Уроки философии

Безбожно опаздывать и почти не париться об этом Грушницкий научился ещё в школе. Тогда всё было просто — опаздываешь, даёшь дневник, в который не то, что родители, а он сам никогда не смотрел, забираешь его и спокойно усаживаешься за третью парту, чтобы просидеть так оставшиеся два урока. Всё просто, без лишних проблем и нервов. Но сейчас он не в школе, и понимает это очень отчётливо, хаотично скидывая тетрадки в рюкзак, параллельно надевая штаны, и пытаясь как-то пригладить дикие кудри. Несправедливость. У Володи, вон, милейшие кучеряшки до плеч, которые делают из него сущего ангелочка, правда, пока он не вымолвит свое первое "блять", стряхивая пепел с сигареты, но всё равно. Кудри у него... Нежнее, что ли. — Ну, блин, нельзя же опаздывать, — почти хныкал парень, быстро надевая пальто, и, схватив вещи, выбегает из квартиры, немыслимо извернувшись, чтобы закрыть дверь. Аркадий, зараза, снова остался у Базарова, хотя их родители специально сняли им квартиру вместе, чтобы они не шлялись где не надо. Грушницкий пошляться любителем не был, но иногда было этакое настроение, а вот друг вечно торчал у своего парня. Тот ещё тип, на самом деле, но Кирсанова вроде любил, а это главное.       Быстро сбегая по лестницам, Грушницкий проверял время: осталось минут двадцать. До универа добираться как минимум вдовое больше. Сдувая лезшие в глаза кудри, парень почти бежал к остановке. Володя писал, что препода ещё нет, и вообще, это скорее всего та же преподавательница, что вела у них культурологию, так что можно не переживать за философию. Грушку это не особо успокоило —опаздывать на первую пару философии, да ещё и к преподавательнице, перед которой весь семестр строил из себя такого пай-мальчика, что верилось будто тот только что из какого-то монастыря, где учат любви к тетёнькам за пятьдесят. Не говорить же, что в жизни он то ещё хамло, ему ещё как-то учиться надо... — Сука! — вскрикнул Грушницкий, замерев от неожиданности на месте. Он не дошёл до остановки жалких тридцати метров, потому что его в прямом смысле окатили водой. Парень перевёл взгляд на чёрный матовый мерседес, чувствуя, что у него сейчас начнёт дёргаться глаз. Этого не хватало — опоздавший, ещё и мокрый, пока всё обсохнет, он будет похож на прилизанного сосунка (или он утрирует, потому что мокрым был лишь край плотного пальто, но-...). — Простите, — окно опустилось, являя не очень-то виноватое лицо. Симпатичное лицо, отметил Грушницкий. — поторопился. Давайте, я вас подвезу? Грушка приподнял брови, усмехнувшись. Он не собирался соглашаться, но быть убитым в лесу кем-то симпатичным казалось лучшей судьбой, чем пасть в глазах преподавательницы. К тому же он опаздывает... — В главный корпус универа довезёшь? — с сомнением спросил он, всё ещё уверенный, что точно никуда не поедет с этим сомнительным парнем, который окатывает добропорядочных людей дождевой водой. Точно нет. Никуда он с ним не поедет. Дверь приглашающе открылась. — Чёрт, — едва слышно пробормотал студент, спортсмен, комсомолец, и просто красавец Грушницкий, сидя в тёплом салоне, до сих пор не до конца веря, что он творит. Но, в самом деле, что тут такого? Ему предложили, а он, вот, взял и согласился. — Повезло, мне как раз туда же надо, — произнёс нарушитель жизненного порядка опаздывающих студентов. Грушка глянул на время, и судорожно печатал Володе, что он скоро будет, прося его быть на связи, и сказать, если преподавательница появится. — И правда, повезло, — усмехнулся Грушницкий, — как утопленнику. Незнакомец рассмеялся. — Ну, правда, прости, — произнёс он весьма убедительно, если бы не чёртики в глазах, Грушка бы повёлся на искренность, — но сейчас я не могу сказать, что жалею. Кто ж знал, что под удар попадёт такая красота. Грушницкий мило улыбнулся: — Если эта Красота сейчас опоздает на первую пару по философии, Красота убьёт сначала тебя, а потом себя. — Какой прилежный студент, ну просто мечта, — снова залился смехом водитель, но газу понятливо прибавил, — а что же, у вас такой строгий препод? — внезапно сощурившись, спросил хозяин авто. "Тебя ебёт?" хотел сказать Грушка, но он умеет быть вежливым. — Не ебу, — только и пробормотал вежливый парень, и присмотрелся к парню за рулём. Парню, или даже мужчине, при более близком рассмотрении было видно, что тому где-то под тридцатку. Наверное, аспирант, или ещё кто. Ещё при более близком рассмотрении он оказался вовсе не симпатичным, а очень даже красивым и привлекательным, но этот факт Грушка решил равнодушно опустить, потому вернулся к открытому чату с Володей, дожидаясь, когда вечное "печатает..." сменится потоком информации, как всегда вразнобой, это же Володя. —Понятно, — усмехнулся мужчина, — а зовут тебя как? — Грушницкий. — ёмко ответил студент. Володя всё ещё "печатает...". — И всё? — поднял брови, удивлённо глядя на парня. — И всё, — внезапно улыбнулся Грушка, и эта улыбка стёрла всю мнимую грубость. — А я Григорий. Печорин, если тебе так угодно, — представился уже не такой уж незнакомый незнакомец, и тронулся, едва светофор дал зелёный. — Приятно познакомиться, — вернул улыбку Григорий Печорин. — Ага, — кинул рассеяно Грушницкий, вчитываясь в сообщение от Володи, который наконец допечатал, но, честное слово, лучше бы продолжал печатать пока друг не доедет. Кудряшка-ангел, 9:12: «Наша мадам в этом семестре не ведёт у нас никакие предметы, даже философию, будет новый препод, пока не знаем кто, но надеюсь не тот дед с кафедры истории, он иногда заменял философа у второго курса.»       Грушка не знает, что за дед с кафедры истории, не знает, откуда Володя в курсе кто заменял философа у второго курса, не знает, почему их мадам не ведёт у них философию, если она с кафедры философии и в начале года жаловалась, что ей поставили вести культурологию у первачков, но опаздывать захотелось ещё меньше. Он не знает кого им поставили, но производить впечатление опаздуна, даже если это и так, не хотелось. Тревожное поглядывание в окошко оказаться в универе побыстрее не помогло, но Григория явно позабавило, раз тот снова смешливо фыркнул, глядя на него. — Да не парься ты, не съест же тебя препод, — хотя я бы не отказался, подумалось Печорину. Грушницкий посмотрел на него пусто и пожал плечами, откинувшись на спинку. Ещё и пальто это мокрое ногу холодило. Вот всё сегодня не по плану!

***

— Приехали, — протянул Печорин, сворачивая на университетскую стоянку. Грушницкий еле подавил желание выпалить "Боже, ну наконец-то", а почему? Потому что он вежливый парень, да. У него оставалось целых семь минут в запасе! — Спасибо большое, я тебя прощаю за внеплановый душ, храни тебя Господь, Зевс, Будда и все остальные, — уже вылетая из машины, поблагодарил Грушка, на ходу помахав рукой в знак прощания.        Григорий рассмеялся и припарковался в зоне для преподавателей и сотрудников университета. — Ах, как удачно вы уехали в командировку, мадам Лиговская... — ухмыльнулся мужчина.

