Уроки философии

      К моменту дня икс — началу соревнований, жизнь Грушницкого наконец-то приобрела тот самый стабильный, надежный поворот, где его сердце было спокойно и уверенно в завтрашнем дне. Его окружают дорогие для него люди, у него прекрасная мама, которая снова начала ему звонить и даже отец извинился за свои ошибки прошлого, на что юноша, конечно, не согласился, сказав, что единственной ошибкой в их семье был сам отец. Старший Грушницкий намек понял, коротко хохотнул, попрощался и, напоследок бросив, что лучше бы в детстве отдал сына на балет, передал трубку матери. Словом, Грушницкий был доволен. И чертовски, блядски сильно измотан от тревоги. Потому что ему снова хочется быть самым лучшим, и, наверное, это самое частое, самое обыкновенное и такое нативное желание человека, но когда продолжительное время живешь по принципу «я обязан только себе и мнение других людей меня не ебет не имеет значения», то появляются определенные сложности. Такие, как тревога, да. В одну из долгих ночей, которая все никак не хотела смениться хотя бы на намек рассвета, Печорин не выдержал возни парня под боком. Сложно не заметить, как человек практически подлетает над постелью, едва не упав с кровати. — Если мне стоило присмотреть тебе кроватку с бортиками, ты мог бы сказать сразу, — деланно-лениво тянет Григорий, тем не менее находя руку парня под одеялом, медленно переплетая с ним пальцы. — Невоспитанное, блять, хамло, людям что уже падать запрещено?…— ворчит приглушенно Грушницкий, до сих пор не уверенный спит он или нет. А может, он вообще умер и теперь находится в этом переходном состоянии, когда душа решает: хочет она вернуться в жизнь или уже достаточно заебалась, чтоб поплыть в небеса к прародне? Вот сейчас Грушницкий повернется, посмотрит вниз, а там будет его тело в луже крови от неудачного столкновения затылка и угла тумбочки… —…Ты меня слышишь? Детка, ты чего? — голос Печорина требовательно отрезвляет, но ночь по природе своей сглаживает все углы и редуцирует любое влияние, кроме ее, самой ночи. Но Печорин, конечно, невежлив даже по отношению к ней. Грушницкий устало хмыкает: — Ну просто запутался в одеяле!… — Только в одеяле? — проницательно роняет Григорий. Потому что если надавить, пацан закроется ещё больше и будет не хуже партизана на допросе, но если намекнуть, дать понять, что его готовы выслушать — то, конечно, запутавшийся большой ребенок готов выложить чистосердечное признание. — А в чем ещё? — вопросом на вопрос перекидывает Грушницкий, потому что, ну, он даже в их диалоге запутался. Тело безумно устало и требует сна, юноша чувствует как его колотит от изнурения, но в его голове настоящий ад из вороха мыслей и искаженных, дополненных воспоминаний. — Возможно, в своей жизни? Дай угадаю, всё идет так привычно и знакомо, что возвращает тебя в момент твоего спортивного пика, и сейчас ты не знаешь сможешь ли ты показать лучший результат или допустишь ещё одну ошибку, которая вновь лишит тебя всего этого? — мужчина чувствует как на него уставились ошалевшими глазами, но бога ради, если он на что-то и готов в бог весть какой час ночи, так это на попиздеть или потрахаться. Пока в штаны к нему никто не лезет (к сожалению), так что в ход идет язык (но всё равно не так, к сожалению). Грушницкий хрипло тянет, как никогда четко осознавая, что он не спит: — Угадал, — а потом задумывается на мгновение и продолжает, — Мне не хочется терять то, что я имею сейчас. Невысказанными повисают обоим известные слова. Я не хочу потерять тебя. Печорин притягивает юношу к себе и тот на удивление покорно льнет к мужчине самостоятельно, обнимая его и устраивая голову на крепкой груди. Мягкие поглаживания по голове, пальцы, играющиеся с податливыми локонами, убаюкивают. — С чего ты взял, что ты что-то потеряешь? — спрашивает Григорий, когда Грушницкий уже готов провести остаток ночи вот так, лелеемый и ласкаемый этими красивыми руками. — Потому что это уже было однажды и потому что даже всё осознавая я не исключаю, что такая возможность есть. Само её существование — уже потеря какой-то части эйфории от налаженной жизни. — Ты судишь исходя из собственного опыта и это похвально. Потому что ты не забыл и не забил, ты извлек урок и чувствуешь ответственность, но не своди ее к чему-то неизбежному. Есть возможность, что ты не допустишь больше ошибок, потому что ты уже подкован во всех сферах нанесения вреда здоровью человека, — парень негромко смеется, слушая Григория, и этот звук для мужчины лучшее поощрение, — Есть возможность, что ты войдешь в историю победителей, твои друзья и семья, которые любят тебя и гордятся тобой, разумеется будут рядом и ты наконец-то сможешь принять, что тебе не нужно ждать подвоха от всех и каждого. Само ее существование, этой возможности — разве не достаточно, чтоб дойти до конца, получая удовольствие от жизни? Всё зависит от того, на чем сосредоточишься ты. Грушницкий расслабленно улыбается, и только глаза блестят в ночи. «Разумеется, на тебе. Как будто вообще возможно сосредоточиться на чем-то ещё, когда ты рядом. И как я только мог забыть об этом…» — думает парень и тянется за неторопливым, благодарным поцелуем. Эта ночь обрывается, когда глубокий, долгожданный сон наконец поглощает сознание юноши, заставляя того размеренно задышать, а черты лица расслабиться. Печорин оставляет ласковый поцелуй на лбу парня, отводит кудри от лица и обнимает своего бойца покрепче. Даже самым сильным нужна любовь.

