Уроки философии

             Печорин гонял его нещадно. Грушницкий понимает, что сам согласился, но когда они от всех прекрасных боевых искусств перешли именно к боксу, то не смог сдержать порыв поморщиться. Григорий всегда был рядом, помогал и советовал, направлял его, а после объяснял что он неправильно делал и заставлял тренироваться до тех пор, пока движения не станут отточенными, автоматическими, будто встроены в его программу. С ним занимались и другие, настоящие тренера, потому что Печорин не только преподаватель-понарошку, но и тренер-понарошку, пусть и разбирается во всем, чему учит его, безукоризненно.       Ноги то и дело рефлекторно вскидывались, ныли, тянулись как следует вдарить, и приходилось применять титанические усилия, чтоб направить их на скорость, а не на удары. Шустрый братец Бэлы действительно был очень проворным, выматывал и мастерски переключал внимание противника, но и Грушницкий, чай, не первый день дерется. Так что спарринг, вылившийся в настоящий бой, вымотал обоих. Внутри будто сшивались содранные швы, механизмы с щелчком вставали на место, разум становился чище и острее, но что-то, маячившее красным отголоском, говорило, что ещё не все. Чего-то не хватает. Кого-то. Ни одна тренировка на памяти Рафы не обходилась без маячивших на периферии мягких кудряшек, тихих вздохов, когда Грушницкий делал удачный выпад и возмущений, когда цепляли его самого. Все вставало на свои места, кроме Володи, которого не было на нужном месте. Этого не хватало. Парень пропускает следующий обманный удар и чувствует, как скула отдается ноющей, будто под сходящей анестезией, болью. Так что, ожидаемо, в ход идут ноги.

