Божество

      Дилюк хоть и был ужасно зол на Венти, но всё же старался проявлять к нему заботу, ведь тот, очевидно, был ужасно травмирован произошедшим и физически и психически. Впрочем, магнат прекрасно пользовался беспомощным состоянием своего слуги: он без каких-либо ограничений мог трогать, трахать и мучить его, а тот не мог ни отказать, ни нажаловаться, ни дать отпор, ведь практически не мог говорить и двигаться. Хотя… если бы у Венти оставалась хоть какая-то надежда, то он, может быть, и попытался сделать хоть что-то. Но он больше не верил в то, что вообще когда-либо выберется отсюда. Нет никакого смысла пытаться сбежать. Лучше просто выполнять команды. Если делать всё правильно, то его не бьют, не режут и не насилуют… если у Господина хорошее настроение.       После случившегося юноша и правда стал очень послушным, пусть и вялым и молчаливым. Пререкания Венти хоть и добавляли азарта, но приносили с собой уж очень много проблем типа утечек информации или настырного внимания со стороны Ордо, так что Дилюк был рад амёбному состоянию своего раба, пускай и очень скучал по его пылким отказам и злобе в глазах, что безумно его заводили. Но и «сломанный» раб был не менее сексуален. Венти, всё-таки, даже по лестнице сам спуститься не мог, не то что спорить, пререкаться и брыкаться, а потому он был полностью под контролем своего Господина, что не могло того не радовать. Он ведь этого и добивался. Всю жизнь он мечтал подчинить и обладать чем-то столь величественным, как сам Барбатос. И пусть он и случайно сломал его, но склеил обратно. И от этого он стал ещё красивее, желаннее и притягательнее. Как инадзумский фарфор. Вся эта изящная белая посуда и сама по себе дорога, но стоит её разбить и склеить с помощью лака с золотым порошком, как она сразу не только взлетает в цене, но и становится самым настоящим произведением искусства.       Размышления Дилюка о своей победе прервал глухой треск. Ох, он так задумался, что даже не заметил, что Венти довольно-таки долго держал хрупкую фарфоровую чашку самостоятельно, а потому она и выпала из его ослабших рук.       Стоило только посуде разбиться, юноша тут же несдержанно ахнул, в ужасе глядя на белоснежные осколки, лежащие на дорогом ковре, в который стремительно впитывался разлитый чай. Как..? Он же… он же специально сел на пол и прижался к креслу своего Господина, чтобы не напрягаться, а… — Я… п-прос… — испуганно промямлил бард, глядя то на устроенным им беспорядок, то на своего Хозяина. Нет-нет-нет, он опять… — Всё хорошо, — успокоил слугу магнат, поглаживая его по голове. — Это старая чашка. Да и ковёр тоже. Но главное, что ты не поранился, да? — гипнотически мягко говорил он, впиваясь взглядом в обтянутые тонкой тканью платья ножки раба. Ох, он… он опять возбудился из-за такой ерунды… Просто Венти такой миленький, когда такой послушный и пугливый! Его сразу хочется повалить на кровать, диван, пол, задрать подол платья, стянуть с него нижнее бельё и… Если бы не младшая горничная, тут же метнувшаяся оттирать ковёр, он бы трахнул его прямо здесь. — Или нет? Пойдём в госпиталь. Я посмотрю.       Моко с тревогой смотрела вслед своего Господина, что осторожно взял Венти на руки и куда-то его понёс. Он… он ведь снова будет издеваться над ним, да? Этот ковёр наверняка стоит больше, чем её годовая зарплата, а Венти… Она ведь даже не сможет ничего сделать, если вновь услышит его крики! Ну, точнее, она могла бы кое-что сделать, но… это так страшно.       