Уроки философии

      Грушницкий лениво шагал за Володей, держа руки в карманах (зато тепло), пока друг бодро семенил ножками в сторону центрального госпиталя, где работал ненаглядный Аркаши. Договорились встретиться после смены их Доктора Секси, но Ленского тянуло погулять, и вот они топтают мощёные тропинки парка, заходя всё глубже в теневую часть. Вечерело, да и время поджимало, а им ещё нужно дойти до госпиталя... — Володь, давай назад! — крикнул ушедшему сильно вперёд другу Грушка, остановившись и поджигая сигарету. Становилось холоднее, он-то в толстовке, под которой ещё футболка и в ветровке, а Володя опять вырядился по моде, а не по погоде. Надо будет отдать ему ветровку, пока дойдут поэт же совсем продрогнет в кардиганчике. — Погоди, кажется, я видел белочку! Давай одним глазочком глянем и пойдём! — Ленский крутился у деревьев, заходя всё дальше. Он же видел, чертовка только что махнула пушистым хвостом, и побежала под куст! Володя наклонился, тихонько приподнимая густые ветки пышного куста, и замер, улыбаясь: белка закапывала орешек, быстро-быстро перебирая лапками, роя ямку. Сердце замерло, глаза сверкнули детской радостью, и Володя не мог перестать так широко улыбаться, глядя на милого зверька. Белка возилась в земле, копать было сложнее, потому что становилось холоднее, и поэт осторожно протянул палец, ковырнув землю, помогая. Белочка ухватилась лапкой за палец, и Володя чуть не запищал от восторга. Ветер подул, и ветви деревьев разыграли свой театр теней. — Ого, какая фигурка у нас тут, — присвистнули за спиной, и послышался шорох шагов. Явно не одного человека. Улыбка надломилась, и Ленский медленно обернулся: над ним тёмными силуэтами нависали трое мужчин. Ветер доносил стылый, въедливый запах перегара. Надо же, повезло... Белка бросила орех, и быстро убежала, ловко взбираясь по стволу дерева, всё выше, скрываясь в листве. Володе захотелось так же. — Пацан что-ли? — хмуро пробасили откуда-то слева, — Уж больно девчачий у тебя видок. Ты чё, педик? — Извините, мне пора, — пролепетал Ленский, поднявшись, быстро отступая. Путь преградили: — Куда собрался? — туша выросла прямо перед носом, Володя попытался увернуться, проскользнуть мимо, но он и понять не успел, как его схватили за волосы, и потащили. Вскрик боли вырвался непроизвольно, его швырнули прямо на мощённую тропинку, под фонарь. Содранные руки жгло, из глаз брызнули слёзы, сердце бешено заколотилось, колени дрожали, как у новорождённого оленёнка. — Эй-эй, я же и тронуть тебя не успел, а ты уже плачешь? — рассмеялся тот, что толкнул поэта. Дружки подхватили гогот, и Володя прикусил губу, зло глядя, но почти сразу жмурясь, потому что над лицом занесли руку в размахе, и-... — Кто сказал, что тебе можно его трогать? — Грушницкий перехватил руку в нескольких сантиметрах от лица друга, и потушил об неё сигарету, слушая вопль ублюдка. — Блять! Вот уёбок! Ты чё творишь?! — заорал, прижимая руку к груди, обидчик. — Я спрашиваю, кто разрешил тебе его трогать? — точный удар в солнечное сплетение с ноги, и напавший на самое дорогое падает на колени, пытаясь сделать хоть вдох, но внутри всё скрутило, потянуло рвать, к горлу подступил ком, в глазах темнота, а в следующее мгновение их застилают слёзы, — Эй, — Грушка подцепил его подбородок носком кроссовка, — я ещё и тронуть тебя не успел, а ты уже плачешь? — Сука, да ты угараешь... — озлобленно двинулись на парня, потирая кулаки, которые дальше уличных драк не заходили никогда. Тем не менее, Грушницкий уличные драки любил: здесь его судья не остановит. — Володя, поднимайся и жди меня вон на той скамейке, — помогая другу встать, произнёс спокойно Грушка, указав на скамью неподалёку. Ленский замотал головой, цепляясь за руку, едва шевеля губами. — Побежали, не надо... Бежим!... Бежим, пожалуйста, — поэт тянул друга, дрожа, как осиновый лист, глядя полными ужаса глазами. Знал, что упрямый Грушницкий и с места не сдвинется, пока те не поплатятся, но надеялся на лучшее. — На, накинь, — Грушницкий стянул свою ветровку, укутав в неё парня, и подтолкнул того в спину. Володя только и успел вновь вскрикнуть и отскочить, когда на друга кинулся один из дружков. Ленский отвернулся. Надрывный вой и звук упавшего тела — Грушка взял противника в захват, наверняка намереваясь вывернуть сустав. Мелькнула тень, поэт, не помня себя, выхватил из мусорного бака у скамьи бутылку из-под пива, решив умереть от брезгливости попозже, и сжал в руке, пытаясь подгадать момент. Неплохо бы для начала открыть глаза, но он боится, что его стошнит от-... Хруст и дикий плач. Володя почувствовал, как ветер холодит мокрые щёки. Приоткрыв глаза, он увидел мечущуюся фигуру друга, быструю и мощную, неумолимую силу в каждом движении. Прекрасное зрелище. Грушницкий бил точно, резко, мешая стили, и ему бы уже остановиться, но злость застилала глаза, горячая кровь ударила в голову, да и в принципе — не хотелось. — Блядь паршивая, как ты посмел коснуться его волос? Он их три часа укладывал, абортыш козлиный! — яростное шипение мешалось с ударами, один уже лежал баюкая стремительно опухающую руку, а второй подходил сзади, думая, что его не видят. — Идиот, мы под фонарём, я вижу твою тень, — удар ногой с разворота прямо в печень, его любимая техника тхэквондо, в которой ему нет равных. Она принесла не одну победу, как и сейчас. Противника отбросило к тому самому фонарю, в глазах потемнело, сознание ускользало. Он мог бы стать хорошим тренером, наверное. Если бы остался в большом спорте, продолжил участвовать в соревнованиях, как он и хотел, а не просиживать на нудных парах, строя из себя прилежного мальчика. Конечно, он продолжает тренировки, продолжает оттачивать удары, но почему ему не разрешили остаться? Почему не дали шанс показать, что он может контролировать себя? Почему? Почему?! Почему, блять?! Почему его лишили того, что он так любил?! За что они так с ним? — ...хватит! Хватит, пожалуйста, остановись! Он уже не двигается! — Володя наконец отбросил свою бутылку, пытаясь оттащить друга от несопротивляющегося тела, из горла которого доносились глухие хрипы, пока оттуда наконец не хлынула кровь. — Прекрати! Прекрати! Бой, блять, окончен! Прекрати! — Ленский лупил друга по спине раскрытой ладонью, и вдруг почувствовал перекат мышц — Грушницкий выпрямился. — Ха... Ого, — выдохнул Грушка, оглядываясь. На него смотрели с ужасом, отползая дальше. — Думаю, надо вызвать скорую... По пути вызовем, — пожал плечами парень, поднимаясь. Володя утёр слёзы, пытаясь скрыть дрожь, и всё цеплялся за друга. Обняв поэта, Грушницкий повернулся к нему спиной, присев, и Ленский перебрался к нему на спину, оплетая всеми конечностями, прижимаясь настолько сильно, будто пытаясь забраться под кожу. — Ещё раз увижу вас, и точно добью, — кинул Грушка, и пошагал прочь, придерживая ноги поэта на своей талии.       Они хотели как лучше: и тренер, и родители, и комиссия, говорили, что ему нужно отдохнуть, что ему нельзя бороться так агрессивно, но знали ли они, что собственными руками утащили его вглубь? Потому что теперь агрессивный стиль вызывал не чувство вины, а эйфорию, от вымещенных эмоций.