***

— Первое правило бокса, — грозно сдвинув брови отчитывает Печорин, — Не бить ногами. Вроде бы не так сложно, если сосредоточиться, а ты там в облаках витаешь. Грушницкий глядит на него волком, но не перечит — по крайней мере, пока что, — потому что сам виноват. Григорий приподнимает его голову, ухватившись пальцами за подбородок, и оглядывает алеющую скулу парня. Грушницкий хочет отвернуться, уйти от касания, но пальцы лишь сильней сжимаются, и глаза смотрят очень внимательно. — Что не так? — наконец спрашивает мужчина, все же выпустив подбородок из хватки, напоследок мазнув кончиками пальцев по щеке. Уставший, малек. Юный совсем. Печорин вздыхает, не понимая зачем втянул в это все ребенка почти. Грушницкий молчит, откидывается на спинку дивана, и переводит взгляд. В квартире необычно пусто, нет возни или стука клавиш, шума чайника или других признаков Ленского. Пустота. — Скажи мне в чем проблема и я все решу, просто ответь мне, что с тобой? — пробует ещё раз, спокойный и рассудительный, но за время, что они были вместе, Рафа понимает, что мужчина теряет терпение. Вновь молчит, не смотрит на него и пытается унять злость, потому что привык злиться. Потому что, если не злиться, тоска сожрет. Печорин тяжело опускается рядом и перетягивает сопротивляющегося парня к себе на колени. Будто дикого зверька загнать пытается, но в итоге все же усаживает, крепко сжав руками бедра. Недостаточно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы лишить маневра и возможности уйти. Ну, хотя бы пока они не поговорят. — Отпусти, — шипит Грушницкий, хочет оттолкнуться, подняться, в конце концов, но жесткая рука только давит на спину, опрокинув на грудь мужчины, а ягодицы опаляет звонкий, сильный шлепок, отдавшийся жаром во всем теле. Какой же, блять, невежливый. Грушницкий выдыхает, прикрыв глаза и тянет губы в нервной ухмылке. Как будто щенка мордой ткнули в обоссанный тапок, надо же. — Не рыпайся, пока всё не расскажешь всё равно не отпущу, — с довольным блеском в глазах предупреждает Печорин, и трется своим носом о другой, мягко поддевая. Руки больше не сжимают, обнимают, поглаживая по спине, и Грушницкий прислоняется лбом к горячему плечу, успокоившись. — Мне непривычно, — медленно произносит парень, чувствуя, как ладонь мужчины ласково впутывается в хаотичные, угольные кудри. — Не хватает его присутствия и это отвлекает, — слова вязко цепляются за язык, не желая сходить, но Грушницкий продолжает говорить. И без имени ясно о ком идет речь. — Он был со мной всегда, я видел, слышал и чувствовал, вот тут, всегда, — тонкий длинный палец постукивает по груди, — А сейчас он не рядом и это путает меня, не дает нормально сосредоточиться. — Дай ему время, — отвечает мужчина, вздохнув, — Думаю, ему просто нужно смириться, он очень беспокоится о тебе, но Володя верит в тебя. Просто не хочет, чтобы тебе снова было больно, и, очевидно, боится как раз этого. Ты очень дорог для него, — говорит мягко, нежно держит в руках, и излучает спокойствие. Надежный. Пусть и невежливый. Невысказанное «а для тебя?» читается в направленном на Григория взгляде. Глупее вопроса и не придумаешь, мелькает в голове Печорина. — И для меня дорог. Важен. Необходим даже, — говорит серьезно, а потом хитро приподнимает бровь, — Не знаю почему, ты же такой вредный. Грушницкий фыркает, тихо рассмеявшись, и явно веселеет. — А ты невежливый, — хмыкает юноша, и только подбирается, чтоб встать наконец, как его снова удерживают. — Куда собрался? — обманчиво лениво тянет Печорин, вновь перемещая руки на крепкие, сильные бедра. — Я тебе уже всё рассказал, сам же сказал, что отпустишь, — ухмыляется кудрявый, и чувствует, как кипит в жилах кровь от пляшущих огоньков в глазах напротив, где на глубине тлеют терпкие сигареты с забавными искорками. — Я передумал, — наклоняется ближе мужчина, — Пока не поцелуешь — не отпущу. — Значит, посидим так. Рано или поздно, Григорий Александрович, тебе все-таки да захочется в туалет, я не перестаю в это верить, — язвит так знакомо, так по-родному, что Печорин просто счастлив видеть, как преобразился парень. — Или можем не тратить время зря, — усмешка кривит губы, а в следующий миг рты сливаются в развязном, ленивом поцелуе.