***

— Боги, я успел!... — красный и запыханный, Грушка с облегчением опустился на скамейку, — Йо, Ангелочек, — парень притиснулся к другу, обнимая его в приветствии. — И тебе привет, красавчик, — Ленский ёрзал, по своему обыкновению, вертелся и вообще не мог усидеть на месте. Потому что, что? Правильно, вежливее надо быть. — Предупреждаю твои вопросы: Аркаша зависает со своим бойфрендом у курилки, поэтому придёт немного с опозданием, если, конечно, вообще придёт, а нового препода ещё не видели, поэтому не знаем кто у нас, кураторша говорит, что расписание в силе и препод уже в пути, мы ей буквально недавно написали. Вот. Грушка моргнул, обрабатывая поток информации, протараторенный другом: — Понял. Тогда ждём. — Ждём. — кивнул согласно Ленский, принявшись делать быстрые наброски в тетрадке. Не то, чтобы у них были другие варианты. Ожидание в самом деле оправдалось: открылась дверь и в аудиторию плавно проскочил Аркаша, прямиком направляясь к друзьям. Едва зад Кирсанова опустился на скамейку, как дверь вновь открылась, и вальяжной походкой, с кофе в руках, неторопливо в аудиторию вошёл... Грушницкий нервно усмехнулся.       ...Григорий Печорин. — Всем доброе утро, меня зовут Григорий Александрович, сегодня я заменяю вашу преподавательницу по философии — госпожу Лиговскую, — громко произнёс этот обливатель водой. — Кто здесь староста? Кирсанов спрятал жвачку под язык, и поднял руку: — Староста первого курса культурологов Аркадий Николаевич Кирсанов. — Замечательно, Аркадий Николаевич, могу я увидеть список вашей группы, прежде чем мы начнём? — хитро улыбнулся Печорин, поглядывая на Грушку, который непривычно притих, осуждающе глядя в ответ на мужчину. По одной хитрожопой роже было понятно — список нужен, чтобы раздобыть имя парня. — Вот, — Аркадий, не ведающий, какие олимпийские игры по гляделкам устроили его друг и новый препод (а преподаватель ли Григорий Александрович вообще?), положил журнал врагу замещающему преподавателю на стол. Грушницкий вздохнул, прикрыв глаза, а Печорин победно улыбнулся, поблагодарив Кирсанова. Тот пожал плечами, мол, делов-то, журнал спихнуть.       Григорий пробежался взглядом по списку, выловил нужное и едва улыбнулся. Рафаэль? Как черепашка-ниндзя или как художник? — Тогда сейчас пройдёмся по списку, быстро отметимся и начинаем нашу вводную лекцию, где я познакомлю вас с такой замечательной штукой, как философия.       Перекличка прошла слишком быстро, Грушка даже не вздрогнул, когда мужчина впился в него взглядом, намеренно произнеся его имя перекатом на языке, словно видит его насквозь. Заинтересованная усмешка стала Печорину ответом. — Итак, начнём наше занятие с основ. Что такое философия, кто знает? — Григорий подошёл к доске.       Ребята жались, вроде бы зная, а вроде бы и нет. Рисковать с новеньким не хотелось, как и падать лицом в грязь. — Никаких идей? — поднял бровь мужчина, смотря точно на Грушку. Тот поджал на мгновение губы, и всё же поднял руку. — Пожалуйста, — кивнул Печорин. — Если дословно, то это любовь к мудрости в переводе с древнегреческого. — Совершенно верно! — улыбнулся преподаватель (обливатель водой) — (а потому что вежливым надо быть), беря мел в руки, — вот как это выглядит в оригинале, — аккуратный почерк вывел слово по-гречески. — запишите, это пригодится, мадам Лиговская обязательно спросит.       Лекция была до отвратительного интересной, что немного (очень сильно) бесило Грушницкого, но от приятного голоса, вещавшего о разделах философии, мировоззрении и его формах, параллельно вводя исторические ремарки, в голове мысли словно вставали на место, расслабляя и концентрируя внимание на действительно важных вещах. Например, на оценке задницы мужчины, обтянутой классическими брюками, являя всю красоту мужских форм, когда тот поворачивается к ним спиной; сама спина тоже достойна восхищения, а эти руки, боги... А ещё глаза, которые смотрят, казалось, в самую душу. Красивые, светло-карие очи, как мёд, но взгляд твёрдый, и от этого взгляда твердеет и... Интересная лекция, очень. Даже если не вспоминать их вояж до университета, чувства всё равно приходили в смущение, но Грушницкий виду не подал. Наверное, он поэтому до сих пор один, но не как Володя — тот удивительно наивен в делах любовных, даром, что каждый второй стих у него о крылатых чувствах, а потому часто и не замечает, что к нему подбивают клинья или откровенно флиртуют, принимая всё за хорошую дружбу. Зарецкий извертелся за три месяца беготни и сдался, когда Ленский сказал, что тот ему как брат. Грушка с Аркашей до сих пор припоминают это поэту, потому что они его лучшие друзья и это их прямая обязанность — напоминать о всех постыдно-смешных поступках товарища. — А теперь закрепим знания маленьким тестом, — злобно ухмыльнулся Печорин на протестующие вздохи, — у вас десять минут, вопросы наилегчайшие, если вы хорошо слушали, у вас не возникнет никаких проблем с этим. — он положил по стопке на первые парты двух рядов, и ребята печально передали задание другим товарищам. — Ого, а он не пиздит, всё как он говорил, — шепнул Ленский, просматривая вопросы. Они шли по порядку лекции, можно было ответить даже не заглядывая в конспект. — Дай листик, пожалуйста, — в два голоса попросили Грушницкий с Кирсановым. Володя вздохнул, отрывая последние два чистых листа из тетради, а себе забирая один из изрисованных, переворачивая на нетронутую сторону, надеясь, что препод хотя бы оценит его искусство, он, как-никак полпары на это потратил, успевая ещё и конспект вести. Гений, что сказать. — Не забудьте подписать номер группы тоже, — прислоняясь к столу, напомнил Григорий Александрович, и вернул своё внимание телефону в руках. Прозвенел звонок, группа потянулась к столу преподавателя, сдавая листы. — Все свободны, до свидания, — попрощался с ребятами Печорин, но положил руку на список группы, когда Аркаша хотел забрать его, и провёл пальцем по фамилиям, останавливаясь на нужной, — Грушницкий, — обратился Григорий, — останьтесь, пожалуйста, на минуту. Аркадий, можете забирать журнал. Грушка, в общем-то, ожидал чего-то подобного, поэтому цокнул, но всё равно остановился, пропуская друзей,забившись встретиться у следующей аудитории. Когда они остались одни, Печорин кивнул на выход: — Дверь закрой. Грушницкий прищурился, упрямо сложив руки на груди. А пососать не завернуть? Григорий выжидающе приподнял правую бровь. Грушка ухмыльнулся. В ход пошла вторая бровь и внушительный взгляд, так что двери следовало бы самой закрыться. Вздохнув и закатив глаза, парень закрыл дверь. — Ну? — Как тебе лекция? — спокойно поинтересовался Григорий, отыскивая работу Грушки среди стопки листков. — А? — не понял кудрявый, нахмурившись на миг. — Препод не сильно зверствовал? — тем же тоном вопрошал мужчина, выуживая лист с фамилией парня. — Тц, говорил же группу подписать, — покачал головой Печорин, подписывая самостоятельно. — Нет. Удивительно впечатляющая и вполне приличная лекция от человека, который на досуге обливает людей водичкой, — пожал плечами, расслабившись, Грушка, и сунул руки в карманы. На самом деле, он и думать забыл, что его там намочили (громко сказано, он уверен, край пальто давно высох, а джинсы и подавно задело всего пара капель, но-...). — Да ладно, я же извинился, да и тебя это не сильно заботит. Ты не выглядишь настолько мелочным. — Спасибо, наверное? — саркастично выдал кудрявый. — К тому же, помнится, ты меня уже простил, — хмыкнул обливатель. — Я передумал, — упрямость — второе имя Грушницкого. — Так и будешь говорить с другого конца аудитории? — насмешливо спросил Печорин. — Да, а что не так? — Подойди. Повторим: а пососать не завернуть? Грушницкий присмотрелся, склонив голову набок, словно оценивая ситуацию — оценить мужчину он успел ещё во время занятия, и подошёл. — Здесь ошибка, — ткнув наугад, сказал Григорий, внимательно следя за парнем. — Здесь нет ошибки. — Почему ты так уверен в этом? — На доске позади тебя ответ, — снисходительно произнёс Грушка, улыбнувшись. Печорин, вопреки ожиданиям, весело хмыкнул. Мог бы хоть немного смутиться. — Вот поэтому я и не пошёл преподавать. Как насчёт кофе? — Не пью? — Обменяться номером телефона? — Извини, у меня нет телефона. — Ты чатился всю дорогу, что ты несёшь? — Правда? Не помню такого. Мгновение, и неловкие смешки вырвались плохо замаскированным кашлем. — Ты свободен? — попробовал по-другому Печорин. — Рабство отменили, это было в лекции. — Ты такой засранец. — Думаю, мне стоит сообщить об этом декану, — вскинул бровь Грушницкий, но уголки губ поползли вверх. Григорий прикусил губу, раздумывая: всё, что он скажет, может и будет использовано против него. — Наверное, — кивнул мужчина, окидывая парня взглядом, — сходим вместе? Хоть так прогуляемся... — Чт-... Боже, — тихо рассмеялся парень. — пойти к декану с человеком, который хочет нажаловаться на тебя, приписать пару смертных грехов, а обливание водой прохожих — это грех, я уверен, чтобы просто прогуляться? — Если это единственный способ побыть с тобой подольше, то я не упущу свой шанс. Взгляды схлестнулись, и оба отражали одно — интерес. Смягчившись, Грушка вытянул свой лист с ответами на тест из-под чужой ладони, забрал у Григория же ручку, и принялся быстро записывать цифры, не глядя на мужчину. — Я свободен, но кофе по-прежнему не пью, поэтому выбери что-то другое. До встречи. — махнул на прощание, как и в прошлый раз, парень, удаляясь. Григорий улыбнулся, сложил лист вчетверо и сунул в карман, впервые ощущая распирающую радость.