***

      Базаров сдавал смену, когда Аркадий допивал второй стаканчик горячего шоколада. Грушка говорил, что они уже подходят, и это было полчаса назад. Кирсанов, в принципе, привык к вечно опаздывающему другу, и спокойно перевернул страницу, впиваясь глазами в строки, улыбаясь уголками губ. Хороший был вечер: отличная книга, любимый парень, освободившийся пораньше, приятная погода, живописный закат в окне, друзья вон, идут... А?       Аркаша захлопнул томик, приглядевшись: и правда друзья! Володя опять крутится во все стороны, осматривается, наверное, но как-то нервно что-ли, и хомячит клубничное мороженое, а Грушницкий идёт неторопливо, пьёт какой-то коктейль и держит в руках пакет из любимой закусочной Аркадия. Енька на неё фыркает, но стабильно подкидывает парню сэндвичи оттуда.       Кирсанов выходит навстречу ребятам в фойе, и на ходу машет приветственно руками, широко улыбаясь. Едва парень хотел поздороваться, как звонкая сирена подъехавшей скорой перебила его, и в двери влетели фельдшеры, на носилках ввозя троих избитых мужчин. — Так, что произошло? Нам оформлять вас надо, скажите, пожалуйста, нам стоит вызвать полицию? — медсестра бежала за пострадавшими с планшетом и кипой бланков. — Дуня, что тут? — шокировано спросил Кирсанов, привлекая внимание не только врачей, но и пациентов, глаза которых расширились в панике, глядя куда-то за спину Аркаши. За спину, где ухмылялся зловеще Грушницкий и гордо вздёргивал нос Ленский, с важным видом облизывая своё розовое мороженое. — Да без понятия, пытаюсь выяснить, — забив на неразглашение, вздохнула Кукшина, — так, что произо-... — Упали! Упали в парке! Темно было, дороги не разобрали, вот и покатились все вместе!... — в один голос запричитали пострадавшие-нападавшие, яростно мотая головами, — не надо полиции! — Ясно. — хмыкнула брезгливо Кукшина: опять пьянь напилась и сама с собой передралась, — Базаров ещё не сдал смену, пусть осмотрит, а потом везите в травматологическое отделение, там сейчас молодняк из дежурных, но я вызвоню Ситникова. — Э-э-э, Дуня! — надулся Аркадий, грустно вздохнув. Вот так и встречайся с медиками. — Прости, сладкий, долг зовёт, — потрепав парня по макушке, Кукшина убежала, по всей видимости, исполнять долг.       Аркаша повернулся к ухмыляющимся отчего-то друзьям, и вздохнул. Грушка протянул ему бумажный пакет из его модной закусочной, и Кирсанов улыбнулся, принявшись обнимать их. Даже поприветствовать друзей нормально не дали, негодяи. — Ой, Грушка, у тебя тут листик в волосах... — Аркадий вытянул ещё зелёный лист из кудрей друга, быстро глянув на прыснувшего Володю, который от смеха измазался мороженым. — Правда? — вскинул брови Грушницкий, приняв невинный вид, — мы проходили через парк, наверное, ветром занесло... — Наверное-наверное, — Кирсанов уже копался в протянутом пакете, выуживая тёплый сэндвич. Всё равно Еньку ещё ждать, так хоть подождут с пользой, а он и так весь день не ел. Грушка и Володя переглянулись, улыбнувшись друг другу.