***

      Вулич так рад за друга, что устраивает ему тайное чаепитие и это донельзя напоминает какой-то голливудский фильм про ниндзя с супер важной миссией. А миссия заключается в том, чтобы скрыть чаепитие от Печорина, который бдит за строгой спортивной диетой, а все эти домашние пончики и, боги, этот пирог, никак не вяжутся с чётким меню спортсмена. Очень, очень грустным меню. Они буквально сбегают, когда Милан что-то сбивчиво объясняет про срочную помощь со стиралкой недоверчиво прищурившему глаза Григорию, не припоминавшему в своём парне тягу к ремонту техники, а Рафа пытается незаметно улизнуть. Уже оказавшись за дверью, Грушницкий думает, что ему чудится негромкий смешок мужчины. — Итак, — быстро преодолевая лестницы, начинает серб, — Самым разумным решением было бы устроиться на нейтральной территории, так? — Ага, — невпопад соглашается Грушка, которого всё не отпускает какое-то напряжение, а звоночек в голове не даёт расслабиться. Как школьники, ей-богу. — Поэтому мы будем у Веры, как раз познакомитесь, — Вулич не сдерживает мечтательной улыбки при упоминании своей зазнобы, а Грушницкий неожиданно его понимает. И тоже улыбается, счастливый за друга (и, чего грешка таить, за себя тоже).       Чёрт возьми, Вера идеальна. — Добро пожаловать, — улыбается она, а лёгкий румянец на щеках с очаровательной родинкой, маленькой шоколадной крапинкой на этом молочном личике, просто обезоруживает. — Я Вера, — изящная рука тянется вперед, а Грушка в лёгком благоговении аккуратно пожимает её. — Грушницкий, — представляется он, позабыв обо всякой хмурости. Она как Володя, только девочка, сражает его ассоциацией. Не в пример грациознее и спокойнее, но какая-то врожденная очаровательность присутствует в обоих. — Спасибо за приглашение, — он вежливый парень, да.       Вера хихикает и машет на него ручкой мол пустяки, и зовёт их на кухню. Вулич тихонько пихает его локтем в бок и шепчет: — Скажи волшебная? — и столько восхищения и неприкрытой любви в его глазах, устремлённых в гибкий стан, что даже при всём желании человек не сможет не согласиться. А Грушницкий тем более не собирался ничего отрицать. — Я так чертовски сильно рад за тебя, — шепчет в ответ, а серб благодарно сжимает его плечо и тащит на кухню, откуда уже расползается манящий аромат свежей выпечки и этого божественного, богатого своим травяным шлейфом чая.       В итоге, когда Вулич заходит на кухню, Рафа уже сидит за столом. Вера торжественно водружает лимонный пирог на середину стола, Вулич достаёт приборы, а вместе они так слаженно смотрятся. Вулич пододвигает девушке стул, и только после этого садится сам. Грушницкий чувствует, что хочет пойти на их свадьбу и произнести самый тошнотворный тост о том, как идеально эти двое друг другу подходят. Пожалуйста, пусть они поженятся, думает он. — Так... Как вы познакомились? — скрыв ухмылку, спрашивает Грушницкий. Как будто он сам не знает. На самом деле, как будто это не его заслуга в какой-то, большой, мере.       Серб давится чаем, а Вера так заливается смехом, что Рафа сам смеётся. — Он принёс мне лимонный пирог, — всё же отвечает она, — Оказывается, мы соседи, представляешь? — её глаза блестят, когда она говорит об этом, а Грушка сдерживает порыв выпалить, что да, дорогая, ещё как представляю! Вместо этого он лишь изумлённо улыбается: — Надо же какая удача! Вулич, наконец придя в себя, пинает его под столом, но Грушницкий в итоге берёт его лодыжку в захват двумя ногами, всё также под столом. Милан незаметно дёргает ногой, пытаясь высвободить её, но хватка становится только сильнее. Мальчишество, не иначе, а оба так и сидят с важными лицами и только глаза выдают: серб выпучился на него, взглядом указывая на стол, мол, отпусти, а Грушка самодовольно ухмыляется, наконец расслабившись. Но ногу из захвата не выпустил. Так и пили чай.       