***

      Онегин развалился на диване в квартире друга, надувая пузыри из жвачки и листая какой-то роман. Кажется, он его уже читал. Скукота. Светлые кудри падали на глаза, но даже их сдувать было лень. — Просто напиши уже ему, — вздохнул блондин (это платина, вообще-то), подпинывая Печорина ногой. Вторая спокойно покоилась на коленях мужчины. — Как? — гипнотизируя мобильник, нахмурился Григорий. — Руками, Гриш, руками. — Не дури, что мне ему написать? Не с банальщины же начинать, — Печорин откинулся на спинку дивана, продолжая хмуриться. — Ну, спроси как ему лекция или что-то такое, или подкати с фактом о каком-то философе, — прикинул Евгений, надув особенно большой шар из жвачки. Григорий уныло его лопнул пальцем: — Уже спрашивал. Материал усвоен, вон, даже тест неплохо написали... — кивнул на стопку проверенных листов мужчина, и вдруг резко сел: — Точно! Тест! — Не на беременность, я надеюсь, — буркнул блондин (это платина, помним?), недовольный, что ноги пришлось убрать. — Где его тест? Где этот листок? Ищи, блять, чё лежишь, — пихая другу в руки часть стопки, проговорил Печорин, просматривая фамилии. Нет, уж его-то лист он не перепутает: там другой пастой приписка номера группы от Григория и... Заветный номер. Ах, да. Номер. Григорий застыл, поджав губы, чтобы не рассмеяться, потому что Онегин действительно искал лист, который спокойно покоился в его кармане. Незаметно вытянув бумажку, Печорин подложил её к своей стопке. — Ого, как красиво, — присвистнул Евгений, держа в руках чей-то рисунок, на обратной стороне которого был верно решённый тест, — какие таланты, а? Кто тут у нас... Ленский, — вертел лист Онегин, бормоча себе под нос, — смотри! Красиво. — бумажка ткнулась Печорину в лицо. — Очень, — фыркнул Григорий, отводя руку друга от себя. Он уже видел чужое художество, пока проверял тест. Было жаль портить чужой труд, поэтому мужчина даже подумал отдать рисунок Грушницкому, чтобы тот передал его владельцу, но, видимо, Онегину он нравится больше, если учитывать его восхищённый взгляд. — Просто прелесть, — дракон с переливающейся вязью чешуи тыкался мордой в живот побитого самурая. Очаровательно. — можно мне это себе оставить? Печорин пожал плечами, и кивнул. Почему нет? Если нравится — бери. К тому же, вряд ли бы студент сдал этот рисунок, если бы он был ему так уж дорог. — Благодарю, — разглаживая рисунок, приговаривал Евгений, — и вам, таинственный В.Ленский с первого курса культурологического, тоже спасибо...       Григорий усмехнулся, а потом сфоткал работу Грушницкого с максимальным баллом, и всё же решился написать.       ...Или не решился. Раньше с этим проблем не возникало, но сейчас он сам себя не узнавал. Онегин в который раз вздохнул, и выхватил телефон из рук друга, закрывая пустой чат и вместо этого звоня парню. — На, быстро! — пихнул назад мобильник полному ужаса Григорию. — Алло? — послышался голос из динамика. Печорин побелел, но под строгим взглядом друга подобрался. — Добрый вечер, — поздоровался почти как ни в чём не бывало мужчина. Почти. — Вы диспетчер? — усмехнулся парень. На фоне был какой-то шорох и приглушённые голоса, но всё стихло в момент. Видимо, отошёл. — Если хочешь, я могу быть и им, — хмыкнул Григорий. А всё не так страшно. — Спроси, ему понравился мой рисунок?!... — чей-то крик донёсся даже до них, и Онегин, который и так дышал в щёку другу, и вовсе прилип ухом к телефону. — Кхм, — кашлянул Грушницкий, — мой друг интересуется, впечатлил ли тебя его рисунок? Печорин улыбнулся. Какие дети, боже. — Да, просто восхитительная работа. Но, говорю сразу, вернуть рисунок уже не смогу, — деланно-печально вздохнул Григорий, смотря точно на Евгения. — О, как. Почему же? — Он очень понравился моему другу. И он хотел бы знать, кто его автор, — гаденько ухмыльнувшись, проговорил Печорин. Онегин распахнул глаза и рот, драматично приложив руку к сердцу. В глазах отчётливо читался вопль: "Что ты городишь?!", но как хорошо, что Печорин уже привык к этому. — А твой друг хороший человек? — усмехнулся Грушка. — Нет, он придурок, — не моргнув и глазом, выдал мстительно Григорий. Вздохнул, когда Онегин заметно погрустнел и надулся, и продолжил так, будто это его не касается, — на самом деле он не просто хороший, а лучший человек. Иногда я думаю, что он даже лучше меня, но вовремя вспоминаю, что это невозможно. Мягкий смех на том конце отдался теплотой в самом сердце. — Тогда, наверное, это возможно. — всё же ответил Грушницкий задумчиво. — Правда? — улыбнулся Печорин. Онегин снова лез, желая послушать, но мужчина отпихнул друга рукой, мол, подожди. Ага, конечно. Пришлось смириться. — Если мой друг согласится, конечно же. Погоди, я спрошу его прямо сейчас, — проговорил Грушка, и вновь шум на фоне. " — Володя, тут человечку понравилось твоё художество, хочет познакомиться, ты как? — Какой придурок хочет знакомиться с автором обычного наброска? — Не знаю, но мне сказали, что это лучший из придурков! — А если он педофил? — Это уже не сработает, тебе восемнадцать! — Тогда ладно!...". Перекрикивания закончились, вопрос был решён: — Мой друг согласен. Самый странный диалог, который вообще когда-либо ожидал услышать Печорин. — Ага, я уже понял, — Григорий прыснул от смеха. Лицо Онегина выражало ещё большее восхищение. — Он случайно, ну... Не педофил? — всё же уточнил Грушка, пробубнив подозрительно. — Нет, он просто дурачок, — снисходительно ответил Печорин, и