***

      Евгений Васильевич Базаров наконец-то сдал смену. Аркаша и Володя уткнулись в какую-то игру, а Грушницкий, кажется, заснул. Этот парень вообще может заснуть в любой момент, просто отключаясь. Феномен. — Ой, привет, — первым Доктора Секси заметил, конечно же, Кирсанов, подскакивая с места к обнявшему его медику. Грушницкий нахмурился, просыпаясь, и тут же наткнулся на понимающий взгляд. Значит, догадался. Что же, меньшего он и не ожидал. Вяло махнув рукой в знак приветствия, Грушка зевнул. Такой же уставший мах в ответ — вот и вся церемония. Свои уже. — В кино не сильно опоздали? — спросил Базаров, сверяясь с часами. Как будто он помнил, когда у них там начало. — Ещё можем успеть на ночной сеанс, — ответил Володя, не отвлекаясь от игры, — привет. — Привет, — кивнул Евгений, — тогда, идём. — Ты не сильно устал? — спросил Аркаша, наклонив голову, осматривая своего доктора. — Я же не мешки таскать иду, там и отдохну, — ухмыльнулся Базаров, чмокнув в щёку парня. Всё равно в этой части фойе никого. — Если вы двое опять собираетесь потрахаться языками на заднем ряду, я с вами больше никуда не пойду и в одном поле срать не сяду, — проворчал Грушка, поднимаясь с насиженного места, потягиваясь. Володя хихикнул, выключая игру и поднимаясь следом. — Ладно, сегодня без этого, — вздохнул деланно-печально (или по-настоящему?) Кирсанов, надевая пальто. Грушка застегнул ветровку на Ленском, трепля мягкие кудряшки. Ангелочек.        Базаров наконец с наслаждением вдохнул вечерний воздух, прикрыв глаза. Кислород такой крутой. Шли спокойно, до сеанса было полтора часа, а идти полчаса максимум, погода даже стала теплее, ветер стих, и зажглись огни города. Красиво. Володя с Аркашей ушли вперёд, пока Грушницкий с Базаровым отстали, неторопливо шагая следом. — Так это ты подкинул мне работы? — всё же спросил Евгений. — Ага, — отозвался Грушка, — прости за это. Не думал, что их сюда привезут, в другой корпус было бы быстрее. — Там сейчас ремонт, — объяснил Базаров, — а за что ты их так? — Сунулись к Володе. Больше вопросов не было.