Грушницкий никогда не был сладкоежкой, но стряпню Вулича уплетал регулярно, так хорошо тот готовил, и десерты не исключение. Но сегодня какие-то отголоски внутренней борьбы не давали ему потянуться к сладостям, так что он смаковал свой чай, блаженно прикрывая глаза время от времени и наслаждаясь непринуждённой беседой. Вера как раз рассказывала о своей работе, о всяких статьях и о том, как, наконец, начались её отношения с Миланом. Грушка заинтересованно кивает, слушает и на подробностях о друге делает вид, что слышит всё это в первый раз. Мужская солидарность никогда не была столь же сильна, как в этот момент. Просто он придержит все постыдные подробности о Вуличе до их с Верой свадьбы, которая, он не сомневается, определённо когда-нибудь состоится, чтобы сделать тошнотворный тост шафера ещё более смешным. Он отвратительный друг, но он, по-крайней мере, реально рад за них. — Как твои тренировки? Сложно вернуться в строй после перерыва? — серьёзно спрашивает Вулич, уже догадываясь об ответе. Потому что нога под столом уже начинает устало ныть в тисках этого чёр-... Бойца. Вера участливо глядит в ожидании ответа, и Грушницкий не может от того, какая она вежливая. — На самом деле, оказалось тяжелее, чем я предполагал. А я и так не ждал ничего лёгкого, — морщится парень, даже отставив чашку. — Но мне очень нравится, так что это перекрывает всё нехорошее. Без одного определённого человека ничего этого бы не было, — подумав, добавляет: — А если бы и было, не думаю, что я наслаждался бы этим также, как сейчас, — говорит, и не замечает, как начинает улыбаться, вспомнив Печорина. Но тут же в памяти всплыло и строгое лицо Григория, так что Грушницкий тут же хмурится и принципиально тянется к пирогу, примерившись к румяному кусочку просто из упрямства. Может он себе позволить пару вольностей в конце концов? Только он собирается отправить его в рот, как в дверь звонят, а Вера подскакивает, щебеча: — Ой, это мой коллега, он должен был зайти за материалами, я на секундочку. — Конечно, — кивают друзья, и как только она скрывается в глубине квартиры, Вулич тут же шипит: — Отпусти мою ногу! Грушницкий фыркает и громко смеётся, смотря на недовольное лицо серба, который тянется, чтоб как минимум отцапать от него клок диких кудрей и как максимум прописать в нос. Рафа уклоняется и из-за этого невольно сильнее сжимает ноги. На самом деле, он и сам устал, ему даже надоело, но, как показывает жизненный опыт, многое он делает просто из принципа. — Копиле! Сероња!* — шипит на сербском Вулич и сам же смеётся от того, как ещё сильнее засмеялся Грушницкий. — Ешь свой пирог уже!       Грушницкий, всё ещё посмеиваясь, примирительно поднимает руки, и откусывает пирог, тут же прикрыв в наслаждении глаза. Сзади раздаётся удивительно знакомое покашливание, и парень распахивает глаза, резко обернувшись, да так и застывает с пирогом в руках, с захваченной ногой Вулича под столом, и с взлохмаченными пуще прежнего волосами. Кудри, словно змейки хозяина, почуявшие настроение, гнулись как-то остро, пойманные врасплох. Грушка в самом деле чувствует с ними ментальную связь, особенно когда смотрит на хмурого Печорина, сложившего могучие руки на груди, отчего разворот плеч казался ещё суровее. Но когда он заметил смешинки в глазах мужчины, то почувствовал, что может дышать. Хотя, перед смертью не надышишься... — Слушай, всё-таки нашла, оказывается я их отложила в папку другого проек-... — появившаяся Вера застывает на полуслове, наконец подняв взгляд, а в следующее мгновение смеётся так сильно, что начинает очаровательно похрюкивать и ей приходится присесть, потому что воздуха не хватает.       Потому что Грушницкий так и не отпустил ногу Вулича под столом. — Серьёзно? И это важная помощь со стиралкой? — вскидывает бровь Григорий, на что Вера почти воет. Грушницкий больше не хочет на их свадьбу. Не то чтобы он и так смог на неё попасть после сегодняшнего.