еле уклонился от подушки. "Я тебе отомщу", — одними губами прошептал Евгений. Григорий молча показал ему средний палец. Вот такой вот он, невежливый. — Ладно, — негромко произнёс Грушка. — Так, как насчёт завтра? Ты свободен вечером? — перешёл к делу мужчина. — Смотря что предлагаешь, — ехидство так и тянется мёдом с губ. — Ужин в ресторане? — Извини, я слишком занят. — Кино? — предложил Печорин. Онегин хлопнул себя ладонью по лицу, качая головой. — Чуть свободнее, но всё ещё занят. — Театр? — Проще, Григорий Александрович, не пойду же я с незнакомцем сразу в театр. — Люди с незнакомцами в постель идут, а ты театр бережёшь? — Для меня театр — храм. А вот постель звучит заманчиво, поэтому пойду-ка я спать... — Ладно-ладно, стой! Что тебе нравится? Можем просто прогуляться, знаешь, и, если захочешь, мы можем пойти в кафе. К тому же, нам нужно познакомить наших товарищей, — напомнил Григорий. Евгений тыкнул его в бок, но Печорину было не до этого. Молчание казалось пыткой. — Хорошо, — наконец согласился парень, — во имя дружбы, думаю, можно и прогуляться... — О, не думай, что я с тобой дружить собрался, — усмехнулся мужчина, — у меня довольно серьёзные намерения. Так, откуда вас забрать? Серьёзно, кто вообще делает такие переходы? Грушницкий бессовестно-радостно улыбнулся, прикусив губу. — Мы можем добраться самостоятельно. — Кажется, я не это спрашивал. Да он же запищит сейчас! Грушка вздохнул, беря себя в руки, и легко улыбнулся: — Если обещаешь в этот раз не устраивать мне внеплановый приём душа, то я пришлю тебе адрес. — Обещаю. — Отлично, до встречи. — Грушка быстро отключился и зажмурился, смеясь. — До встречи... — повторил, светло улыбаясь, Печорин. — Так, значит, придурок? Дурачок? И что это вообще за сводничество? — сощурившись, прошипел Онегин. —Хорош сучиться, видел я Ленского, готов поспорить, ты влюбишься в него в первые же десять минут. — фыркнул Григорий, потрепав блондина по кудрям. Тот засопел протестующе, но не отодвинулся: спугнуть непривычно счастливого друга не хотелось. — Не дуйся, давай лучше выпьем. Евгений вздохнул: — Давай.

***

      Базаров. Ба-за-ров. Базаров-Базаров-Базаров. В какой момент все мысли Аркадия сошлись вокруг несносного ординатора, хама, грубияна и вообще говнюка? А в какой момент он перестал быть таковым с Аркашей? Наверное, с самого начала.       Ба-за-ров. Евгений Васильевич. Строгий, даже слишком, несмотря на свой молодой возраст, постоянно нахмуренный, колкий и едкий, но готовый в любой момент оказать первую медицинскую, и вторую, и вообще любую, всё, что связано с медициной — это его стихия. Чего сам Базаров не ожидал, так это что его угораздит влюбиться, по-соплячьи нежно и страстно, ещё и в какого-то холёного мажорчика с вечными томиками романов. У него, что, целая библиотека этого чтива? Базаров теперь знает, что да, библиотека и правда есть, но удержаться от брезгливого взгляда на любовные истории не может. То ли дело научная литература! А медицинская! А...толку-то, если влюбился, как в бульварной книжице? — Как ты мог меня полюбить? — внезапно спрашивает Базаров, продолжая смотреть в потолок. Лежать вот так с любимым человеком в обнимку, пока тот продолжает читать свои извечные романы, удивительно приятно. Евгений охотником до безделья не был, но у него раньше и не было Аркаши, с которым так уютно делиться теплом. — Я же объективно отвратительный человек и характер у меня ужасный. — А я тебя и не за характер полюбил. — спокойно ответил Кирсанов, перевернув страницу. — И за что же тогда? Не говори за красивые глаза. — праздные вопросы Базаров обычно не задаёт, но, конечно, у него раньше и не было человека, которому он мог их задавать. — Почему ты думаешь, что любят за что-то? Я просто люблю тебя, потому что это ты, — произнёс парень, как элементарный, общеизвестный факт, так, что ни один мускул на лице не дрогнул, но меж бровей появилась еле заметная складочка: герои романа опять что-то чудят. — Что читаешь? — без особого интереса спросил Базаров. Он же всё равно не поймёт какой смысл читать что-то, что не несёт новых знаний, желательно, в области врачевания. Раньше и в голову не приходило, что можно делать вещи, потому что хочется, а не потому что надо. — "Отверженные" Гюго, — всё внимание на книге в руках, глаза впитывают каждую строчку, в голове целое кино от представляемых образов. — Я тоже люблю тебя, но никогда не мог понять за что именно, казалось, что за всё сразу. Теперь понятно. Потому что это ты. Всё на самом деле было так просто? — Базаров чувствовал себя учеником древнего философа, который посвятил его в истину мира сего. Даже если истины нет, впечатление всё равно настоящее. Базаров ещё усерднее всмотрелся в потолок, даже нашёл там тонкую трещину, которой раньше точно не было. Пора делать ремонт? Или ему показалось? Медик присмотрелся внимательнее: нет, трещина всё же есть. — Не просто, — лениво отозвался Аркадий, вновь переворачивая страницу, — ты всё ещё засранец, — усмешка едва тронула чуть пухлые губы. — От засранца слышу, — фыркнул Евгений, и перевёл взгляд на парня. Кирсанов улыбнулся ему, оторвавшись от книги, и наклонился поцеловать медика. Довольный, Базаров ткнулся парню в шею, прикрывая глаза. Мягкая, нежная улыбка покоилась на губах пока сон не одолел Базарова, убаюканного ласковыми поглаживаниями вновь читающего Аркаши. ...и чёрт с ней, с этой трещиной на потолке. Зато есть, на что смотреть.