***

      Где-то в середине фильма у Грушницкого, который только задремал, подал признаки жизни телефон. Сообщение от Печорина. Грушка улыбнулся, глядя на иконку с именем, но к мобильнику не прикоснулся, переведя взгляд на экран. Вроде неплохо, а вроде и спать тянет... Снова сообщение. Ещё одно. И ещё одно — посыпались, будто прорвало. Закатив глаза, Грушницкий поднялся. — Ты куда? — едва парень потянулся встать, в руку вцепился Володя, всё ещё немного испуганный. Шёпот заставлял напрягаться, сонная морока спадала. А жаль, неплохо он тут устроился. Телефон вновь завибрировал, не успел Грушка сунуть его в карман. — Всё нормально, я в туалет, — Грушка мягко разжал пальчики на своём запястье, — хочешь, заскочу за соком? Или взять ещё попкорн? Ленский сыто улыбнулся и помотал головой. — Не нужно, просто возвращайся, тут скоро будет интересная часть... — Хорошо, — пальцы привычно прошлись по макушке, почесывая, и парень кинул взгляд на друзей, что сидели ровно за ними и обещание не превращать совместный просмотр фильма (смотрели, кажется, только Володя с Аркашей, потому что Базаров тоже сонно клевал носом, но крепился, слушая бормотание Кирсанова о происходящем на экране) в половой акт в публичном месте держали. Грушницкий кивнул слегка на Ленского, мол, пригляди, и когда получил кивки от друзей, со спокойной душой покинул почти пустой зал. Решив не размениваться на смс, Грушка просто позвонил Григорию. — У тебя что-то случилось? — одновременно произнесли, едва Печорин поднял трубку. — А... Привет. У меня всё в порядке, вроде как, извини, не мог ответить в кино, — Грушка бы спросил себя на кой черт такие разъяснения, но он же не знает ответа. Просто действует интуитивно. — Так тебя не похитили. Уже радует, — тихий смешок на том конце провода вызывает улыбку. — Привет. — Ты правда думаешь, что меня бы могли похитить? — усмехнулся Грушницкий, шагая в сторону уборной. — Я бы украл, — хмыкнул, признаваясь, Григорий. — А потом пришлось бы возвращать, ещё и с доплатой, чтоб приняли, — саркастический фырк. — Ну, нет, такого я точно не отдам. Пошли на свидание. А? Чего? — Сейчас что-ли? — удивлённо приподнял брови Грушка. — Вообще я планировал на завтрашний вечер, но почему бы и нет? Прокатимся? На хуе твоём? Ну, нет, Грушка на такое не ведётся. — Нет, — кинул Грушницкий, словно фантомное тепло обвилось вокруг запястья. Ему есть о ком сегодня позаботиться, а он братишку на ухажеров не меняет. — Слишком поздно? — что-то было в этом голосе, едва заметное изменение, не дрожь даже, а... Сорванные нотки? Грушка чуть улыбнулся. — Нет, я не могу оставить Володю сегодня, — всё же пояснил парень, открыв дверь в туалет. Хоть руки помоет. — Всё в порядке? — у Григория удивительное чутье или просто природная доёбливость? — Да, просто неудачно прогулялись, вот он и слегка расстроен. — не говорить же, что он подрался? — О, как... Знаешь, Онегин завтра улетает и он весь день ходил, как унылая тучка, потому что не успел увидеть Володю. Как насчёт обрадовать этого перца? — Ты сейчас серьёзно? — Грушницкий прикинул варианты, понимая, что это бред полнейший, и всё же так хотелось просто плюнуть и согласиться. — Вполне. А ещё у него есть греческое вино, — молясь, чтобы это сработало, добавил Печорин. — О, это всё меняет. — хмыкнул Грушка, смывая пену с рук. — Правда? — Нет. — отрезал Грушницкий, — Но я спрошу у Володи, и если он захочет, то я дам тебе знать. — Надеюсь на это, — облегчённый вздох, — буду ждать. — До встречи, — привычно попрощался Грушницкий, и лишь отклонив, понял, что сморозил. Будь он чуть чувствительнее, точно бы уже пережил локальную истерику, но парень просто слегка поморщился.       Ленский расслабился лишь когда Грушницкий опустился на своё место, тут же ныряя под руку, обхватывая ладонями другую руку. Когда поэт расстроен или нервничает, он становится жутко тактильным. — Онегин улетает завтра, а Печорин предлагает навестить его. После фильма. Хочешь? — слегка наклонившись к уху парня, говорит Грушка. Ладонь легла на тонкие плечи. — Улетает? А надолго? — грустно спросил Володя, приподняв лицо. Онегин честно пытался урвать момент для встречи, но когда получалось у него, не получалось у Володи, а когда получалось у обоих, Ленский смущался и делал вид, что у него не получается. А теперь вот, оказывается, он улетает. Грушницкий пожал плечами, чуть усмехнувшись: поэт, наверное, уже записал блондинчика в "друзья". — Хочу, почему бы и нет. — Хорошо, — Грушка водит носом по мягенькой макушке, улыбаясь от щекотки нежными завитками, и коротко целует поэта в умную голову. — Ты испугался? — конечно, он испугался, но насколько сильно, если парня до сих пор потряхивает время от времени?       В руку сильнее цепляются белые пальцы, и Ленский грустно кивает. — Прости, что не успел раньше, — виновато шепчет парень. — Что? Я не-... Не поэтому, — вскинувшись, зашептал в ответ Володя, — Я за тебя... За тебя стало страшно, их же много было... Грушницкий тихо хихикнул, и приподнял лицо друга за подбородок, смотря в глаза: — Тебе не нужно за меня бояться, понял? Со мной ничего не случится, со мной никогда ничего не случается, это же я. Я всегда умудряюсь выйти победителем, тебе ли не знать, — довольная улыбка и задорное подмигивание всё же подействовали на фыркнувшего радостно поэта, который заметно воспрял духом. — Обещай мне это. Ты всегда держишь обещания, так пообещай, что ты всегда будешь рядом, что с тобой ничего не случится, — Ленский играл с пальцами друга, но смотрел серьёзно, выжидающе. Напряжённо. — Обещаю. — поцелуй в лоб и готовность сделать что угодно, чтобы сдержать своё слово. Потому что Володя не должен остаться один, больше никогда. — Наверное, так это бывает, когда есть старший брат? Ты мой старший брат от другой матери, да, вот так и будет, — бормотал Ленский, вновь ёрзая. — Учитывая то, что ты даже Зарецкого назвал братом, я не знаю, что и думать. — Ой, да ладно, как ещё мне нужно было его отшить и не обидеть?