***

— Поверить не могу, ты видел его! — обвинительно кричит на друга шёпотом Грушницкий, когда Печорин отходит с Верой согласовать бумаги, а сам парень натягивает кроссовки. — Ну и кто из нас копиле, скотина?! — Ты-ты, копиле! У меня до сих пор нога онемевшая! — не менее горячо кричит-шепчет Вулич, но выходит всё равно как-то виновато. Грушницкий вздыхает: нет в его друге духа засранца, как бы он ни старался. — Но я правда не знал, что тот самый коллега Веры это твой... Ну... Твой. — исчерпывающе. — Ладно, — машет рукой Грушка, говоря нормальным голосом, ибо горло от вечера шептаний уже неприятно чесалось, — Всё равно хорошо посидели, — улыбается тепло, — Спасибо, мне это действительно было нужно. — В чём вопрос, друг, — расцветает Милан, тут же притягивая парня за плечи, чтоб взлохматить его невозможные кудри, на что Грушницкий мгновенно начал отбрыкиваться. Серб, памятуя печальную участь своей ноги (левая, его любимая!) отступил, всё же успев цапнуть за прядку. — И я очень рад, что ты смог вырваться, а то совсем ты потерялся в своих делах. Когда послышались голоса приближающихся, оба замерли как-то скромно. — Может всё-таки останешься на чай? Мы там такой пирог припасли, объедение! — ах, Вера, милое создание... — Нет, спасибо, у нас строгий режим, — стрельнув взглядом в непринуждённо оглядывающегося парня, произнёс Григорий. — И за материалы спасибо, ты прям выручила, прости, что так внезапно получилось... — Да ну чего ты, меня предупредили же, что может понадобиться в любой момент, не переживай!       Надо же, оказывается этот говнюк с мерсом может быть вежливым, думает Грушницкий. Вулич всё ещё виновато поглядывает на него, на что парень легонько толкает его в бок, мол, не парься, и тянет губы в улыбке, которая становится только шире, когда друг несмело улыбается ему в ответ. — Ладно, спокойной вам ночи, — прощается Печорин, хотя сейчас только девять вечера, какое к чёрту спокойной ночи, и отдельно кивает Вуличу: — А тебя с утра жду на тренировку. Теперь ты в паре со своим другом, радуйся! — хлопает того по плечу, и ухмыляется так ехидно, как умеют только невежливые типы вроде него. Грушницкий облегчённо выдыхает — хоть что-то не меняется. А потом до него доходит смысл слов, но уже поздно, они вышли за дверь, и последнее, что он улавливает, когда его как щенка тащат за собой — полный ужаса взгляд Милана. Вера снова смеётся и её радость остаётся за закрытой дверью, скрывая теплоту её голоса.       Всё складывается подозрительно хорошо: они прогуливаются к дому кудрявого, негромко говорят о погоде, немного о предстоящей тренировке — не упоминая, однако, Вулича — и неспешно поднимаются по лестницам. Грушницкий отсчитывает лестничные пролёты, высчитывает на сколько ступенек больше или меньше в этих пролётах, но в пролёте, в настоящем, тотальном — чувствует только себя, и старается не обращать внимания на это царапающее чувство в груди. Григорий на него не смотрит, перекипая где-то внутри своей головы. Судя по тому, как разглаживается хмурая складка, он приходит к какому-то мирному договору, а Рафа почти позволяет себе облегчённую улыбку, но быстро серьёзнеет, потому что Печорин удивительно привычно открывает вторыми ключами входную дверь. Юноша в абсолютном замешательстве: когда это они дошли?       Как только они оказываются в прихожей, Грушницкий не выдерживает: всё внутри него будто взрывается от волнения, ему жаль и самую малость стыдно, а ещё он не любит странные эмоциональные ситуации и теряется в них. Поэтому в отчаянном порыве выпаливает быстрое: — Слушай... — и понятия не имеет что говорить дальше, но ему очень-очень-очень жаль, понятно? — Я знаю, спокойно, — вздыхает немного устало, с какой-то нежностью, Печорин, и притягивает парня к себе, небрежно ероша вихрастый затылок. Кудрявый расслабляется в его руках, тихо прильнув к мощному телу и первый тянется обнять. — Я знаю, — повторяет Григорий и целует Грушницкого в лоб, а юноша жмурится так, что кажется глаза так и смогут видеть эти цветные глюки вместо чёткости мира, но и это запредельно хорошо, потому что он судорожно вздыхает и легкие наполняются ароматом Печорина, терпким, мужским, абсолютно не тем цветочным душком, что витал в воздухе у Веры и Вулича. Пахло так, что внутренности — и мысли — сводило к паху. — Я ценю всё, что ты делаешь, — поплывший разум по крайней мере способен на благодарность, которая долгое время жгла язык, невысказанная, — Спасибо тебе большое. За всё. — На тренировку с утра всё равно придётся идти. Как и Вуличу. — хмыкает Григорий, тем не менее оставляя ещё один поцелуй на виске юноши, зарываясь носом в дикие, но такие любимые кудри. Всегда рядом. — Григорий Александрович... — томно шепчет Грушницкий, облизывая губы и смотрит блестящими глазами, отстранившись, но Печорин, невежливый ублюдок, усмехается, шлёпает по крепкой заднице парня и тянет насмешливо: — Даже не старайся, — а то сработает, хотелось бы добавить, но Григорий сдерживает себя. — Да блять, что за хуйня, я не смогу не ударить его ногой, он же сам напрашивается!       Григорий смеется и качает головой: — Неужели философия стоиков тебя ничему не научила? — У меня и без них нормально стояло, — деланно-глупо тянет Грушка высоким голоском, окончательно скинув кроссовки, и скрывается из виду. Из гостиной послышалось как он плюхнулся на диван, а Печорин, сражённый, бредёт за стаканом воды, мученически закатывая глаза на недающегося парня, и совсем легонько поправляет штаны. Потому что, ну, он тоже заценил философию стоиков, только совсем не в границах самой концепции их идей. Всё совсем, совсем наоборот.