***

      — Володь, — тон Онегина был непривычно серьёзным, когда он посмотрел на парня своими всезнающими глазами. Два мудрых, глубоких океана, сквозь его воды прошли тысячелетия, а он не устает смотреть на всё новые жизни, протекающие на поверхности его вод... Ленский встрепенулся, вскинув ясный взгляд.       Ничего не предвещало серьёзный разговор: юный поэт как обычно остался на фильм у Евгения, прочитал ему добрую половину своих творений по памяти, насытился искренним восхищением, пообнимался вдоволь, потакая своей тактильности и вот теперь, когда они наконец-то включили фильм, усевшись с мороженым на этот раз на диван, Онегин вдруг решил... А что он решил? — Не знаю достаточно ли долго мы встречаемся для этого, но всё же... Переезжай ко мне? — блондин (платина, которая, Володя знает, абсолютно блядски блестит после душа) наконец произнес, затаив дыхание. — Мы встречаемся? — ляпает Ленский, потому что, ну, они встречаются? Правда? Онегин вздыхает: — Ты опять? Возможно, Володя до сих пор не может до конца поверить, что с ним действительно хотят быть вместе достаточно долго, чтобы обозначить всё происходящее отношениями. Возможно, он боится, что в какой-то момент ему скажут «классно потусили, но давай разойдемся», как бывало множество раз до этого и вот поэтому Володя, конечно же, так искренне ценит Рафу — парнишка же один из немногих, кто не сбежал! Как будто Ленский и без этого не знает, что у него странный характер и даже в странном характере у него имеются отдельные странности, он гиперактивный, инфантильный, с дефицитом внимания и… Да, Володя периодически уточняет у Онегина действительно ли они встречаются? — Да, солнце моё, мы действительно встречаемся, — любовно улыбается Евгений, заправляя поэту за ухо шоколадный локон. — Классно, — довольно тянет Ленский, на что Онегин в шутку закатывает глаза, но всё также остается напряжен в ожидании ответа: — Я, конечно, согласен, но лучше бы это сделать уже после этих ваших боев. Не хочу отвлекать или как-то тревожить Рафу, нарушая его стабильность. Для него это всегда было особенно важно. — Разумеется, я всё понимаю, — облегчение разливается в душе, отчетливо слышится в голосе, но мужчину это не волнует, — Важно твоё согласие, то, что ты готов. Ленский улыбается, когда тянется поцеловать этого невозможного блондина (платина), и шепчет у самых губ: — Я не только к переезду готов. Володе доставляет наслаждение этот трепет желания, заставляющий волноваться океаны в глазах Онегина. А ещё сбивчивый шепот, нежные руки, заботливые, ласковые поцелуи и неумолимые бедра, вышибающие дух из молочного тела юного поэта. И, разумеется, он напишет об этом кучу стихотворений, вознесет до небес метафорами, но сейчас — сейчас он забывает все слова.

***

Он победил.       Судья растаскивает их по разным сторонам, Грушницкий не может зацепиться взглядом за одну точку, потому что всё двоится в его глазах, а густая кровь, свернувшаяся на ресницах не позволяет свободно моргать левым глазом. Кажется, натекло с рассеченной брови. Или со лба? Честно, Грушка и понятия не имеет в этот момент.       Ощущения настолько сильные, что кажется будто их нет вовсе - в одно мгновение по коже ползут мурашки от холодного воздуха, ему в нос ударяет запах медикаментов, но боль, почему-то, запаздывает, и Грушницкий просто рад, что может прочувствовать вкус победы в этой эйфории. Его обнимают и осторожно ощупывают рёбра на предмет повреждений - Грушницкому щекотно и невольно тихий смешок слетает с его губ, становясь всё громче и облегчённей от простой истины: он, чёрт возьми, победил! По глазам бьёт яркий свет, когда парень вдруг осознает, что его усадили и теперь проводят скорый осмотр, чтоб знать откинется он прямо сейчас или чуть попозже. Грушницкий чувствует себя замечательно, ему промыли глаза, Печорин смотрит с гордостью и так и искрится радостью, а Казбич с довольной улыбкой показывает ему два больших пальца вверх и кудрявый снова широко улыбается, показывая перемазанный кровью рот, но кого это нахрен волнует? Он тут выиграл вообще-то!       Когда громкие аплодисменты прерываются строгим окриком преподавателя, Грушницкий просыпается. И глаза на мгновение влажнеют от того, как одновременно прекрасен и ужасен был этот сон.