***

      Григорий уже выехал, фильм закончился и ребята наконец вышли из кинотеатра с тремя корзинами попкорна, потягиваясь и разминаясь. — К тебе или ко мне? — ухмыльнулся шутливо Базаров, «подкатывая» к Аркаше. — К нам, — Грушка кинул медику ключи, — в холодильнике суп, на плите мясо по-французски, согреешь в духовке, и поешьте. — Вулич приходил, да? — улыбнулся расслабленно Кирсанов, получая в ответ кивок, а потом что-то сообразил. — Стоп, а вы? — А мы-... — Едем налаживать личную жизнь! — перебил друга Володя, повеселевший и заметно успокоившийся. — Друг с другом что-ли? — приподнял бровь Базаров, уже мечтая о нормальном ужине. — Обижаешь, — хмыкнул Ленский, — разве мы не говорили о них? — Володя повернулся к Грушницкому, взмахнув волосами, хмурясь, пытаясь что-то вспомнить. — Кажется, нет. Стоит почаще появляться дома, — Грушка наклонил голову, глядя на виновато улыбнувшегося Кирсанова. Что с него взять? Влюблёныш. — Так, кто же ваши избранники? Мы их знаем? — спросил Базаров, проверяя время. Десять часов, погода вроде приятная, можно и пешком прогуляться, до ребят в любом случае ближе, чем до его дома. — Одного Аркаша точно знает, — хихикнул Ленский, вспомнив лекцию с Печориным. — Правда? Так, кто же-...       На парковку завернул знакомый мерс, плавно шурша колёсами. — Я просто нашёл папика, — громко зашептал Грушницкий под смех Володи. Наконец, машина остановилась неподалёку от компании, и из авто вышел... — Григорий Александрович? — слегка наклонив голову, прищурился Кирсанов. — Добрый вечер, — поздоровался сразу со всеми Печорин, почему-то смотря цепким взглядом только на хмыкнувшего Грушку, оглядывая его. — спасибо, что согласился, — уже тише добавил мужчина, обращаясь к парню. Тот улыбнулся слегка. — Так это... Оу. — сопоставил Аркаша, — Ну, полагаю, нам уже пора, не будем задерживать. Приятного вечера! — утягивая Базарова за руку, попрощался Кирсанов. Медик только и успел кивнуть на прощание, прежде чем взять парня за руку, другой держа одну корзину попкорна, который он так и не смог осилить. — Так, говоришь, Онегин улетает? — спросил Грушка слегка опешившего Печорина. — М? Да, летит эта ласточка в Париж защищать интересы клиента. Не самое его большое дело, но муторное, — шагая к машине и утягивая ребят за собой, пояснил Григорий, в узких кругах известный как «Обливатель». — Расскажи об этом побольше! — попросил Володя, усаживаясь на заднее сиденье и тут же показываясь в серединке, выглядывая вперёд. Грушка щёлкнул его по носу, получая в ответ широкую улыбку и тихое хихиканье. Печорин посмотрел на завозившихся друзей, на их улыбки и приглушённый смех, на горящие глаза, и вдруг понял, что сам улыбается. — Ну, тогда слушай...

***

— Печорин, я ненавижу тебя. — удивительно бодрое заявление для человека, которого только что разбудили звонком. — Да? А жаль, я тут решил перед отъездом навестить друга, подбодрить, а ты... — Григорий парковался под домом блондина. — И мы решили присоединиться! Надеюсь ты не против, честно, я думал ты в курсе, хм, — тон Володи от радостного прошёл стадию нескольких философских мировоззрений, к концу став задумчивым. — Я знал, что он не в курсе, — с гаденькой ухмылочкой выдал Грушка. — Володя? — Онегин, однако, моментально среагировал на голос поэта. Ехидные нотки друговой зазнобы он пропустил мимо ушей. — Привет, — поздоровался Ленский. — так ты не про-... — Жду вас и ставлю чайник!