***

— Это всё из-за тебя, — ворчит утром Вулич, невыспавшимися глазами оглядывая немногочисленных посетителей спортзала. На самом деле, ещё недавно казалось немыслимым, что кто-то помимо них тоже заявится сюда в такую рань, а всё, как он и сказал, из-за: — Копиле, — добавляет с чувством, а Грушницкий мрачно зыркает на него. — Пошёл наху-... — парень обрывается, наткнувшись взглядом на знакомую макушку за плечом друга, что вертелась рядом с блондином (лунная, мать её, платина), едва ли не в конце самого зала. Онегин и Печорин о чём-то переговаривались, а Ленский стоял немного позади и явно интересовался лопатками Евгения больше, чем остальным миром, если так можно оправдать то, как он уткнулся меж них лбом. Грушницкий хмыкает: раньше Володя так часто опирался на него, прижавшись щекой к спине, и просто грелся. — Пошли разминаться. — Надо же, выглядит будто мы оба идём наху-... — договорить сербу не дала боксёрская перчатка, брошенная в лицо. — Копиле!       Вулич оказывается не бесполезен, и Грушницкий нехотя признаёт это, но пока только мысленно. Тренироваться с ним намного свободнее, бить от всей души не жалко, а советы доступные и не заставляют чувствовать себя четырёхлеткой на вводном занятии. Милан имеет достаточно большой опыт и когда сонная пелена окончательно спадает с него, он делает справедливые замечания, как хороший друг: — Ты чего дёргаешься как дурной, давай сосредоточься нормально, работай ногами на скорость и манёвренность, а не на удары, это же временно, вот поймёшь чё как в боксе и дальше пойдёшь в свой балет со шпагатами и черными поясами, — произносит Вулич, блокируя очередной удар друга. И это каким-то образом работает. На удивление Грушницкий действительно понимает, что ему просто нужно освоить ещё одну дисциплину, пройти этот параграф, чтобы двигаться дальше, и дело идёт намного легче. То, как он противился боксу в душе явно тормозило его. Обрадованный данным открытием, парень внезапно останавливается — очень невовремя — и не успевает увернуться от выпада Вулича, запоздало чувствуя, как тяжёлый кулак серба впечатывается в скулу. Острое чувство дежавю накатывает стремительно. Как в замедленной съёмке, парень смазанным взглядом видит, как Володя морщится, отворачиваясь, и едва сдерживается от вспышки гнева, пронзившей грудь. По крайней мере он здесь, так? Пусть и не смотрит. Кровь льётся в жилах необузданными потоками, согревает, бьёт в голову, и дарит такую благословенную пелену в сознании. Есть только его тело и неоконченный бой. — Чёрт, прости, ты как? Ты так неожиданно остановился, я не успел понять... — Милан обеспокоенно осматривает его, а парень качает головой. — Порядок, — хмыкает на удивление спокойно, — Давай дальше.       