***

      Вместе со стремительным приближением дня соревнований весь круг друзей настигает и будоражащее ощущение ожидания вперемешку с лёгкой тревогой, которая маячит где-то на периферии — не явная, она всё равно не дает забыть о себе. Грушницкий тренируется как заведённый, не зная усталости и не щадя своих сил, беспрекословно подчиняется всем указаниям Печорина и тренеров, которые следят за его состоянием. Он даже не пропускает осмотры спортивного врача! Но неумолимым остаётся не только упорство бойца, но и время, которое, казалось, ускорило свой бег в рекордные показатели, пока, наконец, не настал конец месяца с запланированной датой боя. Печорин не отходил от парня ни на шаг, следил за организаторами и постоянно о чем-то переговаривался с Казбичем, и в целом казался таким деятельным, что Грушницкому, с четким наказом быть «в боевом настрое и не париться особо» казалось, что он тут гость. Так, пришел вечерком посмотреть на всякое… Григорий сам помогает ему бинтовать руки, проверяет капу, тщательно осматривает его воду и медикаменты первой помощи при спортивных травмах. (Грушницкий даже увидел, как мужчина брызнул себе на руку охлаждающий спрей от травм, чтоб проверить точно ли с ним всё чисто, и вдруг почувствовал неимоверную сосредоточенность. Но Печорин со своей дотошностью всё равно казался психом.)       Казбич выделил ему огромное помещение для подготовки перед боем и Грушницкий поначалу тихо присвистнул: когда он был в сборной, им на целую команду выделялось куда меньше места, чем теперь предоставили ему одному. Дело было не только в Григории и отношениях, которые их связывали, но и сам парнишка явно понравился Казбичу своим усердием и ответственностью. Ни разу во время тренировок тренер не услышал от него жалоб или нытья! За двадцать минут до начала боя к Грушницкому зашла вся компания друзей пожелать удачи во главе с Володей. — Ты полный псих, — флегматично начал Базаров, нагло ухмыльнувшись, — Мне искренне жаль того, кто окажется с тобой в одной клетке. — Евгений! — шикнул на него Аркадий, виновато глянув на друга, — Ты знаешь, что он хотел сказать, дорогой. Мы верим в тебя, лёгкого боя, дружище, — парень крепко обнял Грушницкого, который негромко поблагодарил его, слегка взъерошив волосы на макушке. Кирсанов всегда умел поднять настроение одним своим видом. Неудивительно, что даже такой черствяк как Базаров влюбился в него по уши. Онегин тоже подбадривающе похлопал Грушку по плечу, и, прежде чем отойти к Печорину, стоявшему чуть поодаль с Казбичем и двумя другими знакомыми, напоследок кинул ему с улыбкой: — Покажи нам красивый бой, парень. Ленский казался невероятно спокойным и безмятежно улыбался. Грушницкий впервые испытал сильнейшее волнение только от взгляда на него — неужели истерика? Печорин внимательно следил взглядом за сменой эмоций на лицах двух друзей. Но всё оказалось ровно наоборот — Володя буквально излучал собой уверенность. — Ты всегда держишь свои обещания, — громко произнес юноша, и все непроизвольно начали прислушиваться, глядя на забавного парнишку, — Ты, братец, однажды пообещал мне, что с тобой всегда всё будет хорошо. «Со мной ничего не случится, со мной никогда ничего не случается, это же я. Я всегда умудряюсь выйти победителем» — так ты говорил мне. Сдержи своё слово, которое ты когда-то дал мне и большего мне от тебя не нужно. Я не сомневаюсь в твоей победе. Иди и порви эту сучку на ринге, — довольно усмехнулся Володя, радостно щуря свои едва ли не искрящиеся от предвкушения глаза. Как он мог забыть об этом обещании! Нет, теперь он больше не волнуется, теперь в нем только пышет ярый настрой болельщика. Под конец своей напутственной тирады-угрозы Ленский расстегнул легкую олимпийку, чтоб явить свету футболку с портретом Грушницкого. Мгновения, ушедшие у Грушки на осмысление всего перформанса, казалось, застряли в пустоте времени, прежде чем мир вокруг него не вспыхнул шумом и громким смехом. — Ай да пацан! — Вот это настрой! Молодец, малец! — Можно мне такую же?       Грушницкий широко улыбнулся и притянул своего брата от другой матери в крепкие объятия. Легкий аромат волос Ленского, его довольное лицо, яркая улыбка и эта абсолютно ужасная футболка на нем сделали всё таким невозможно простым — у него и в самом деле есть обещание, которое ему предстоит сдержать. Во что бы то ни стало.

***

      Володя тихо вздохнул, когда всех попросили выйти, чтобы напоследок быстро обсудить тактику боя и едва дверь за ними закрылась, как он тут же почувствовал, что вся его бравада стремительно сдувается. — Мы пойдём займём места, точно уверен, что не хочешь с нами? Вулич и Вера уже ждут нас в зале, — с заботой произнес Кирсанов, глядя на друга. Ленский слабо улыбнулся: — Да-да, конечно!… Я всё равно сейчас подойду, просто хочу успеть забежать в уборную перед началом, — негромко закончил парень, смущенно улыбнувшись. — Тогда ждём тебя в зале! Володя кивнул, коротко хмыкнув.       Правда в том, что он всё ещё терпеть не мог эти чёртовы соревнования и всякие подобные мероприятия. Ненавистна была даже мысль о том, что скоро на друге окажутся новые ссадины и гематомы, но если Ленский и может сделать что-то, что поможет Грушницкому почувствовать себя увереннее, так это показать ему насколько в него верят. Даже сквозь волнение и тревогу Володя знал — его Рафа просто так никому не дастся. Чтобы одолеть этого парня придётся сильно попотеть. И всё же что-то не давало ему покоя, мешало дышать и мыслить связно. Внезапно за спиной тихо хлопнула дверь, а плечи парня накрыли теплые руки. Вмиг напрягшаяся спина поэта медленно расслабилась, едва он услышал знакомый парфюм своего мужчины. — Ты молодец, Володенька, — Онегин легко поцеловал парня в щёку, — Пошли умоемся и приведем тебя в порядок. Между прочим, именно благодаря тебе Грушницкий сейчас в прекрасном настроении! Ленский искренне улыбнулся и послушно пошёл вслед за блондином (это платина!).