***

— Печорин, я обожаю тебя! — обнял блондин друга на кухне, отойдя за чаем, когда Володя с Грушкой уже устроились на его диване. Ленский непривычно скромно оглядывал интерьер, цепляясь пальчиками за толстовку друга, а Грушницкий широко зевнул. Печорин внимательно смотрел на парня, вроде бы, ничего не изменилось, но что-то не так. В темноте ночи и неровном освещении машины ничего не было видно, в приглушённом свете гостиной Онегина тоже не подметить всё, но всё же было лучше. И стала видна покрасневшая щека парня, с нитями ссадин. Красные костяшки пальцев. Царапины на руке. А что под одеждой? — Как быстро ты поменял своё мнение, — фыркнул на автомате Печорин, подхватывая две кружки чая, пока Онегин умудрялся нести остальные две вкупе с конфетницей, тарелкой с несколькими видами печенья, кексов и прочих сладостей. — Главное — гибкость характера, — хмыкнул Евгений, и прошёл вперёд. Григорий вздохнул, идя следом.       Вечер был до отвратительного приятным: расслабленная, уютная обстановка, интересная беседа, смешное сетование Онегина на гадостное дело, что, впрочем, не перекрыло его горящих глаз от разговоров о любимой работе, вкусный до чёртиков чай, приятно согревающий, вновь энергичный Володя, и искренние улыбки. Было так хорошо, что они не уследили за временем, засидевшись заполночь. Сумбурное вторжение полностью смылось атмосферой вечера (ночи). Володя улыбался.       Грушницкий не до конца знал, что чувствует от этих сияющих взглядов, которыми обменивались весь вечер (ночь) Ленский и Онегин. Не до конца понимал собственное непривычное волнение от взглядов Григория напротив него. Было странно. С чувствами он никогда особо не заморачивался: он хорошо знал, что такое дружба, он хорошо знал, что такое боль, тем более от удара, и знал, как с ней справиться, он знал, что такое радость, грусть, злость, смех — но не всегда испытывал то, что показывал, а со временем и показывать стал меньше. За ненадобностью. А может, не знал он ничего, потому и... Но с Григорием что-то было не так. Грушка смотрел на едва ли не воркующих Евгения с Володей, которые уже взахлёб о чём-то тараторили. Это правда так просто? Грушницкий перевёл взгляд на Печорина, осматривая статный профиль с тихим, только показывающим нос увлечением, принюхиваясь. На какой-то миг подумалось, а что если попробовать... Но парень отмахнулся от этой мысли—интерес мужчины временный, это и дураку ясно, что взрослые и не очень дяди интересуются молодняком вроде него лишь для определённых целей. А подставляться Грушницкий не собирался, как и становиться чей-то погремушкой. Всё это временно. Но вот Володя и блондинчик казались искренне заинтересованными друг в друге, по-настоящему, и это поневоле настораживало Грушку. Ещё в прошлую встречу стало ясно, что он не самый разговорчивый, поэтому к нему особо не лезли, позволяя слушать. Онегин показывал различные сувениры и подарки, привезенные с рабочих выездов, когда Печорину захотелось кофе. — Ты знаешь где всё лежит, так что дерзай, — махнул рукой Евгений, продолжая рассказывать увлеченному Володе о настоящей катане, которую ему подарил за выигранное дело какой-то бандитоватый клиент. Конечно, конечно, его тату, намекающие на известную мафию, ни о чем не говорили судье, когда можно было сыграть на ущемлении и дискриминации, но он просто выполнял свою работу, да? К тому же, в тот случай его клиент и правда был чист, насколько может быть чист человек вроде него. Грушницкий, устав сидеть, захотел размяться, поэтому прихватил чашки с давно допитым чаем со стола, и пошёл туда же, куда свернул уже достаточно давно и Григорий. Он мог бы подумать, что никто ничего не заметил, если бы не быстрый взгляд Володи. Но все было в порядке. Евгений Онегин и правда безобидный, если не лезть куда не следует — таких видно. — Решил вам немного помочь, — в ответ на вопрошающий взгляд мужчины, пояснил Грушка. — Я рад, — улыбнулся Григорий, — помню, ты не любишь кофе, но что насчёт горячего шоколада? — Если тебе не сложно, — пожал плечом парень, ставя кружки в раковину. Лица коснулся сначала взгляд, а потом по скуле невесомо прошлись пальцы, слегка поворачивая лицо за подбородок. — Откуда боевой раскрас? — спросил Печорин, слишком спокойно, чтобы в это можно было поверить. Как можно было посчитать все брошенные, нетерпеливые взгляды за случайность. — А тебе какая разница? Это в курс философии не входило, — хмыкнул, отстранившись Грушницкий. Помыл руки, вытер их полотенцем, прошёлся по просторной кухне, остановившись у окна. У Онегина было уютно. Действительно уютно, несмотря на обилие холодных тонов: тут и там были статуэтки, сочетаясь с утонченным вкусом хозяина, картины и замысловатые элементы, не дающие слиться в скучное пространство строгости. — А если серьёзно? — не выдержал Печорин, нахмурившись. Потянулся к верхнему сбоку шкафчику, доставая аптечку, принявшись смачивать в перекиси ватку. Грушницкий сдержал вздох от близости мужчины, как сдержал и порыв втянуть глубоко в лёгкие аромат исходящего от него парфюма. Лишь закатил для виду глаза, и чуть повернул лицо, давая обработать еле заметную ссадину, когда Григорий приподнял в ожидании брови. Они у него вообще универсальные, столько функций выполняют. Вопрос повис без ответа. — Не стоило, — только и сказал Грушка, когда Печорин убрал вату от его лица. — Стоило, — ответил в том же тоне Григорий, беря новую ватку, принявшись за царапины на руке парня. Грушницкий смотрел, как длинные ловкие пальцы задирают рукав толстовки, пока другая рука придерживает его за запястье. Как большой палец оглаживает кожу, как аккуратно обрабатывает уже более глубокие царапины, как дует, чтоб не щипало, хотя парень даже не поморщился, привыкший. Сам бы он просто залил всё перекисью, особо не парясь. Грушка думает, что если они сейчас поцелуются, а они уже почти, учитывая, что расстояния между ними нуль целых, девять десятых, то это ничего не изменит. Это не будет чем-то чего бы хотел или не хотел Грушницкий, и это бы никак не поменяло его мнения о временности происходящего. Печорин отложил вату, и поднял глаза на парня. Грушка чуть усмехнулся. — Спасибо. — потому что он вежливый парень. — Пустяки, — отозвался Григорий, и протянул руку, отводя непослушные пряди кудрей от лица. Грушницкий не дёрнулся, спокойно наблюдая за мужчиной. — Кофе не убежит? — напомнил парень о напитке на плите. — Он давно готов и я уже выключил плиту, — с лёгкой улыбкой прояснил Григорий. — Какой предусмотрительный, — кончик языка мелькнул меж налитых губ, быстро юркнув обратно, и Печорин взглядом проследил за ним. Если они сейчас поцелуются — это ничего не изменит. — Ты ведь не хочешь этого, да? Тебе всё равно или ты пытаешься убедить себя в том, что тебе всё равно, не важно, но ты не хочешь этого. А жаль. Но ничего, торопиться нам некуда, я готов ждать сколько ты скажешь, — с явным сожалением во взгляде, Григорий отстранился, и Грушницкий не сдержал удивления, вскинув брови. — Шоколад, кстати, тоже готов, я приготовил его заранее, он, наверное, ещё даже горячий. Грушницкий остался на месте, и, наклонив голову, рассматривал мужчину. — Тебе посыпать какао? — наливая в кружку сладкий напиток, спросил Григорий. Грушка отрицательно мотнул головой. — Как хочешь, а было бы симпатичнее... — В парке. — спустя несколько мгновений, всё же сказал парень. — Что? — изумился Печорин, пытаясь понять причём тут парк. — Это, — он указал на свою ссадину, — в парке произошло. Невежливые дяди прицепились к Володе и сейчас лежат с разрывом связок и вывернутыми суставами. Ты, кажется, хотел знать, — просто закончил Грушницкий, отталкиваясь от подоконника, к которому прислонился. Печорин не нашёлся, что ответить, совмещая вид лениво-усталого юноши в спортивках и толстовке, готового заснуть где и когда угодно, и его, несомненно, правдивые слова. — Я правда надеюсь, что Онегин хороший человек, потому что всё, что я делал, я делал ради безопасности малого, — проходя мимо, произнёс Грушка, прежде чем выйти к остальным. Печорин тяжело вздохнул, понимая, что всё это чистое безумие, потому что нормального человека такое должно бы хотя бы смутить, а не завести до каменного стояка. И как тут насладиться кофе?