***

      Знакомая машина остановилась у подъезда дома, в котором снимали квартиру Аркаша и Грушницкий, но больше там жил Ленский, который свою квартиру, оставшуюся в наследство, абсолютно игнорировал, практически обосновавшись у друзей. Часто они оставались вдвоём, когда Кирсанов уходил к своему медику, или, наоборот, вчетвером, когда Аркадий приходил с ним же. Сейчас они были вдвоём, и пытались незаметно подглядеть в окно. С седьмого этажа было вовсе не так хорошо видно, даже номеров машины не рассмотреть. — Слушай, в случае чего, ты же сможешь убаюкать их своим джиу-джитсу? — с сомнением поглядывая на матовое чёрное авто, спросил Ленский. — А машинка-то секси... — Он немного крупнее меня, и, скорее всего, занимался боксом, верткий, ты мог заметить, рефлексы не скрыть, — задумался Грушницкий, прикидывая потенциальный исход потенциальной драки. — Нет, я ничего не заметил. — Володя похлопал глазами. — В любом случае, нам пора. — О, вот и он, — хмыкнул Грушка, когда на телефон пришло смс от Григория. Как будто они не знают, что он там уже несколько минут стоит, ей-богу. — Пошли. Вообще поверить не могу, что мы едем гулять. Суть прогулки же в том, что вы должны идти пешком, а не в авто, не? — Это имеет смысл, да... — Ленский на всякий случай закинул скетчбук в сумку. Мало ли, вдруг ему станет скучно слушать неловкий флирт от преподавателя понарошку в сторону его лучшего друга. И на случай, если загадочный поклонник его каракуль захочет посмотреть что-то ещё.       Грушницкий хмыкнул и чуть ухмыльнулся.