***

      «Сучка на ринге» — невероятно точное описание для этого вертлявого гада. Ещё во время церемонии открытия и начала боя противник, которым оказался — ну, кто бы мог подумать! — младший брат милейшей Бэлы, тот самый шустрый Азамат, начал кривляться и слать всяческие жесты, обещающие Грушницкому скорый проигрыш. Тот явно был любимцем публики, которая живо реагировала на каждый выпад этого недоразумения. Но несмотря на весь его мнимый пофигизм и баловство, Грушницкий прекрасно видел как тот сосредоточен. Острый взгляд маленьких глаз цепко следил за каждым действием противника. Теперь Грушницкий прекрасно понимал почему его так гоняли на скорость и манёвренность. Как только ударил гонг, объявляя начало первого раунда, зал моментально притих, жадно поглощая глазами фигуры на ринге. Шла «притирка» бойцов, которые присматривались друг к другу перед первым ударом, обходя по кругу и делая ложные выпады, чтобы выяснить скорость реакции соперника. Зрелище удручающее: оба были заведены до предела и молниеносны. Только сконцентрированность Грушницкого не позволила ему упустить первый серьезный выпад, от которого он увернулся и тут же вернул быстрый удар в корпус. Шустрый братец Бэлы на то и прослыл таким, потому как сумел отскочить и снизить эффективность удара, но задеть его Грушницкий всё же сумел и это очень не понравилось Азамату. Грушницкий смело взглянул тому в глаза и ухмыльнулся — он тут тоже не пальцем деланный. Незамедлительная реакция не заставила себя ждать и парень был к ней готов. Череда быстрых выпадов и ударов, большинство из которых удалось успешно блокировать, постепенно переросла в защиту, когда Грушницкий начал смелее атаковать. Резкий лоу-кик пришелся выскочке в левую ногу, за которым сразу последовал удар коленом, выбивший на несколько мгновений противника из колеи. С не удовольствием Рафа отметил насколько быстро тот оправился. Не успели они вновь поравняться, как раздался новый сигнал гонга, обозначивший конец первого раунда. Братец Бэлы усмехнулся, крикнув в спину удаляющегося к своему углу противника: — Повезло тебе! Грушницкий закатил глаза.

***

— Если ты не хочешь туда идти, мы не пойдем, — говорит Онегин, обнимая Ленского за талию. Пришлось затащить парня в комнату отдыха, чтобы привести того в чувство и всё это грозилось пропуском боя. — Но как? Разве мы можем? Разве я могу? — Почему нет? Думаешь он хотел бы, чтобы ты смотрел, зная, как ты не любишь бои? К тому же, мне кажется ты уже достаточно побыл его преданным фанатом, пора бы и уступить место другим, — хмыкает мужчина, наматывая шелковый локон на палец. — Кому? Может, тебе? — выгнул бровь Володя, коротко хихикнув. — Тогда тебе тоже нужная такая футболка! Видя как исказилось лицо Онегина при взгляде на футболку, Ленский рассмеялся ещё больше. Покачав головой на это ребячество, мужчина тянется за поцелуем и получает пламенный ответ своего любвеобильного парня. — Если мы не пойдём на матч, — оторвавшись от губ блондина (платина), начинает Володя, — Тогда чем мы займёмся? Онегин ухмыляется и тянет футболку поэта вверх: — Для начала снимем с тебя это!

***

— О боже, — выдыхает Вера и серб уже переживает, что зря он пригласил свою даму на бой. Всё таки не привыкла она к такому… — Да? Тебе не нравится? — спрашивает взволнованно Вулич, беря девушку за руку. — Конечно мне не нравится! — возмущается Вера, а у серба сердце в пятки ухнуло, — Что за выскочка! Ух, надеюсь наш Рафа ему как следует накостыляет! — и для верности даже пригрозила «выскочке» кулачком. Вулич широко улыбается и понимает, что только что влюбился в свою девушку второй раз. Или третий. Или... — А то! Сейчас увидишь как он его!

***

— Че за конченный? — раздраженно спросил Грушницкий у Печорина, который вместе с медиком и Казбичем осматривал парня и прикладывал полотенце к лицу парня. Повезло? Кому это повезло? Это как раз на нем ни одной царапины! — Прости, парень, — вздохнул Казбич, поморщившись и ответив вместо Григория, — в семье не без урода. — Тогда почему ты тренируешь меня, а не его? Раз уж семейные дела... — резонно спросил парень, отпив немного воды. — Потому что мне он тоже не нравится, — пожал плечами мужчина и подмигнул парню. Печорин коротко пихнул того в бок. — Не зарывайся тут, — сказал строго, и обратился к парню: — Ты видишь какой он быстрый, внимательно следи за каждым его шагом, не дай себя обмануть, он любит фальшивые выпады, ждёт, когда ты перестанешь реагировать на них, чтобы ударить по-настоящему. — По силе он явно уступает тебе, — продолжил вмиг посерьезневший Казбич, — У вас одна весовая категория, схожая физика, но он не приземист, его удары не тянут на серьезный урон, он берет своих соперников измором. Не давай ему много вертеться и не попадайся под его удушающий. Тут уж он в лепешку расшибется, но не выпустит, гадюка такой! — Давай, не спускай с него глаз, мы всё обсудили, ты знаешь что с ним делать, — напомнил ему Печорин, и все покинули ринг с новым ударом гонга, оставив двух соперников наедине. Тут он был прав. Грушницкий точно знал, что ему делать.