Дилюк, стараясь не давать волю своим животным порывам, аккуратно посадил Венти на стол, после чего зажёг настенный светильник, висящий рядом. — Прости. Я должен был быть внимательнее, — возбуждённо тараторил магнат, медленно, будто бы дразня самого себя, задирая длинный подол платья слуги. О, Барбатос, он чувствует, как сходит с ума! После того инцидента с клеймом, Венти… он действовал на Дилюка как афродизиак: то, что самый настоящий Архонт даже чашку в руках удержать не мог, просто ужасно его заводило. Всё в нём было для него прекрасно и притягательно, а особенно его слабость и беспомощность. — Я не вижу осколков. У тебя точно ничего не болит? — спросил магнат, не прекращая сверлить взглядом оголённые ляжки Божества, что ответило ему хмыканьем. — Может… может они ушли глубоко под кожу? — жалко оправдывался перед Архонтом Дилюк, нагло елозя руками по его бёдрам якобы в попытках нащупать впившийся в них фарфор. И совсем скоро эти безобидные пощупывания перешли в самые настоящие облапывания в виде грубых сминаний всех мягких мест в руках.       Венти прекрасно понимал, к чему всё идёт, а потому лишь послушно раздвинул ноги, ожидая, пока его Господин с ними наиграется. Как… страшно и отвратительно. Пощупывания были столь агрессивными, что юноша никак не мог понять, собираются его сегодня наказывать или нет, а потому сидел тихо и неподвижно, боясь спровоцировать своего Хозяина на агрессию. — Как ты себя чувствуешь? — продолжал изображать заботу магнат, нервно расстёгивая брюки. Бард снова одобрительно хмыкнул, в ужасе наблюдая за тем, как его Господин шарится в ящиках в поисках чего-то. Наконец-таки тот достал из одного из них какой-то тюбик и выдавил содержимое себе на пальцы, после чего вытащил небольшую пробку из ануса запищавшего слуги и тут же загнал их внутрь, обильно смазывая сжимающиеся стенки. — Неужели ты так сильно этого хочешь? — спросил Дилюк, практически сразу вытаскивая пальцы наружу и бегло проходясь кулаком по своему члену. Венти вновь запищал. — Если ты хотел потрахаться, то не обязательно было бить посуду, знаешь ли, — прошипел он сквозь зубы, одним резким движением входя в слугу полностью, от чего болезненно вскрикнул. Похотливая сучка… даже находясь в таком состоянии всё равно умудряется провоцировать своего Хозяина на наказания. Ну ничего, сейчас он ему покажет. — Ты мог… просто попросить… намекнуть мне. Но ты… ты опять нарочно выставляешь себя шлюхой перед всем персоналом, — бормотал он, грубо вдалбливаясь в узкий анус хнычащего и дрожащего всем телом слуги, что только и мог жалобно попискивать и избегать зрительного контакта, чтобы не провоцировать… или лучше не отворачиваться? Венти уже не знал, что ему делать, раз даже случайно разбитая чашка может привести к такому… Остаётся просто терпеть и лишний раз не двигаться. Впрочем, Дилюка это наоборот возбуждало: то, как Архонт, несмотря на страх и отвращение, продолжал терпеть то, как мерзко и жестоко он с ним обходился… это так сексуально! А то, что они занимались этим в помещении, которое даже нельзя было закрыть на ключ, только добавляло перчинки. И, дабы унизить Божество ещё больше, магнат зажал его рот рукой, но при этом и сам старался издавать как можно меньше звуков, чтобы сделать вид, будто бы здесь никого нет. Было бы забавно, если бы кто-то зашёл сюда и застал Венти в таком виде… такого грязного и оскверненного, рыдающего и дрожащего от страха, пока его грубо трахают в зад. Неужели его можно назвать Архонтом после такого? — Какой же ты… жалкий… — неразборчиво пробурчал магнат, отчаянно пытаясь восстановить дыхание. Надо… потише. Но его тело будто бы двигалось само по себе, слишком