***

— Ты обещал прогулку, — Грушницкий наклонил голову набок, руки в карманах, уголки губ чуть приподняты, — поэтому мы идём гулять. Пешком.       Печорин приподнял брови, мол, ты чего, малой? А малой просто упрямый, но вежливый (на самом деле не очень). Володя всё копошился в подъезде: надо было обязательно проверить почтовый ящик дома, в котором он даже не живёт. — А это логично, — кивнул блондин, — Евгений Онегин, — он протянул руку. — Грушницкий, — о, надо же, рука покинула тёплый карман, чтобы ответить на рукопожатие. — Перед тем, как познакомишься с Володей, будь готов ко всему, — подбадривающей эту усмешку назвать можно, ну, никак. — О, представляешь, та компания суши предоставила нам скидку в сорок процентов на следующий заказ, — вчитываясь в рекламный буклет, из подъезда вылетел Ленский, размахивая кипой других бумажек. Вот никто, кроме него не проверяет почту! — Привет, — всё же поздоровался Печорин, глядя точно на Грушницкого. — Здравствуй, Володя, — кивнул и поэту-художнику-красавцу-комсомольцу-спортсмену-и-прочая-прочая. Тот продолжил что-то бормотать и спихивать половину бумаг и буклетов Грушницкому, который незаметно выбрасывал их в урну у подъезда. — Привет-привет, — отозвался Грушка. — Володя, это Евгений Онегин. — Это его втащило от рисунка? — коротко глянув на блондина, спросил у друга Ленский. — Прикинь, — прыснул Грушницкий, вежливый парень.       Онегин готов был заплакать: этот парень был до ужаса прекрасен. Все же хотят плакать от чего-то (или кого-то) красивого? — Это, на самом-то деле, мило, — Володя вдруг посмотрел точно на Евгения, солнечно улыбнувшись. Онегин не нашёл, что ответить, поражённый в самое сердце, и вдруг подумал, что Печорин был не прав. Какие, к чёрту, десять минут? Ему хватило одной, чтобы понять, что он влюбился в какого-то абсолютного невероятного парнишку. Бесповоротно. Григорий же победно ухмыльнулся. — Ну, тогда в парк? — спросил Печорин, осматриваясь и прикидывая, где в этом районе нечто подобное. Прикидывалось плохо, он планировал поехать в какой-то модный парк развлечений, и это, видимо, отразилось на его лице, потому что Грушницкий вздохнул, и шагнул к нему: — Пошлите, я знаю один симпатичный сквер неподалёку.       Прогулка была до удивительного мирной: Грушницкий и Печорин через слово цеплялись в каком-то странном кокетстве, Володя трещал за троих, а Онегин очарованно смотрел на него, изредка успевая вставить хоть слово. Они блуждали по скверу, грозясь протоптать пару новых тропинок, пока не забрели к какому-то небольшому ресторанчику азиатской кухни. Становилось темнее и холоднее, а окна так и манили теплым светом, что они потянулись туда, как светлячки. — Обожаю азиатскую кухню, — щебетал Володя, усаживаясь за столик, едва не снеся ширму, — только я не особый едок острого, а вот Грушка обожает всё, что грозится сжечь язык и вкусовые рецепторы... — Даже так? — Печорин чуть улыбнулся, посмотрев на парня. Грушницкий только пожал плечами и принялся листать меню. — Ого, вот это выглядит достаточно острым, — Ленский высунулся из-за плеча друга. Грушка покачал головой: — Боюсь это слишком даже для меня, — и пролистнул на следующую страницу. — Пасуешь? — усмехнулся Печорин, прищурившись. — Да, — спокойно ответил Грушницкий. — Неженка. Это же всего лишь лапша. Грушка захлопнул меню, и тут же приподнял руку, глядя на официанта. — Мы готовы сделать заказ, — произнёс парень решительно, сверкнув взглядом в сторону Григория, — нам, пожалуйста, две порции вот этого. — меню пришлось вновь открыть, и длинный палец ткнул в картинку. — И дополнительную порцию сыра. И газировки, — то самое "слишком" выглядело действительно внушительно — абсолютно красная от перца и приправ лапша в каком-то соусе и, вероятно, не менее остром бульоне. Григорий улыбнулся перспективе: они уже едят одинаковые блюда, это ли не прогресс? Официант сдержал сочувствующую мину, будто уже хороня бедолаг, и трясущейся рукой записал сокращение от сложного названия. Никогда в них не разбирался, но работал уже второй год. — А вам? — официант обратился к колоритной парочке. — Куриный рамен, острые ножки, Коку, вот эти симпотные роллы и стакан воды, — Володя тараторил, привычно ёрзая и вертясь. — А мне... Эм, тоже самое?... — Онегин даже в меню заглянуть не успел, ладно? Он привык к изысканной французской кухне, а тут всё такое незнакомое, что он просто растерялся. — Заказ будет готов через двадцать минут, ожидайте, пожалуйста. — официант поспешил удалиться, тут же метнувшись на кухню. " — Тут заказали эту острую хуйню! — Какую из острых хуйнь? — Самую острую, шеф! — Хо-хо, наконец-то настоящие смельчаки!" Печорин переглянулся с Грушницким, который уже почти смирился с тем, что вкус этого гастрономического монстра — последнее, что он почувствует. Зато не один он пострадает — от этого становилось легче. — Заказал то же, что и я? Прям как на свидании каком-то! — рассмеялся Ленский, запрокинув голову. Онегин едва порозовел щеками. — А ты бы хотел этого? — смущённо спросил Евгений, поправляя блондинистые кудри (это платина, да?). Печорин и Грушницкий уставились на него, один с ухмылкой, другой с предупреждением. — Ты приглашаешь меня на свидание? — улыбнулся Володя, распуская ослабший пучок кудрей до плеч, чтобы собрать их заново. Ни минуты без дела, какой он молодец, всё успевает! — Да, если ты не против, — под взглядами двух придурков становилось не по себе, но Онегин это стойко игнорировал. — Я не против, — быстрое листание какого-то журнала; ещё немного и он на голову встанет? — расскажите о себе, — будто не его мгновение назад пригласили на свидание, а он согласился, спросил Ленский. Так Володя с Грушкой узнали, что Онегин, который, казалось, всю жизнь собирался стать актёром театра, вдруг пошёл на юриста-международника, в память о любимом деле отца, и не прогадал: работа подошла, пригодилась и любовь к иностранным языкам и вот он такой молодой в двадцать пять уже хороший специалист, а Печорин оказался писателем, и, видят боги, это было последнее, что могло прийти Грушке в голову при взгляде на мужчину, который оказался сокурсником Онегина, но профессия его свернула вообще не туда. Тем не менее, пишет он, когда захочет, а работает в престижном издании. Почему заменил преподавателя в университете? Потому что у него степень по философии, очевидно (и потому что мадам Лиговская буквально заставила его, в противном случае обещая, что нагрянет в гости с внучкой). (Печорин гостей не очень любит, особенно, если не он их звал.). — Как круто! А я вот стихи пишу и порисовать люблю! — Володя излучает восторг всем своим естеством. — Вообще, у него уже есть собственный сборник стихотворений, который хорошо печатается, — Грушка улыбнулся на скромничающего друга. Тот хмыкнул: — А у Грушки столько наград! Он достиг пурпурного пояса в джиу-джитсу уже в пятнадцать лет и у него второй дан по тхэквондо! Мне кажется, он пробовал всё, начиная от балета и заканчивая всеми видами боевых искусств! — эмоционально поделился Ленский, привалившись к Грушке боком. — Что, чёрт возьми, ты делаешь на культурологическом? — хлопая глазами, поражённо спросил Онегин. Он спорт любил, но чтобы настолько?... От одних воспоминаний о спаррингах с Печориным ему становилось тягостно в душе (там, где ему пробили по солнышку, да). — Володя переживал, когда поступал, и я поступил с ним, — будто в этом нет ничего такого, произнёс Грушка. — Да, а ещё его родители не захотели пускать его в большой спорт, и я с ними полностью согласен, каждый раз становилось плохо, когда это красивое личико оказывалось в крови... — передёрнув плечами, поморщился поэт-художник-молодец-на-все-руки-удалец. — Я же говорил, всё не так, как выглядит, это даже не больно. — закатил глаза Грушницкий, легко усмехаясь. Печорин молчал, лишь глядел с ещё большим интересом. — Бокс? — спросил у него парень. Григорий кивнул. — Аутфайтер. — постановил, без вопроса, Грушка. — А ты инфайтер или свормер, как угоднее. — кивнул уже на Онегина, который сглотнул. — Откуда такие познания о боксерах? — Печорин чуть улыбался. — Так, приходилось сталкиваться, — пожал плечами Грушницкий, вспомнив Вулича: он был сербом, старше него на два года и чертовски хорошим боксёром. А ещё он приставал к Грушке в старшей школе, и вежливых отказов от вежливого парня не принимал, поэтому принял поражение лёжа скрученным и с разбитым носом. Зато теперь неплохо дружат. — И побеждать, — пропел Володя, который Вулича тоже хорошо помнил. А как не помнить, если пару дней назад все вместе фильм смотрели? — Почему джиу-джитсу? — Печорин, наверное догадывался, потому что Грушка был... — О-о, это крутая история! — встрепенулся Ленский, — Когда наш друг предложил Грушке боевые искусства, он сказал, что согласится только если там можно будет драться лёжа!       ...чертовски ленивым. — Меня обманули. — сложил руки на груди Грушка, глядя в сторону. Это было настоящее предательство и в этом не было ничего крутого! — Ваш заказ! — к столу подошли официанты: двое несли блюда, а другие плохо прятались, пытаясь подглядеть, кто осмелился на острейшее блюдо в меню, гордость шеф-повара, его собственное изобретение. Григорий вздохнул, нахмурившись: он даже не успел насладиться прекрасным видом смущённого парня, который тут же подобрался. Гадство. Ну, хоть поест. Печорин глянул на лапшу перед ним: и правда, всего лишь супчик. Не так ведь страшен чёрт, как его малюют?