***

      Володя тихо вскрикивал от глубоких, стремительных толчков, подаваясь навстречу каждому движению и цепляясь за спину и широкие плечи Онегина. Капля пота стекала по виску, смешавшись со слезой удовольствия, чтобы запутаться во взмокших кудрях поэта. Евгений жадно целует податливые губы, ласкает юркий язычок и крепко держит бёдра парня, продолжая вбиваться в жаркое нутро. Всё произошло так быстро, но так правильно, что они потеряли счет времени, когда оказались под толщиной захлестнувших чувств. Им слышны восторженные крики толпы, и уже неясно что там происходит. В какой-то момент Ленский изгибается и поднимает ногу выше, потому что она немного затекла прижатая между диваном и блондином, и вдруг громко стонет от того, как идеально член внутри проехался по простате. — Чёрт возьми, — запыхавшись, быстро проговаривает Володя, — Только попробуй остановиться! — И не подумаю, мой господин, — улыбается Онегин прежде, чем начнет вбиваться в горячее тело под ним ободряемый задушенными стонами и восторженными вскриками. Как предусмотрительно спортсмены хранят везде вазелин.

***

      С каждым разом бой напоминал охоту хищника на свою добычу, Азамат метался с места на место, пытаясь запутать противника, и заметно начал нервничать, когда понял, что ему это не удается. Грушницкий обрушивал удар за ударом, брал соперника в захват и позволял вывернуться просто чтобы бой продолжался. Потому что ему нравилось. Потому что, возможно, он немного скучал за законной возможностью нанесения вреда здоровью человека, особенно, когда человек был таким говнюком. Парнишка явно поумерил пыл, когда понял, что начал выдыхаться и пришлось беречь энергию, но отчаяния ему было не занимать, учитывая с каким упорством тот продолжал подниматься и выворачиваться из захватов. Это было похоже на игру кота с мышью: то поймает и прижмет юркого мышонка лапой, то отпустит, чтобы снова поймать. К третьему раунду брат Бэлы понял в каком тупике он оказался, но всё равно не намерен был сдаваться. У Грушницкого шла кровь из носа, потому что соперник был любителем быстрых джебов, темные глаза сверкали шальным блеском, а в теле казалось не было ни грамма усталости. Противник выглядел куда как хуже, изможденный постоянными тейкдаунами, в то время как ему было намного комфортнее находиться на своих двух. Настает момент, когда Грушницкий понимает, что его соперник отчаялся. А значит, начнет бороться по-настоящему. Череда размашистых ударов сыпется отовсюду, но Грушницкий блокирует большинство и выжидает подходящего момента, потому что, кажется, все убеждены что он не успевает и по неосторожности позволяет противнику зайти со спины. Чего никто не ожидал — и сам противник в том числе — сильнейшего заднего удара, в котором ребро стопы врезается прямиком в печень. Бэк-кик, его коронный. В глазах Азамата читается удивление, лицо краснеет по мере того как он пытается сделать вдох, но по инерции будто хочет продолжить двигаться и с ужасом осознает, что не может. Потому что внезапно понимает, что смотрит на Грушницкого снизу вверх, а на ринге уже появляется рефери и медики. Зал восторженно орет криками болельщиков, которые только в начале поощрительно гудели на кривляния Азамата, но теперь они скандируют другое имя. Имя победителя.

***

       Печорин подозрительно осмотрел Онегина и Ленского, вид которых явно не говорил о том, что они так извозились пока болели на своих удобных местах. — Вы двое, — Григорий окликнул парочку, которая подоспела буквально в последний момент и успела увидеть финальный удар Грушницкого. — Где вас носило? Онегин только было открыл рот, но Печорин недоверчиво приподнял брови, нахмурился, и жестом попросил замолчать: — Знаешь, не моё дело, но ему ни слова, — кивнул он на довольного победителя на ринге, и поспешил к нему. Грушницкий как раз пожал руку Азамату и что-то говорил, явно благодаря того за бой.  — Ну вот, ничего страшного, мы успели к самому празднику! — радостно улыбнулся Евгений. — У меня в заднице липко, вот что страшно, — хмыкнул Володя для виду, но улыбка до ушей выдавала его с головой. — Пошли, поздравим! — мужчина потянул Ленского в самую гущу взбудораженной толпы, где они каким-то чудом сумели воссоединиться с остальной компанией, вызвав парочку понимающих взглядов. Ох уж эта любовь!

***

             Уже в кабинете Казбича, вдали от шума огромной арены, Грушницкого усадили в мягкое кресло и дали в руки чай. На столе перед ним лежал лист с его контрактом.  — Это твоё решение, малец. Ты отлично себя показал, я хочу, чтобы ты и дальше дрался, но уже вместе с нами, - сказал Казбич, а тренеры за его спиной одобрительно закивали. Тренеры, в числе которых не было Григория, потому что он - исключение, тот, кто успевает всё и везде, но при этом нигде не задерживается надолго. Этот скользкий тип... - Оплата будет щедрой, не обидим, брат, наша команда не бедствует, - уверенно продолжил мужчина, поглаживая свою бороду.   Грушницкий только было потянулся к контракту, как его опередила чья-то невежливая рука.  - Если ты думаешь соглашаться, то всё здесь надо переписывать к чертям собачьим, - цыкнул недовольно Григорий, - Эй, брат, ты вообще помнишь, что он студент? - обратился он к Казбичу.  - Любые условия, солдат, только отдай нам его, - развёл руками хозяин.  - А вот об этом даже не мечтай, - ухмыльнулся Печорин, но внезапно разговор прервал сам виновник торжества:  - У меня есть всего одно условие. Без него ничего не получится. - хмыкнул Грушницкий, откинувшись на спинку кресла.        Казбич вздохнул, подав знак товарищам за его спиной записывать. 