агрессивно и быстро долбя Венти в зад, от чего и он и его Господин то и дело несдержанно вздыхали, сопели и стонали. — По… молчи… — вымученно прорычал Дилюк, склонившись и упершись лбом в лоб слуги, что не мог перестать реветь. Даже в такой ситуации он не слушается… Всё-таки он ещё способен возражать. Способен заводить и заинтересовывать. Но только тогда, когда припрут к стенке. Когда схватят за шею. Когда… — Бар… ба… т-тос… — прохрипел магнат, хаотично тряся бёдрами во время оргазма и тем самым в очередной раз оскверняя Божество, что изо всех сил старалось оттолкнуть его от себя, упершись ладонями в его плечи.       Пока Дилюк нависал над столом, тяжело дыша, Венти всеми силами пытался успокоиться. Он был жутко напуган, несмотря на то, что случалось такое не в первый раз. И каждый раз он плакал и тихо скулил, даже если с ним обращались не так уж и грубо. Просто… это всё было ни то чтобы больно, а противно и обидно. — Молодец, — ни с того ни с сего похвалил своего слугу магнат, скромно целуя его в покрытый испариной лоб. Дурацкий способ сказать спасибо за хороший оргазм. — Может… ты хочешь чего-нибудь особенного? — спросил Дилюк, переходя на щёки, а затем и на шею. Не то, чтобы ему было не всё равно, получит ли его раб удовольствие, просто даже таким пресмыкающимся, как он, надо иногда давать пряники. А после кнутов в виде изнасилования тем более… Венти неуверенно вытянул руку влево и указал пальцем на широкую больничную койку, что частично выглядывала из-под тканевой ширмы. — По… жа… — тихо произнёс он, еле вороча язык во рту. Какой неприхотливый!       Магнат обхватил слугу руками и осторожно поднял его, после чего пнул ногой ширму, дабы та упала куда-то в сторону и не мешалась, а затем усадил его туда, куда он попросил. Он так исхудал, что ему, наверное, было больно сидеть на столе… — Спа… си… бо… — едва слышно сказал юноша, прижимаясь к жесткому матрацу костлявой спиной. — Тебе нужно было съесть хотя бы пару конфет, — назидал Дилюк, расстёгивая пуговицы на платье всхлипывающего слуги. — На одном чае не потолстеешь, — продолжал он, нетерпеливо стягивая одежду и с себя и со своего раба. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя. И я не хочу, чтобы ты умер. О… Венти даже не думал об этом. Он ничего не ест, потому что не хочет да и сил нет. Интересно, сможет ли он умереть от голода? — Про… сти… — почти смог сказать слово целиком бард, но прервался на несдержанный стон, стоило только его Господину прильнуть к его соску. Сложно сказать, был ли это стон боли или возбуждения, ведь грудь Венти начинала будто бы вдавливаться внутрь каждый раз, когда Дилюк прикасался к ней, словно вновь желая содрать с неё клеймо, но при этом такие ласки были прия… — А-ах! — Архонт снова неприлично громко застонал и тут же прикрыл рот рукой, когда его Господин начал щипать другой сосок пальцами, лишь усугубляя этим страх и удовольствие. Нет, это… так нельзя. Заткнись. Не отсвечивай. Если притвориться мёртвым, то он отстанет. Но юноша вновь издал мелодичный вздох сквозь плотно сжатые губы и позорно напряг бёдра. Это так мерзко. Его аж в дрожь бросило, как мерзко. Хотя… возможно это вновь навалившийся на него ужас перед… чего он боится? Того, что ему это нравится, или того, что с него вновь будут снимать кожу? Мысли скачут от одного к другому. Страшно. Но я хочу ещё. — Не… ах!.. не… на… — продолжал сладко постанывать он, чувствуя, как его клеймо гниёт, стоило только Господину вновь размашисто провести языком по соску. Мерзко. Хочу ещё. Гной стекает по рёбрам. Чужой язык обгладывает каждую