***

      Вулич кашлянул, собираясь с силами, и робко протянул руку, тут же отдёрнув. Может, не стоит? Нет. Нельзя пасовать прямо на пороге. Надо было вообще этот подъезд и весь дом обходить тремя окольными путями. Вулич нервно прикусил губу. Не дав себе времени на сомненья, он тактично постучал костяшками пальцев. В другой руке был чайный набор и небольшой лимонный пирог. А вдруг у неё аллергия на цитрусы? Чёрт, а ведь правда это не такая уж редкость, нужно было подумать об этом раньше. Вулич запаниковал: точно, это ведь очевидно! У неё непременно аллергия, а он ей притащил чёртов пирог, теперь она наверняка подумает, что он хочет убить её. Парень поморщился — он так жесток. Когда он почти готов был выбросить пирог к чертям собачьим (в окно), дверь медленно приоткрылась. — Здравствуйте, — вежливо поздоровалась самая красивая девушка в мире. Вулич забыл кто он и зачем он тут, боясь вдохнуть лишний раз. — Вы, наверное, ошиблись? — Я... Нет-нет, я к Вам, — покраснел Вулич, припоминая, что ему советовал Грушницкий. Друг, кажется, никогда не испытывал трудностей с девушками, а значит, ему можно было доверять. Пораскинь он мозгами чуть дольше и раньше, вспомнил бы, что сложно иметь трудности с теми, кого нет, потому что отношений Грушка не завязывал, даже временных. Какие-то были у него свои заморочки, но Вулич в это старался не лезть, а сейчас, главное, сказать всё как надо, — Я Милан Вулич, и мои окна на кухне прямо напротив Ваших, но я хочу сказать, что... Что я влюбился в Вас ещё давно, до того, как случайно увидел вас в нагом виде в окне, а на кухне у меня всегда теперь закрыты жалюзи и зашторены окна, и вообще я стараюсь туда не заходить, чтобы не дай Бог не смутить образ ваш... И я, кхм, чай Вам принёс, — протараторил на одном дыхании Вулич бессвязное признание, протянув в доказательство чайный набор и злосчастный пирог. А вдруг у неё аллергия...       Вера, прекрасная, умная девушка, добрая и ласковая, ошеломлённо глядела на внезапного визитёра. Прошло мучительно долгое мгновение, прежде чем она разразилась смехом, переливчатым, приятным смехом. Вулич не знал радоваться ему или начать присматривать наиболее симпатичную верёвку, чтобы повеситься, но в груди резвым ручейком бежали отголоски чужого голоса. — Как мило, — Вера снисходительно смотрела на высоченного, по сравнению с ней, Вулича, одним взглядом заставив его почувствовать себя так, словно это он не доходит и до плеч собеседницы. — Чай, значит? Я не мастерица в заваривании и искусство чая мне пока не подвластно, поэтому придётся всё делать самому, — хмыкнула девушка. Веселье всё ещё играло в ярких глазах. — Я готов Вас научить! — воскликнул серб, указывая на свои подношения. О, он и не мечтал об этом! — Ух ты, лимонный пирог! Мой любимый, — ручки ловко забрали коробочку с пирогом, а носик втянул аромат свежей выпечки. Милая родинка на щеке стала ярче от лёгкого румянца — не смущение, нет, скорее предвкушение. — Ну, проходите, раз такое дело... — И что, совсем не подглядывали? - шутливо сощурив большие глаза, деланно-серьёзно спросила Вера. Горячий чай источал невероятный аромат, от которого внутри всё блаженно развязывалось в облегчении. Даже дышать легче было. — Совсем, — мотнул головой смущённо, но с честной правдой, Вулич, принюхиваясь к чаю сам, с ужасом понимая, что не чувствует ни вкуса, ни запаха, но он может поклясться, что девушка пользуется шампунем с запахом лаванды и бергамота. Он волнуется, но в обществе очаровательной соседки всё словно становится совсем неважным, серб как мотылёк тянется к её свету и теплу, а она сидит, красивая и неприступная, и не знает, как он дорожит каждым вдохом, боясь выпустить хоть нотку лёгкого шлейфа из лёгких. — Удивительно, — посмеивается Вера, качая головой, и вдруг думает, что это самый вкусный чай в её жизни.