***

- Знаешь, не обязательно было включать меня в тренерский состав, я и так там тусуюсь на постоянке, - произнёс Печорин, выруливая с парковки.  Едва они сели в машину, как разговор зашел о новом контракте Грушницкого. А именно обо всех его условиях и новых положениях. У самого бойца на самом деле оказалось только одно условие: Григорий Печорин должен возглавить состав его тренерской команды, так что всё, что будет происходить с парнем должен сначала одобрить Григорий. Разумеется, он занимался этим и раньше, но теперь у него есть трудовой договор, который Печорин с Казбичем в итоге составляли под диктовку Онегина на созвоне через видеосвязь, пока Грушницкий пил чай и пребывал в эйфории от победы. Желанная, долгожданная и такая вкусная! — Именно поэтому мне и показалось, что ты не будешь против, — довольно улыбнулся Грушницкий, запустив пятерню в свои бешеные кудри, — Потому что я не хочу видеть кого-то другого на этом месте кроме тебя. — Ты ведь не только о контракте? — Печорин бросил на юношу острый взгляд в ожидании ответа. — Думай сам, — ухмыльнулся Грушницкий, но в ту же секунду вскрикнул от неожиданного щипка за бедро. — Ты что творишь?! — Думаешь один раз победил и можно говорить с тренером как тебе вздумается? — с напускным спокойствием усмехнулся Григорий. — По контракту ты больше тянешь на менеджера, — фыркнул парень, потирая обиженное место, на что мужчина с улыбкой щелкнул его по носу. Надо же, ну и где теперь вся скорость Грушницкого?! — По контракту я больше тяну на твою няньку, но, знаешь, вариант с папочкой всё ещё актуален… — Ты неисправим!

***

      Аркадий Кирсанов может показаться не самым лучшим другом: его часто нет рядом, он кажется не особо эмоциональным и в целом выглядит отстраненным. Но момент, в котором рефери поднял руку Грушницкого обозначив тем самым победителя — этот момент заставил его плакать. Аркаша плакал даже когда друг уже сам обнимал его и пытался успокоить, счастливый, уставший, но всё такой же отзывчивый, если судить каким обеспокоенным взглядом тот на него смотрел. Кирсанов обнимал его, бессвязно поздравлял и всё время глядел на него сверкающими глазами, полными гордости. — Я сейчас начну думать, что ты и не предполагал, что я могу победить, — отчаявшись успокоить друга, хохотнул Грушницкий. Базаров усмехнулся, покачав головой, и заставил Аркадия отлипнуть от бойца. — Вовсе нет, — шмыгнул носом Кирсанов, утирая глаза рукавом кофты медика, которого это совершенно не смутило, — Я просто очень расчувствовался… Очень ждал этого дня, если честно, — немного смущенно улыбнулся парень, опустив взгляд. — Правда?… — обомлел Грушницкий, и сам почувствовал как жжет что-то в глазах. — Ты был так занят подготовкой, чтобы заметить что-то помимо тренировок, — заговорил Базаров, взмахнув своей шевелюрой Доктора Секси, — Но мы все ждали этого момента, мы ждали твою победу. Особенно он, — кивнул мужчина на Аркашу, на что тот ухмыльнулся. — А кто мне все уши прожужжал про первую помощь при ранениях, полученных в драке? Давай, признайся, что у тебя до сих пор полные карманы пластырей, обработки и спреев от ссадин, — хихикнул добрейший Аркадий Кирсанов. Рафа вскинул брови (понабрался привычек у Григория), глянув на Евгения. Евгений смутился: — Я же медик!… — Я вам не мешаю? — кашлянул Грушницкий, гаденько ухмыляясь, — Так и знал, что ты обо мне заботишься! — фыркнул он, махнув рукой в сторону Базарова. Сокрушенно качая головой, Доктор Секси уволок за собой Кирсанова, радостно помахавшему на прощание победителю. — Енька, ну пусти же! — засопел Аркадий, но попыток высвободиться так и не принял. Просто словесно обозначил своё негодование. Чтоб Евгений имел ввиду. Так, для справки. — Не-а, — отмахнулся мужчина, — вот дойдем домой и покажу тебе, что у меня ещё в кармане есть, — усмехнулся Базаров, оглянувшись на раскрасневшегося от спешки парня. Кирсанов влюбленно улыбнулся: — Жду не дождусь!