Внимательный взгляд Печорина больше не даёт Грушке сбиться. И Грушницкий никогда не скажет насколько он на самом деле счастлив из-за этого факта. Парня не волнует смотрит ли на него кто-то ещё, не видит пришедших и ушедших, и просто отпускает себя, делая то, что должен, пока Григорий не останавливает их: — Молодцы, на сегодня всё. Отлично поработали, — хвалит без насмешки, довольно оглядывая обоих, и ерошит дикие смоляные кудри румяного Грушницкого, а Вулич с тоской смотрит, что тому даже не попытались откусить руку за такую вольность. Копиле, как есть копиле. — Собирайтесь, отвезу вас домой. — Спасибо, — хором отвечают друзья и устало плюхаются на скамейку перевести дыхание. Печорин долго смотрит на спелые губы юноши, багровые, яркие скулы, взмокшие завитки своенравных кудрей и не может подавить нежную улыбку. Грушницкий встречается с ним взглядом и тоже улыбается, намного спокойнее и счастливее, чем когда-либо, и на какой-то момент Григорию кажется, что хоть что-то в своей жизни он сделал правильно.       Две подружки собираются чертовски долго: Печорин успел переговорить с половиной зала, выпить чай с Бэлой, отвесить подзатыльник её братцу-шалопаю, поприветствовать Казбича и по-мужски посплетничать обо всех их общих знакомых, выпить кофе с тем же Казбичем, договориться забить столик в любимой кальянной и, наконец, прогреть машину. Грушницкий прикуривает, едва выйдя из здания, Вулич плетётся рядом, едва заметно морщась не то от солнца, не то от сигаретного дыма, и оба с удовольствием впиваются взглядами в матовый корпус мерседеса, ожидающий их, приглашающе моргая фарами. Печорин не дал Грушке улизнуть на заднее сиденье к другу, усадив того, как свою зазнобу, на переднее. Благо, ещё руку не умостил на бедро. — Слушай, — тянет серб, едва они трогаются с места, обращаясь к Печорину, — А как ты её называешь? — Кого? — хмурится мужчина, вопросительно глянув в зеркало заднего вида на физиономию Милана. — Машину, кого же ещё, — поясняет так, будто это было очевидно с первой секунды существования мира. Сначала был Хаос, потом появились земля, небо и имя для мерса Печорина... — О Боже, — вздыхает со смешком Грушницкий, — У тебя у самого разве что зубная щётка без имени осталась. — Неправда! — потому что, ну, у неё есть имя — Мадам Зубки, но кому это нужно знать? — Я не даю имена вещам, — только и отвечает Печорин, поглаживая Хищника по рулю.

***

      Молчание длилось неделю, а потом что-то вконец оборвалось внутри, когда Ленский увидел как тоскливо, с болью на него смотрит его Рафа, его лучший человек на свете, его брат от другой матери — его... Всё. Защитник, советчик, временами личный психолог, тот, кто может его развеселить, когда лицо будто забывает, что такое улыбка, а глаза видят только серость. Грушницкий был всегда рядом с ним, а Володя всегда вертелся за ним хвостиком. Это было правильно.       И плевать на всё, если он не будет рядом с ним, то какое вообще значение имеет весь этот мир? — Я верю в тебя, Рафа, — произносит, наконец, когда скидывает пакет с вещами у прихожей и смотрит в глаза друга. — Но кто-то же должен проследить, чтоб ты не убился, — хмыкает, ухмыльнувшись, а сам чуть не жмурится от яркой, искренней улыбки во всё лицо.       Грушницкий хочет сказать, что вообще-то за этим следит целая команда людей, но они оба понимают, что всё это не то. Потому что с Ленским они — семья. Крепкие объятия кажутся долгожданным возвращением домой. — Спасибо, — шепчет, трепля мягкие кудряшки.