***

      Ленский и Онегин взяли за привычку созваниваться: просто так или по видео, но друг друга слышать хотелось. Володя рассказывал об учёбе, жалуясь на домашку и возрастающее в геометрической прогрессии количество заданных презентаций и докладов, слушал в ответ скудные рассказы о работе и тонны восхищения местной архитектурой, они старались созваниваться как можно чаще, но разные часовые пояса не сильно помогали, зато помогал объём заданий, не позволявший Володе спать ночью, так что этот вопрос был почти решён — они говорили, когда у Володи была ночь и он готовился к очередному семинару, а такой же умотанный Онегин сидел на диване его квартиры в Париже, оставшейся ещё от ветви эмигрировавших Онегиных, и всё же не взирая на собственную усталость, Евгений сочувствовал парню.       Володя привычно сидел перед ноутбуком, в котором окно с созвоном и окно с конспектом соперничали за главенствующее место: Ленский устал, поэтому Онегин становился всё больше, пока наконец не стал во весь экран. Сил не было даже на жалобы, поэтому они по большей части просто смотрели друг на друга, и это было так спокойно и приятно, что не было и мысли нарушить этот миг. На следующий день Володе на электронную почту приходит файл с презентацией на тему библейских сюжетов в искусстве, которую он должен был подготовить к следующему семинару. — Ты с ума сошёл! — хихикал Володя, когда они созвонились в очередной раз. — Ты заказал презентацию?       Онегин похлопал глазами, а потом смущённо отвёл взгляд, едва покраснев: ему и в голову не пришло, что можно было заказать работу. — Нет... — неверяще прошептал Ленский, догадываясь, когда молчание затянулось, — не может быть... — Я как-то не подумал, — улыбается неловко Евгений, почесав задумчиво щёку. У него выходные, ну, точнее, те дни, когда решение за судом, а он пока сделал всё возможное, но Онегин не был бы собой, если бы не завершив все сборы документов, решил отдохнуть. Было сложно переключаться на отдых, когда уже настроился на работу, поэтому он проторчал полночи, делая презентацию для первокурсника, который звонит ему пожаловаться на преподавателей и какого-то Аркашу, который редко появляется дома (если бы Григорий не пояснил ему, что это за Аркаша и, главное, не сказал, что тот уже крепко и по уши в отношениях, то Онегин бы пешком пришёл за Володей, не желая сдаваться так рано). — но это было интересно...       Володя улыбнулся до ямочек на щеках: — Когда ты вернёшься, я просто расцелую тебя! — пообещал счастливый первокурсник, освобождённый от бессонной ночи. — Тогда я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы приехать как можно раньше, — мягко и смущённо улыбнулся блондин (платина довольно сверкала в приглушённом свете).

***

      Грушницкий, в общем-то, за две недели начал привыкать к постоянному присутствию Григория в своей жизни. К своему глухому, но бессильному раздражению — начал привыкать. Собственные доводы и напоминания о временности разбивались о титановую стену чужого напора. Печорин был везде, и не то, чтобы Грушка этому сопротивлялся, он просто не всегда знал, как реагировать, пока, наконец, не перестал париться, решив плыть по течению. — Опять пару по философии отменили, — хмыкнул парень, смахнув уведомление с вестью о лишних часах сна. Прогулки с Печориным до странного уютные, поэтому они не были редкостью. — Опять? — нахмурился мужчина, не припоминая, чтоб его просили заменить мадам Лиговскую после того раза. — У вас больше не было пары? — Да, второй раз что-то у них не получается. Наверное, накладки в расписании, — пожал тот плечом, задумчиво притихнув, — надо будет подготовиться самостоятельно, спрашивать будут без учёта их косяков.       Идея пришла мгновенно, и Григорий внутренне возликовал, погасив негодование от неорганизованности преподавателей. — Я могу тебе помочь, у меня остались материалы, могу проводить тебе лекции пока не наладится расписание, — напускное спокойствие разбивается о надежду в глазах.       Грушницкий смеряет мужчину нечитаемым взглядом. На губы просится усмешка, но он сдерживает её. Риторические вопросы давно его не интересуют, минуты слабости далеко позади, это подтверждают сошедшие царапины на скуле. — Нет. Не хочу тебя напрягать ещё больше, — он вежливый парень. — Ты один из немногих, кто не напрягает меня, никак. — Печорин явно не намерен сдавать позиции. — А кто ещё? — вскидывает бровь Грушка, чуть улыбнувшись. Надо же... — Онегин, — ожидаемо кидает Печорин, — и ты. Так что не переживай об этом.       Не то чтобы Грушницкий прям переживал — так, вежливо поинтересовался. — Тогда ладно, тебя интересно слушать, — неосознанно бормочет парень, сдувая лезшие в глаза завитки. Абсолютный хаос, совершенно не похожий на ангельские локоны Ленского. Ну, так и он не такой ангел, а? Зато вежливый. — бля, — откидывает рукой настырную кудрявую прядь. Ве-жли-вый.       Печорин замирает на миг, а потом чуть улыбается, от разлившегося внутри тепла, радуясь, что когда-то решил остановиться и попросить прощения у испачканного его колёсами парня. И убирает кудри сам, мягко касаясь упругих завитков.             К лекциям по философии было решено приступить на следующий день, и Грушка вдруг поймал себя на мысли, что ждёт их с нетерпением. Только этого не хватало...