***

      Тишина квартиры казалась чем-то диким после шумного вечера. Из света — только фонари за окнами, никаких больше ярких лучей софитов и прожекторов. Грушницкий выдыхает сизый дым, стоя на балконе, метко стряхивает с сигареты пепел. Глаза скользят по фигуре перед ним: ночь отбрасывает на мужчину тени, делает разворот плеч ещё более могучим, ровная спина кажется непоколебимой скалой, одна рука в кармане, вторая также щелчком стряхивает пепел. Этот засранец даже курит как в кино, слишком уж красиво смотрится. — Я люблю тебя, — произносит Грушницкий, глядя прямо в светлый затылок мужчины. Окурок отправляется в пепельницу. Печорин молчит, но кудрявый точно знает, что тот его услышал, поэтому подходит к нему ближе, вплотную, обнимает крепко, позволяя рукам скользить по крепкой груди. Григорий поворачивает голову к парню, прислушиваясь, когда тот повторяет: — Люблю, Григорий. Как никогда никого не любил и не знал, что умею. Грушницкий прикрывает глаза, трется щекой о лопатки мужчины, вдыхает этот запах, ставший его домом, и упускает момент когда Григорий разворачивается к нему лицом. — Посмотри на меня, — говорит он, пальцы приподнимают лицо юноши за подбородок. Для Печорина взмах этих ресниц перед обнаженным взглядом навсегда останется любимым воспоминанием. Мужчина мягко улыбается: — Ты услышишь от меня эту сладкую чушь только один раз, сейчас; но постарайся запомнить это на всю жизнь. Мне хватило одного взгляда на тебя, чтобы я понял, что хочу видеть тебя рядом с собой каждый день, один взгляд — и ты убил меня этими глазами, — он мягко постучал пальцем по виску парня, погладил щёку, — Будет нечестно просто сказать, что я тоже люблю тебя. Ты не представляешь насколько я на самом деле принадлежу тебе, — заканчивает Григорий, коротко качнув головой. Грушницкий выдыхает, смотря точно в глаза мужчине: — А если и я… Я тоже хочу принадлежать тебе, Григорий. — Ты не понимаешь о чём просишь сейчас, — качает головой Печорин, собираясь отстраниться, но Грушка накрывает его руки своими. — Всё я прекрасно понимаю, это ты у меня тормоз, — смело заглядывает в глаза, уперто приподнимает подбородок и с трудом не позволяет улыбке растянуть губы, потому что видит, как это действует на мужчину, которого давно не волнуют его колкости. Как он действует на Григория. И прежде чем тот что-то скажет, Грушницкий прерывает его поцелуем.       Печорин чувствует себя оголодавшим зверем, когда с жадностью целует податливые губы. Эта внезапная покорность вечно дичившегося его Грушницкого вдруг заставляет все тревоги в его душе улечься на самое дно. Несмотря на весь свой уверенный вид, Григорий порой слышал тревожный звоночек в голове, твердящий, что Грушницкий его просто терпит, и порой пытался представить что же с ним будет, если парнишка оставит его. Дальше его мысли никогда не заходили — такое даже в самой отдаленной перспективе вообразить не получалось. И не особо хотелось. Печорин углубляет поцелуй, чувствует, что сам тонет и с удовольствием ныряет в океан чувств, настолько всё в нём обострено.       Грушницкий податливо запрокидывает голову, подчиняясь руке в кудрях, будто бы ставших мягче, скользит ладонями по спине мужчины и запускает руки под его поло, впиваясь пальцами в бока. Было сложно вспомнить, что до этого момента существовала какая-то другая жизнь — а ведь это даже не первый их поцелуй. Грушка мягко улыбается: теперь он честен с Григорием и с самим собой, он спокоен и свободен от миллионов «если», потому что главное признание он уже получил.

***

      Возможно, Грушницкий все же не знал о чём просил Григория, потому как явно не ожидал, что его будут так тщательно растягивать, ткнув лицом в подушку. Не получалось даже понять что конкретно бесит его больше: три пальца в нём, задевающие одну и ту же точку так, что он течёт настолько обильно и кажется будто ему нечем будет кончать; или может то, что Григорий без труда удерживает его руки одной своей лапой, хотя, на секундочку, Грушницкий пару часов назад выиграл целый бой; но скорее всего причина в том, что ему, Грушницкому, это слишком сильно нравится. Член продолжает сочиться смазкой, внутри необычайно влажно, мягкие стенки податливо тянутся, следуя движениям умелых пальцев. Бёдра дрожат от переизбытка ощущений — кажется будто парень может кончить в любой момент, но не выходит, слишком непривычно, а алая головка продолжает исторгать полупрозрачные капли. — Неужели этого не хватает? — зажмурившись, практически выстанывает Грушка. Печорин молча улыбается и двигает пальцами резче, получая в ответ задушенный вскрик, — Хотя бы отпусти мои руки, — отчаянно произносит боец, красавец, победитель и просто звезда. Если бы только всё это имело значение здесь, в темноте спальни, наедине с их страстью и желанием. — Обещаешь быть послушным? — хмыкает Григорий, приподняв одну бровь. Грушницкий не видит этого, но, видит бог, он чувствует это. Насколько он привык к мужчине, если может представить себе его мимику? — Да ты ахуел, — завозмущался Рафа, внезапно покраснев, — Я же сказал, что я случайно!... — Я чуть печень не выплюнул от твоих случайностей! — негодующе воскликнул в ответ Печорин, припомнив как в порыве страсти его любовник двинул ему ногой в живот. Пришлось принимать решительные меры... Григорий вздохнул, вынул осторожно пальцы из теплого плена, предвкушающе зажмурившись на мгновенье, и помог парню улечься на спину.       Вид у бесстыжего бойца был торжествующим, но взгляд выдавал его смущение. — Тебе правда было так больно? — спросил Грушницкий, приподняв сочувствующе брови мол как тебя так угораздило удариться об моё колено?... Печорин улыбнулся: — Нет, совсем нет, — прошептал уже в губы юноши, перед тем как вновь поцеловать его. — Всё нормально? Не передумал? — Я взорвусь если не кончу в ближайшем будущем, — машинально вскинув бёдра, вздохнул мученически Грушницкий. Ну, что ж, Печорина больше ничего не останавливало.       До конца своих дней Грушницкий будет отрицать, что этот тонкий стон, прозвучавший на всю спальню, выдал именно он.