косточку. Хочу ещё. — Хва… тит… — запищал Венти, прогибаясь в спине и запрокидывая голову назад. — Не… не на… до… — простонал сквозь всхлипы он, несдержанно зарываясь пальцами в волосы Хозяина и слегка надавливая на его голову, чтобы тот продолжал отвратительно чавкать разложившимся мясом. — Нет… — Хватит паясничать, — строго сказал магнат, прекращая терроризировать грудь рыдающегося и трясущегося раба и выпрямляясь. — Ты на полном серьёзе говоришь мне «нет», когда я так ласков к тебе? — произнёс он, вновь протягивая руку к клейму и поглаживая его. Ох… он чувствует, как под ним быстро бьётся жалкое маленькое сердечко этого отродья. — Когда у тебя встал из-за того, что я просто немного поигрался с тобой? — продолжал давить на раба Дилюк, резко хватаясь за его сосок пальцами и упираясь коленом в пах, в ответ на что вновь получил полувсхлип-полустон. — Когда я кончил в тебя, ты не был так возбуждён. Я видел. Так что прекращай строить из себя святошу, — процедил он сквозь зубы, давя на гениталии юноши так сильно, что тот запищал. — Или ты специально меня провоцируешь? Хочешь, чтобы я был ещё жёстче? У Венти тут же всё внутри сжалось. Не потому что больно. Потому что его опять накажут. Опять изнасилуют. И Потому что… потому что он не мог принять то, что Дилюк от части был прав: его именно это и возбудило. Очередное осквернение священного символа. Это не соски чувствительные, это он шлюха. — Прос… ти… те… — неразборчиво бормотал бард, трясясь от ужаса. Он сдавленно вскрикнул, стоило только его Господину вцепиться ладонью в его ляжку и скинуть с кровати. — На четвереньки. Сейчас поищем, чем тебя наказать, — наигранно озлобленно процедил Дилюк, принявшись дёргать за ручки ящиков и шкафов в поисках чего-то, что можно использовать вместо плети. Магнат, всё-таки, подсел на эту безумную страсть, которую зажигал в нём беспомощный, униженный и плачущий Архонт, а потому без жёсткого секса тот просто уже не мог. — О! — воскликнул он, найдя в одной из полочек два жгута. — Давай, иди сюда, — приказал Дилюк, садясь на всю ту же койку. — Сядь на колени, заведи руки за спину и наклонись так, чтобы грудь касалась пола. В ответ Венти лишь заскулил и пополз выполнять указания, давясь слезами и бурча что-то непонятное. Отброс. Опять сделал что-то не так. Почему он всегда делает что-то не так? Он правда пытается терпеть и угождать, чтобы его перестали обижать, но… Похоже, это будет продолжаться вечно. По любому поводу и просто так. Он уже прекратил все попытки как-либо противостоять этому, но не смирился. Ему всё ещё больно, обидно и стыдно. Но он сможет избавиться от страданий, лишь приняв своё мученичество, приняв то, как его и без того грешного валяют в грязи, опуская всё ниже и ниже в бездонную пучину никчёмности. Но лишь одни мысли о полном смирении уже вызывали ужас, не говоря уже о попытках. Если он и правда примет это, то он окончательно опорочит облик своего дру…       Перевозбуждённый Дилюк слишком уж долго возился со связыванием, но, стоило только ему сковать руки Архонта жгутом, процесс заметно ускорился: первый удар последовал незамедлительно, ознаменовав начало наказания. — Если оторвёшь корпус от пола — получишь пинок по какому-нибудь мягкому месту… в лицо или в живот, например, — смаковал магнат, замахиваясь. Ну, вряд ли такое случится… Слишком уж он был возбуждён, чтобы долго пытать Венти. …га и своё звание Архонта Свободы. И ту свободу, за которую когда-то боролись Мондштадцы. И Кэйю. Кэйа ведь не такой ужасный, чтобы Венти был согласен на то, чтобы уйти от него к тому, кто полностью