***

      Это было ужасно. — И правда, не так уж и остро, — Грушницкий зажмурился от удовольствия: вкусная еда всегда его радовала. — превосходно, правда, Григорий Александрович? — ехидные нотки сошли на нет, стоило взглянуть на красного мужчину, который успел лишь дважды попробовать это... Это. Так остро? — Григорий?... — Специфический вкус... — выдавил Печорин, не понимая как парнишка может так спокойно есть, когда у самого Григория едва ли не слёзы наворачиваются. — но вкусно, — ухмыльнулся мужчина. — Так ты тоже любишь острое? — Володя с аппетитом уплетал свои роллы. Григорий никогда так не завидовал кому-то. — Вообще не помню за тобой тягу к острому, — пробормотал Онегин, с ужасом глядя на друга. Это надо же так расстараться, чтобы понравиться первачку?       Грушка хмыкнул, чуть улыбнувшись, и когда Ленский вновь начал рассказывать историю за историей, невольно притягивая к себе всё внимание, парень подцепил палочками нетронутую часть сыра, незаметно подкладывая её Григорию. Однако, от глаз мужчины это не укрылось: ответом стала смущённая улыбка и благодарный взгляд. Грушницкий улыбнулся смелее и расслабился окончательно — всё было прекрасно, вечер был приятным, еда вкусной, радостный Володя уже вовсю показывал Онегину наброски, а тот смотрел на него сверкающими глазами. Кончики ног под столом соприкасались с чужими, пальцы то и дело задевали другие, путаясь, словно намеренно, взгляды блуждали по друг другу, губы тянулись в улыбках.       Под конец их прогулки, Онегин и Ленский успели подружиться во всех возможных соцсетях, обменяться номерами и зачем-то почтой ("а почему нет?"), а Грушницкий наконец перестал цепляться за каждое слово, слушая рассказ мужчины о том, как он чуть не потерял целую часть поэмы, и что в издательстве однажды перепутали главы, напечатав больше шестидесяти экземпляров с не той последовательностью, шутя про бракованные книги. Подходили к подъезду. — Поцелуй на ночь? — ухмыльнулся Григорий, всё же с замиранием сердца ожидая ответа.       Пососать не завернуть, а? — Ещё что сделать? — фыркнул Грушка, усмехнувшись. Как хорошо, что ночью не видно покрасневших щёк. — Можешь согласиться на ещё одно свидание, — вернул Печорин, оглядывая смутившегося парня. — Ещё одно? Разве сегодня было свидание? — удивился Грушницкий, приподняв брови. — Конечно! — уверенный кивок. — И я надеюсь ещё на кучу свиданий. Грушницкий замер, глянув быстро на спины ушедших вперёд Онегина с Володей, и шагнул ближе к мужчине. У Григория спёрло дыхание от случайного тёплого выдоха в шею, и он прикусил губу, чтобы сохранить невозмутимый вид. Получалось, впервые, из рук вон плохо. Грушка приблизился к уху Печорина, тихо шепча: — Надейся. И пошёл вперёд. Григорий подавил глухой стон, потому что в паху на миг всё сжало горячей волной, а засранец просто ушёл, как ни в чём не бывало? Печорин облизнул пересохшие губы, глядя на статный силуэт обманчиво-безобидного парня, и зашагал, нагоняя компанию. — Ну, спокойной ночи? — Онегин провёл ладонью по своим кудрям (платиновым). — Спокойной-спокойной, — хмыкнул Володя, не растеряв ни капли энергии, лишь расслабившись после ужина, — удачно добраться до дома! — Спасибо, — с улыбкой поблагодарил Евгений, и вдруг почувствовал себя каким-то второклассником, которому предстоит сказать самой красивой девочке в классе (а для него она определённо самая красивая!), что она ему нравится. Но перед ним вовсе не девочка, перед ним Володя Ленский с самой яркой улыбкой на свете, колдовскими изумрудными глазами, верткий и лёгкий, как ветер, удивительно талантливый и... — Я напишу тебе. — Буду ждать, — весёлое фырчание, ну просто заяц.       Печорин остановился около машины со стороны водительского сиденья. Грушницкий почти обошёл авто, чтобы подойти к другу, но Григорий поймал его за руку, легко касаясь. — Спасибо за вечер, — искренне поблагодарил мужчина. Тёплые пальцы дрогнули в руке. — Какой вежливый. — вот это правильно. Вежливым надо быть. — И вам спасибо. Было неплохо, — отведя глаза, бормотнул смущённо вежливый парень. — Есть к чему стремиться, а? — Всегда есть к чему стремиться, вне зависимости от результата. — Хочу в это верить, — чуть улыбнулся Печорин, поднимая голову: густые облака скрывали сверкающие капли редких звёзд.       На миг тёплые губы коснулись щеки — поцелуй на ночь... — Спокойной ночи. Дай знать, как доедете. — мягкий шёпот опалил ухо, пальцы сжали руку на прощание, прежде чем Грушка оказался рядом с Ленским, уводя уставшего, но всё ещё болтающего поэта в дом, привычно махнув на прощание. Володя тоже помахал ручкой за компанию.

***

      ...Грушка улыбнулся, когда перед сном телефон известил о сообщении. от кого: Философ , 23:44: "Добрался до дома, всё в порядке. Онегина продал цыганам за глупые шутки." Парень фыркнул от смеха, и тут же постарался быть потише: Ленский заснул едва только влез в свою пижаму с барашками. от кого: Философ, 23:45: "Не слушай его, со мной всё в порядке, передавай, пожалуйста привет Володе." Плохо продал, надо было договор оформить. Грушка глянул на спящего друга, и решил, что это подождёт. Не будить же ему друга, в самом деле? Вежливый парень принялся печатать, жмурясь от света экрана: вроде яркость убрал, а всё равно глаза слепит. Нахальный мобильник. кому: Философ, 23:45: "Рад, что вы добрались, а теперь спите." от кого: Философ, 23:46: "Есть, сэр! Так ты передал Володе привет?" кому: Философ, 23:46: "Евгений, отдай телефон Григорию. И не буди Володю своими приветами, завтра скажешь ему сам, он любит уверенных мальчиков." Кажется, подействовало. Блаженная тишина, мягкая постель, любимая подушка и одеяло, которое больше для галочки: Грушке по жизни вечно жарко, и одеяло обычно сбивается в комок у ног. от кого: Философ, 23:50: "А ты? Каких любишь ты?" кому: Философ, 23:51: "А я люблю спать. Спокойной ночи." Довольный, Грушницкий отбросил телефон, и со спокойной душой улёгся удобнее, закрывая глаза. Сморило его быстро, стало завидно от сопящего друга, который спал, как убитый. Вот только быть убитым было больше шансов у Грушки — Ленский иногда пинался во сне, да так сильно, что каждый раз ложась с другом, Грушницкий буквально играл в русскую рулетку: повезёт ему и он спокойно поспит в обнимку с подушкой или его вышибут с кровати пинком? Заснувшего парня это уже мало беспокоило. от кого: Философ, 23:56: "Спокойной ночи."