***

— В смысле ты жил у Григория? — почти вопит Грушницкий, вежливый парень, спортсмен, комсомолец и просто красавчик, — Почему не у Онегина?!       Справедливости ради, Грушка никогда не думал, что скажет нечто подобное, но, серьёзно, его лучший братишка, с которым они бог знает сколько ходили как в воду опущенные и не разговаривали, — жил у его мужчины! А Рафа всё гадал чего это они с Печориным сразу к кудрявому домой поворачивали и даже не заикались об их занятиях философией. Казалось бы, какие к чёрту занятия, когда у него тренировка на тренировке, а тут... — Не мог же я всё это время оставаться у Жени! — дуется Володя, — Он мне слишком нравится, а это сбивает с толку, ты для меня был на тот момент важнее. А один я тоже не могу, ты и так знаешь.       Грушницкий чувствует себя преданным сразу со всех сторон: Печорин не заикнулся о том, что эта кудрявая бестия тусуется у него на хате, сам Володя тоже хорош, и, подождите, что это ещё за "на тот момент"? А в остальные моменты? Рафа, конечно, слишком вежливый, чтоб ревновать, но-... Это его брат (от других родителей, но всё же) и его мужчина. Его. — Что, блять?! — Ох...

***

      Аркадий оглядывается, в поисках свободного места, не выпуская рукав Евгения из пальцев, когда тот вдруг вздёргивает руку, куда-то указывая: — Смотри-ка, это не наши? — и показывает на Печорина и Грушницкого за одним низким столом. Кирсанов ухмыляется: настоящее романтическое свидание в шашлычной с заварным чаем и свежим мясом, улётно пахнущим костром. Другого он от них и не ожидал. — Они самые, — кивает, обрадовавшись, Аркаша, тем более Григорий тоже замечает их и приветственно машет рукой, подзывая, а Грушницкий, сидевший к ним спиной, оборачивается и тут же расплывается в довольной улыбке, тоже помахав.       Базаров щурится, заприметив на другом конце подозрительно знакомую блондинистую — платиновую — макушку, а рядом — вездесущие кудри, спадающие по плечам. Усмехается и кивает на них, дожидаясь пока и другие заметят парочку, подбирается, крепко ухватив ладошку Аркадия, к столу новоиспечённого тренера и его бойца. — Какие люди, — ухмыляется Печорин, здороваясь поочерёдно, и уже подзывая официантку за меню, параллельно набирая Онегина по телефону. Тот вскидывается, выуживая мобильник из кармана и, увидев имя звонившего, без промедления поднимает трубку. Григорий так чертовски тронут, что готов закрыть счёт за всё, что эти монстры съедят сегодня. — Алло? — говорит в трубку Женя, а Печорин слышит его голос из зала, и отвечает просто: — Да повернись ты, блондинка, — и машет рукой тут же заворочавшему головой Онегину. Ленский уже подрывается с места, берёт со стола их чайник марокканского чая и неистово машет рукой. — Привет, ребята! — вопит на всю шашлычную, но, во-первых, он увидел своих друзей, а во-вторых, ему, ну, похуй. Володя просто рад, это как порыв вдохновения и... Это Вулич с девушкой? — Йо, Милан! Какими судьбами? — и почти швыряет чайник обратно на стол, чтобы серб не увидел, как нагло изменяют его чаю. Онегин медленно облизывает губы и промокает подбородок и нос салфеткой, стирая пролитый чай. Слава богу, остывший. Всем скопом тянутся к столику Печорина с Грушницким, обнимаясь и наперебой приветствуя друг друга, а шашлычник, улыбаясь, уже вытаскивает свои запасы свежайшего, маринованного мяса.       Вот так дружеская встреча.