Волшебный лес

Голова болела так, будто в меня разом запустили десять крепких Ступефаев. Однотонная зудящая боль по всему периметру — от левого уха и до выпирающей правой скулы. Я хмуро прищурился, отмечая, что глаза пересохли и теперь горели острыми вспышками лихорадочного жара, словно я смотрел на солнце, не отрываясь, последние несколько часов. Я закусил губу, чтобы не застонать от боли в голос, и постарался сесть. Нелепо качаясь на месте, я понял, что моё тело закреплено на кровати при помощи каких-то эластичных веревок. Вот почему так пекло кожу на руках. Я снова зашевелился на месте, уже более активно, пытаясь сбросить с себя эти непонятные оковы, от чего сразу же сработали сигнальные чары. Спустя минуту ко мне вломилась целая толпа колдомедиков. Повсюду засиял свет, и я, слепо щурясь и нелепо ерзая на месте, уставился на вошедших. Колдомедики в форме цвета битого стекла смотрели на меня с одинаковыми, шокированными лицами. Будто призрака увидели, ей-богу! Я ощущал себя так, словно был под прицелом сотни палочек с жужжащей на кончиках Авадой. Несуразная больничная пижама висела на теле как тряпка, в горле пересохло, и я почувствовал себя неожиданно-худым, тонким и каким-то бестолковым. Колдомедики продолжали разглядывать меня, как чудо чудесное, и от этого хотелось закрыться руками и зашипеть. Раз уж я здесь лежу, значит, они знают, что я их пациент. Тогда к чему всё это представление? Это раздражало. Я ничего не понимал. Меня всегда жутко выводила из себя беспомощность, когда я не мог управлять ситуацией. Хотелось разозлиться как следует, закричать, вскочить с койки и напомнить, кто я такой! Но вот ведь… Почему-то выйти из себя по-настоящему не получалось. Хотелось высказать этим личностям всё, что я о них думаю; в конце концов, я серьезный человек, а не какой-то там мальчишка. Какое они имеют право удерживать меня силой на этой шаткой кровати? И где, черт подери, Гарри? Последнее, что я помнил — это его синий разложенный диван. Мы смотрели фильм про крылатую собаку и пили ледяную граппу, а теперь я здесь, связанный и уставший, будто меня возили по Уилтширу целый месяц в раздолбаной повозке на хромой лошади. Наконец я справился с первой вспышкой раздражения и приоткрыл губы, желая поскорее разобраться, но вместо проклятий и возмущений выдал непривычно робким голосом жалкое: — Где Гарри? И мои слова, осторожные, словно полупрозрачный мотылёк, привели врачей в действие. Все засуетились, забегали, будто только очнулись. В меня начали вливать зелья литрами, бадьями, трогали за чувствительные руки и ноги, крутили голову в разные стороны, а я ничего не понимал. Я даже не был в силах сопротивляться. Мои жалкие тихие вопросы все игнорировали, врачи переговаривались, взбудораженно указывая то на один аппарат у кровати, то на другой. И если сначала я хотел взорвать всё к чертовой матери, то теперь мне просто хотелось заснуть — слабость мучила тело, заставляя вжиматься в кровать и таять на простынях, как лед. Я буквально не мог лишний раз открыть глаза. Проваливаясь в сон, я подумал, что это так странно — ни Гарри, ни Астории рядом не было. Словно они разом потеряли ко мне всякий интерес. Словно это было нормально, что их муж и любовник лежал в Мунго совсем один, не понимая, что происходит. Но поразмышлять об этом как следует я не смог — подействовали снотворные зелья. Тело обмякло, и я провалился в сон. Спал я ужасно. Просыпался каждый час, весь мокрый, как при лихорадке. Мне снова снился волшебный лес, но бродил по его тропам я в одиночестве. Без Гарри это место перестало казаться мне сказочным и умиротворяющим, и я просыпался каждый раз от удушающих приступов тревоги. Однако после болезненного пробуждения сознание снова и снова отключалось, и я вновь попадал в свой тревожный мрачный сон. Почему-то именно сейчас лес не был похож сам на себя. Нет, внешне он мало изменился — там все ещё были ветви в тумане и звёздное небо над головой, но вместе с тем я каждой клеткой кожи ощущал ужас и безнадёгу. Хотелось выть, громко, отчаянно, пока в легких есть воздух. Я хотел Гарри, хотел, чтобы он был там, рядом со мной. Но за всю ночь он так и не появился, сколько бы я его ни звал. Через два дня, когда я наконец пришёл в себя и смог внятно разговаривать, на очередной мой вымученный вопрос «Где Гарри? Что происходит?» колдомедики сообщили, что Гарри Поттер умер, как и Волдеморт. Их заклинания в финальной битве встретились, и палочки уничтожили обоих своих владельцев, тем самым освободив мир от болезненной убивающей связи — больше не было ни одного, ни другого. Ни самого тёмного зла, ни самого бархатного сердца. Пока я катал в голове эту мысль, странную, чужеродную, совсем не настоящую — ведь так не бывает! — врач с сочувствующим выражением лица сообщил мне, что я провел в магической коме два года — и всё, что я видел, это лишь сон. Я пытался распознать, что всё-таки значат его слова, ведь в них должен был быть какой-нибудь смысл? Но вместо того, чтобы помочь, сказав, что всё это — неудачная шутка, врач с сожалением добавил, что моё сознание до сих пор остаётся поврежденным и уязвимым — от бесконечных пыток Волдеморта, от его грубого вмешательства в самое святое, самое дорогое, от того, что он всё перемешал в моей голове — реальность и выдумку, пока я жил с ним под одной крышей. И теперь я, двадцатилетний Драко Малфой, почти инвалид, а колдомедицина ещё не так развита, чтобы справиться с последствиями, которые непременно проявятся у пациента, два года жившего в абсолютно другой реальности, уверенный, что она настоящая. Врачи по очереди приходили ко мне, говоря какую-то чушь — что я справлюсь, что самое страшное уже позади. Они жалели меня, хвалили, сжимали сочувствующе плечо, а я медленно умирал, лёжа на жёсткой хлипкой кровати. Что они могли знать, эти чёртовы бездари, про «самое страшное»? Самое страшное — это не поврежденное сознание и потеря магических сил. Самое страшное — это то, что вся моя жизнь, моя настоящая жизнь, которую я так любовно строил, оказалась всего лишь выдумкой, замысловатым узором проклятия. Не более того. И ведь кажется, что с этим можно жить, ведь правда можно? Так мне, по крайней мере, заявил доктор Мэтью. Можно начать всё с начала, с чистого листа. Мне дадут место в приюте для пострадавших от военных действий. У меня будут своя комната, деньги на первое время — счета Малфоев и всё имущество были конфискованы, а поместье продано. Мне помогут реабилитироваться в жизни. Ведь с этим можно жить. И я смогу. Так говорят врачи. Но я не знал, как начать, как осмыслить произошедшее. Как разделить эти две, такие разные жизни, соединяя себя в одной из них. И почему, почему именно эта жизнь, которая мне совсем не нужна, должна стать «той самой»? Я не хочу. Не хочу так! Я хочу уснуть, и чтобы вокруг был только волшебный лес, туман в ветвях и нежные звёзды на небе и в любимых глазах напротив. В глазах моего Гарри.