***

       Выходя из ванной, Грушка увидел на своей кухне Вулича, который уже что-то высматривал в его холодильнике. Он говорил, что в их с Аркашей квартире живёт кто угодно, кроме самого Аркаши? — О, доброе утро, — обернулся на шорох за спиной серб. Избавиться от акцента парню так и не удалось, зато звучал он красиво, так что его это не особо волновало. — а ты чего ещё не оделся? Негоже при гостях в трусишках бегать... — вниманием Вулича вновь завладело содержимое холодильника.       Грушницкий сложил руки на груди, строго глядя на наглую задницу. В прямом смысле. Дал же бог друзей!... Вулич вздохнул, и закрыл дверцу. — Ладно-ладно! — повернулся серб, уже принявшись наливать чай. Как давно он здесь, что успел заварить свежий чай и вскипятить чайник? — Я тут немного похозяйничал, надеюсь ты не против? — Почему не хозяйничаешь у себя? — тонкий аромат чая уже достиг души поплывшего парня. Грушка уселся за стол, откинув намокшие от утренних процедур чёрные завитки. Жгучий, угольный цвет волос гордость его рода, а их обсидиановые глаза — просто сказка. Вулич как-то нервно хохотнул, потерев лоб. — Не знаю как и сказать... — рука осталась на лбу, сползла ниже, закрыв глаза, но тут вдруг вздрогнул. — Говори как есть. У тебя всё в порядке? — нахмурился Грушницкий, глядя на непривычно нервного друга. Вулич — непробиваем, он нервничает только в нескольких случаях: когда проигрывает в картах или в спарринге, что большая редкость, когда проигрывает команда или боец, на которого он ставил, или... Грушка вздрогнул сам. — Е-есть одна девушка... — начал отрывисто серб. Вулич — непробиваем, он нервничает только в нескольких случаях: когда проигрывает в картах или в спарринге, что большая редкость, когда проигрывает команда или боец, на которого он ставил, или когда влюбляется, потому что стоит ему воспылать к кому-то чувствами, как он теряет голову и покой. — Что за девушка? — в проёме появился сонный Володя, замерший неуверенно: хотелось снова вернуться в постель, но там холодно, а значит, можно посидеть здесь, в тепле и подремать сидя. Отодвигать стул было слишком для только проснувшегося поэта, поэтому он без сомнений сел Грушницкому на колени, грея холодные пальцы о горячую кожу. Грушка будто и не заметил, лишь притянул друга повыше, да обнял, придерживая, и пытливо уставился на серба. — Её зовут Вера, она из соседнего дома и... Мои окна на кухне выходят на её окна, а она... Как бы сказать, не слишком заботит себя одеждой... — Ты подглядывал за ней? — нахмурился Грушницкий. — Боже упаси! — вскрикнул почти Вулич, всплеснув руками. Володя притёрся ледяным носом к шее Грушки, блаженно выдохнув от тепла. — Тогда что? — не понял Грушка. Ну, ходит она раздетая и ходит. Он, вон, тоже не сильно одевается дома. На то он и дома? — Она мне нравится! То есть, я как-то случайно увидел её во дворе, и... Она такая красивая! И добрая! Самая красивая девушка в мире... — мечтательно вздохнул Вулич. — я как увидел, что она тогда не одета была, сразу отвернулся! У меня теперь на кухне всегда жалюзи закрыты, да и заходить я туда практически перестал, но ей, вроде как, всё равно... — он неловко нахмурился, почесав затылок. — Как ты это понял? — легко улыбнулся Грушка на этого дурачину. Вот он опять... — У неё тогда окно настежь открыто было, а напротив целый жилой дом, занавески тоже не задернуты были, но это было от неё не... Знаешь, не вульгарно, ни в коем случае! Я даже не почувствовал себя так, словно увидел что-то, что не нужно было... Она была такая лёгкая, что когда я взглянул на неё, это было как художник смотрит на свою музу... — бессвязное бормотание, а мыслями парень явно уже в том самом дне, где самая красивая девушка в мире ходит голая по своей квартире. И ей хорошо. — Всё с тобой ясно, — хмыкнул Грушницкий, поглаживая Володю по тощей спинке. Такой вот... Кот, получается. — познакомься с ней. Подойди нормально, сделай пару комплиментов. Можешь угостить чаем, наверное, сработает. — улыбнулся парень. Вулич понятливо поднёс к его губам чашку чая, и парень довольно сюрпнул оттуда божественный напиток. Ещё и чабрец добавил!... — Чай? Познакомиться? — переспросил Вулич, кусая губы. Чашку положил на стол перед друзями, и Ленский, казалось, начал воскресать от одного аромата. — Ты уверен? "Если б ты сразу пришёл ко мне с таким чаем, я б тебе на месте отдался!" — подумал Грушка с усмешкой. — Уверен, у тебя прекрасный чай. И сам ты хороший человек, красивый, спортивный, умненький, ну просто мечта. Ещё и скромник, не подглядываешь, даже когда есть такой шанс. — хмыкнул Грушницкий. — Ты напрашиваешься на блинчики, да? — скептично глянув на друга, вывел Вулич. — А ты сделаешь? — оживился вежливый парень Грушка. Володя перевернул ладошки на тыльную сторону, грея другую сторону о лучшего горячего друга. Во всех смыслах. — Ладно, — согласился серб. В конце концов, готовка его успокаивала. — так, как мне с ней познакомиться? Грушка ухмыльнулся: — Приди сразу к ней домой, ты же знаешь, на каком этаже она живёт, — серб заалел скулами, — скажи, что ты влюбился в неё ещё до того, как увидел её дефиле в окне собственной кухни. — И обязательно скажи, что ты не подглядываешь, что закрыл жалюзи и на кухню не заходишь! — поддержал сарказм Володя, чуть повернув голову к Вуличу. Тот серьёзно покивал, будто в это можно было поверить и ребята рассмеялись. — Не забудь про чай, хорошо? — напомнил Грушницкий, вновь отпив из своей чашки. Поделился и с Ленским, уже потянувшемуся вслед за запахом напитка. Тот тоже сюрпнул, и зажмурился от горячей согревающей волны. — Хорошо, — кивнул серб, уже начав делать тесто для блинчиков. Грушницкий подозревает, что Вулич знает его кухню лучше, чем он сам (это правда, потому что готовит парень редко, за него это обычно делает неуёмный поэт или Аркаша в те редкие моменты, когда соизволит прийти домой).       В конце концов, хорошо, что у него такие крутые друзья. Самые-самые.       

***

      — Ты жалок, — фыркнул Печорин, сложив руки на груди. Онегин быстро спрятал рисунок во внутренний карман пиджака, надув губы (он будет отрицать это даже перед угрозой смерти) и нахмурившись. — А ты нет? Почти прибил меня за пару смс твоей зазнобе! — в тон другу ответил Евгений. Оба уставились друг на друга в молчаливом противостоянии, которое, в прочем, длилось не долго: — Ладно, — синхронный усталый вздох, — признаю. — Будет сильно некруто пригласить его куда-то на следующий день после свидания? — спросил Онегин, раздумывая. Зажигалка, мирно лежавшая на столике, оказалась под прицелом пытливых туманных глаз. Почему молчим, а? Ты же точно что-то знаешь, зажигалка! — Я... Хотел спросить то же самое, — поморщился Печорин, — наверное? — Да, я тоже так думаю. Можем показаться какими-то сталкерами, — зажигалка оказалась в руках в целях проведения допроса. Огонёк пока молчал, но Онегин обязательно добьётся ответа. — На следующей неделе я лечу в Париж. — Помню, — Григорий прошёл мимо дивана, потрепав блондинистые кудри (платина!), направляясь к мини-бару. — Надолго ты? — Вино? Или коньяк? Может, бренди? Водка красноречиво стояла в самом центре коллекции — Печорин пытался вспомнить, откуда она вообще у него... А. Ну, да. Онегин как-то заболел, и делать растирания под вопли этого неженки пришлось, конечно же, Григорию... Зато вон, уже полгода как даже не чихает! Выбор пал на кофе (с коньяком, но всё же кофе) — Евгений с прошлого выезда привёз ему вкуснейший сорт, — поэтому курс был перестроен к плите. — Посмотрим, если дело не затянется, то недели на две, постараюсь закончить пораньше. Сраный бюрократический аппарат, в котором каждую справку обсасывают по три года, — поморщился Онегин. — Может, со мной поедешь? — отчего-то зная, что друг откажется, всё же предложил Евгений Онегин, мастер дедукции. — Не в этот раз, — мотнул головой Печорин, задумавшись. — тц, медленно закипает... Но написать, наверное, всё же стоит... — пробормотал он, помешивая кофе. — Согласен, — неясно как услышавший тихий бубнёж, Евгений откинулся на диван, но голова свисала с подлокотника, придавая драматичности моменту.       Кофе с коньяком они выпили раз пять (после второй чашки — без кофе, но всё же) и сошлись на том, что пурпурный пояс в пятнадцать лет и целый сборник стихотворений на первом курсе — это серьёзно. Очень. И влипли они тоже серьёзно — очень...