***

      Никто не отменял универ, к сожалению, поэтому Ленский плелся за таким же сонным, зевающим Грушницким, к аудитории, где у них намечалась пара по истории мирового искусства. Володя дает свои кудри на отсечение, если в голове Рафы сейчас не боевые искусства, но универ, мать его Альма-матер, никто не отменял. Радует только то, что скоро Володя вернётся домой к Онегину (то есть к себе домой) и они вместе лягут спать как два бессовестных бездельника, потому что, ну, могут себе позволить, пока у Онегина отпуск по случаю незапланированного медового месяца. — Погоди, — Ленский потянул парня за рукав, замерев на месте и смотря на экран мобильного расширенными глазами. — Чего такое? — нахмурился Грушницкий, потерев глаза. Спать хотелось нещадно и было не трудно догадаться как он собирается провести следующие полтора часа пары. Володя неожиданно ярко улыбнулся и громко рассмеялся, счастливо показывая новое расписание, где вновь появилась философия, уже догадываясь кто будет вести предмет. Грушницкий ухмыльнулся, вспомнив, как Печорин в последнее время чаще стал проводить время за научной работой, и, видимо, успевал тайком устраиваться в университет. Сюрприз. *** Сна ни в одном глазу, конечно же, несмотря на то, что покрасневшие глаза как раз жжет от усталости, но мозг кипит активной мыслительной деятельностью, поэтому его даже хвалят на паре и вносят фамилию в список автоматчиков. Грушницкий почти доволен. Но только почти. Потому что спустя ещё одну пару у него большой перерыв, а время тянется, вязко течет, как патока, заставляя давиться приторностью ожидания и юношу почти тошнит от этого ощущения. Предвкушение сворачивается где-то в животе, заставляя ноги нести его быстрее с каждым шагом. Парень понимает, что оживает, когда первый врывается в аудиторию, где будут проходить занятия по философии, во время большого перерыва, и видит улыбку Григория, облокотившегося на преподавательский стол. Все это вызывает дикое чувство дежавю. — Ты вообще собирался мне рассказать об этом? Печорин смотрит ему в глаза, когда отвечает: — Нет. Грушницкий усмехнулся, склонив голову набок, когда Григорий продолжил. — Я бы сказал, что мне не хотелось тебя грузить, но на самом деле я хотел посмотреть на твою реакцию. Надеюсь, ты рад? — может, потому что в глазах мужчины действительно теплилась надежда, может, потому что он выглядел до боли притягательно в этих своих классических брюках и рубашке (Грушницкий с неким удовлетворением вспомнил самую первую пару по философии, на которой любовался Григорием) — Грушка улыбнулся и, закрыв дверь на ключ (глаза мужчины заметно потемнели), неспешно подошел к преподавателю. Настоящему. Не понарошку. Что за невежливый гад. — Боюсь, мне будет слишком скучно на твоих занятиях, — лениво протянул парень, — мы обогнали программу курса на сколько? На целый семестр? Печорин обхватил его талию руками, рывком повернувшись и усадив юношу на стол. — Я постараюсь удержать твое внимание, — произнес мужчина, любовно поцеловав парня в висок, и провел ладонями по бедрам, подтягивая Грушницкого ближе, — Хотел так сделать ещё в первый же момент, как увидел тебя тогда в аудитории… — Так вот о чем ты думал? — ухмыльнулся Грушка, — Это определенно интереснее философии. Мужчина шлепнул его по бедру: — Я думал тебе нравились наши занятия! Грушницкий рассмеялся, чисто и заливисто, и Печорин застыл в этом моменте, пораженный ощущением любви в его грудной клетке от взгляда на этого парнишку, который только вчера дрался как ненормальный, а сегодня сидит счастливый и делает мужчину таким же счастливым, сам того не понимая. Григорий отвел волосы со лба юноши, перебирая дикие, угольные кудри. Грушницкий оставался таким же непокорным, язвительным, саркастичным засранцем со склонностью к насилию, но в моменты как этот приучился принимать ласку, наслаждаясь своеобразной любовью мужчины. Губы голодно встретились, когда Печорин потянулся к парню, целуя его глубоко и с чувством. Языки боролись за главенство, и целовался Грушницкий также отчаянно, как и дрался, вот только Григорий был опытнее. Мир перевернулся в ощущениях, пока Грушницкий не осознал, что мужчина уложил его на стол, плотно прижавшись между его разведенными ногами, руки сжимали талию и бедро, обжигая касанием. Юноша несдержанно вздохнул, будто готовясь нырнуть в глубину, когда его шеи коснулись горячие губы, беспорядочно целуя, то и дело переходя на подбородок, щеки и один раз даже чмокнули в нос, заставив парня тихо рассмеяться. Печорин улыбнулся, сцеловывая послевкусие этого смеха. Конец? Черт возьми, да это же только начало!…