* * *

Спустя месяц, когда врачи оценили мое состояние как «удовлетворительно-стабильное», я выписался из Мунго. И вот сейчас я сидел на жесткой кровати приютского комплекса. В моей комнате минимум вещей, но всё очень чистое. Мне обещали дать возможность получить полное образование и освоить профессию. Мистер Мэтью очень переживал за меня — как я устроюсь, без семьи и поддержки — мать, оказывается, умерла от болезни, отца поцеловал дементор. В то время всех Пожирателей так судили. Никто не виноват, люди просто пытались начать жить заново. Доктора, как заговоренные, без конца повторяли, что самое страшное позади. Что я сильный, просто умничка, загляденье. Я справился, выкарабкался, и теперь моя жизнь только начинается — без проклятия и навязанных сновидений. Что вот теперь-то я заживу по-настоящему, стоит только сделать шаг навстречу. А всё то, что было, это морок, дымка, иллюзия. Доктора говорили, что я забуду, смогу отпустить и начну заново. Они делали вид, что понимают всё, но на деле ни одна больничная сволочь не понимала ничего. Той самой истины, что кострищем полыхала внутри. Меня не пугают приютский комплекс и постоянная расплывчатость сознания. Не пугает отсутствие денег. И даже то, что магия теперь даётся мне с трудом, не вызывает в сердце ровным счётом ничего. Подумаешь, одним Люмосом меньше, одним больше. К чёрту. Самое страшное кроется в другом — я не хочу учиться жить в этой новой реальности. Мне говорят, что я должен, что в этом и заключается залог успешной реабилитации. Но я не хочу этого. Не хочу. Я хочу обнять своего сына, Скорпиуса, и растрепать его мягкие пшеничные волосы. Хочу влить ему три ложки «Огнедышащего дракона» и посмотреть, как он со смехом пускает огненные облака изо рта. Я хочу Альбуса и Джеймса — на коленях. Хочу обнять их с двух сторон и слушать детскую ненавязчивую болтовню. Хочу Гарри Поттера, всего! Гарри, который везет меня к морю на своей низкой рычащей машине, то и дело останавливаясь на обочине, чтобы покурить и поцеловать мои пальцы. Хочу Гарри, который завяжет мне глаза, а после снимет ленту и покажет море, в котором бултыхаются звезды. Но больше этого не будет. Ведь Гарри Поттер умер, да и, как оказалось, не любил он персонажа по имени Драко Малфой. Никогда не любил. Он знал меня только как навязчивого школьного соперника, грубого и досаждающего, полного ненависти и полыхающих огнем раздражения глаз, но не как Драко Малфоя, отца Скорпиуса и владельца самой выдающейся оранжереи в магической Британии. Я тупо смотрю перед собой, на выкрашенную в серый стену. В ящике стола лежит мешочек с выделенными галеонами, через месяц я смогу вернуться в Хогвартс. Осталось только купить новый котёл, мантию и шляпу, а может, и сову. Хотя незачем тратить деньги — сова мне не нужна. Кому я буду писать? Мне нужно купить ингредиенты для зелий, учебники, составить план. Врачи говорят, что я справлюсь. Но я не знаю, как начать. Как дать себе отмашку — валяй, Драко, жить можно, теперь все по-настоящему. Зато очень скоро, как уляжется первая острая боль, я узнаю, что кое-что из прошлого у меня всё-таки осталось — те самые сны про волшебный лес, где я исступленно брожу каждую ночь в поисках Гарри. Но так и не нахожу.