь. Сочетание жгучей боли от ударов, унизительного безмолвия кляпа и неистовой, выламывающей кости вибрации внутри лишило его последних зачатков воли. Он лишь судорожно выгибался, подставляясь под новые удары петли, пока Фёдор с холодным эстетическим наслаждением наблюдал за тем, как его верный слуга окончательно ломается, превращаясь в дрожащий комок чистой, нерассуждающей страсти. Фёдорс почти садистской методичностью, начал двигать вибрирующий прибор внутри Ивана. Он не спешил, наслаждаясь тем, как каждая волна механической дрожи заставляет тело Гончарова содрогаться в конвульсиях. Достоевский то погружал его до самого основания, то почти полностью вытягивал, заставляя Ивана впиваться пальцами в края стола так, что белели костяшки. Приглушенные кляпом стоны превратились в сплошной, лихорадочный гул, а спина парня, иссеченная багровыми полосами, блестела от пота. Наблюдая за этой картиной,Фёдор чувствовал, как его собственное ледяное спокойствие начинает плавиться. Вид того, как Иван извивается под его руками, как он жаждет боли и наслаждения одновременно, пробуждал в Достоевском первобытную эрекцию. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым, а внизу живота начал пульсировать тугой узел возбуждения. Обычно сдержанный, он ощущал, как контроль ускользает, сменяясь жаждой окончательного обладания. Достоевский резко выдернул жужжащий прибор, отчего Иван издал надрывный, захлебывающийся звук. Не давая ему и секунды на передышку, Фёдор одним рывком расстегнул свои брюки. Его глаза горели. Он прижался к горячему, избитому телу Ивана, чувствуя его дрожь всем своим существом. Обхватив Гончарова за бедра и еще сильнее вдавив его в стол, Фёдор вошел в него одним мощным, резким толчком. Иван выгнулся дугой, его голова откинулась назад, а из глаз брызнули слезы. Достоевский двигался внутри него жестко и властно, заполняя собой всё пространство. Ритм стал рваным и неистовым. Фёдор до боли вцепился пальцами в плечи Ивана, и с низким, гортанным рыком излился внутрь, на мгновение полностью теряя свою выдержку. Он замер, тяжело дыша и прижимаясь лбом к мокрой лопатке блондина, пока волны экстаза окончательно не стихли. Спустя минуту Фёдор отстранился, его лицо снова приняло выражение ледяного спокойствия. Он медленно развязал ремешки и вынул кляп изо рта Ивана. Обхватив ладонью его челюсть и заставив посмотреть на себя, Фёдор едва заметно улыбнулся кончиками губ. — Ты был великолепен, Иван. Спасибо за эту игру.