поработит его, вынудив смириться. Нет. Нужно держаться ради ни…       Бард глухо замычал и выгнулся дугой, как гусеница, сгибающая свое тело, чтобы доползти до листка на конце ветки. Только вот гусеницы вряд ли сдирают кожу на плечах и голенях, а затем падают набок, когда так делают. Впрочем, Венти жгучие пощипывания в конечностях особо не беспокоили, ведь удар по яйцам, который и заставил его пародировать гусеницу, был намного больнее. Настолько больнее, что его затошнило. …ради… ради них… боль ведь существует лишь как искушение к тому, чтобы смириться. Она искушает, потому что исчезнет сразу, как только смиришься. Но если смириться, то помимо боли не будет и пути назад. Ты навсегда останешься рабом, предавшем свои идеалы. Не этого от тебя ждут те, кого ты любишь. Поэтому терпи. Если потерпеть, то боль рано или поздно про…       Венти запищал, стоило Дилюку упереться носком своего ботинка в его всё ещё гудящее бедро и немного подвигать им вправо-влево. — Отдохнул? — спросил магнат, убирая ногу. — Возвращайся в позу. Мы ещё не закончили Юноша, прекрасно понимая, что удары жгута явно слабее ударов по яйцам, послушно встал на колени, терпя неприятную тянущую боль в паху и низу живота, после чего наклонился и осторожно прислонил грудь обратно к полу. Блять… так ещё сильнее тошнит …нужно только потерпеть. Когда животное, даже если оно вожак стаи, попадает в капкан, у него есть только три пути: ворочаться, только сильнее насаживая свою плоть на зубья, смириться, чтобы тебя съели, и терпеть, чтобы улизнуть, как только охотник отвлечётся. Да, раны от капкана будут болеть и ты рано или поздно умрёшь из-за них, но не сдавшись. Ты в любом случае умрёшь.       Венти искусал все губы в кровь, пока его хлестали, но держался прямо. Когда не двигаешься, то всё это, будто бы, не так уж и больно. Ну, точнее, это больно, но в сравнении с ударами по чувствительным местам, в качестве наказания за ворочанье, и унижением себя, своего друга, Кэйи и Мондштадтцев подчинением какой-то мелкой сошке, в качестве наказания за смирение, это детские шалости. Боль в паху, животе, спине и лице можно было потерпеть. Это лучше. Надо только подождать, пока охотник отвлечётся… или умрёт… или Венти сам умрёт. В любом случае. Когда-нибудь. Это когда-нибудь кончится. …тебя съедят изувеченного, просто съедят или же случайно упустят, чтобы ты потом умер сам по себе, свободным диким зверем, как и положено. Если всё равно умирать, то почему бы не сделать это так, чтобы не опозорить тех, кто выбрал тебя вожаком? — Ес… ли… в… всё… — бормотал Венти, упираясь щекой в пол. Он запищал и прикусил губу до крови, стоило только сложенному в два раза жгуту вновь полоснуть его по спине. Надо продолжать читать мантру. Терпи. — рав… но… уми… ра… — Что ты там бормочешь? Извинения тебе не помогут, — непонимающе фыркнул магнат, вглядываясь в пустые, как у рыбы, глаза Архонта. Может он переборщил с поркой? У него всё спина и ягодицы в тонких красных полосах… красиво, конечно, но для его ослабленного организма это, видимо, слишком много, раз он перешёл с извинений на бред про… смерть? — Погоди. Последнее слово. Что ты сказал последним? — Что… бы… не… опо… — еле выговаривал он, не обращая никакого внимания на своего Господина. — Ты не умрёшь, — нарочито ласково произнёс Дилюк, осторожно беря Венти на руки. — Я напугал тебя, когда говорил о еде, да? Ты не умрёшь. Не волнуйся. Всё будет хорошо, — успокаивал его он, укладывая на кушетку. Не то, чтобы ему было не плевать, просто… просто его нельзя снова сломать. Второй раз он не выдержит. Хоть он и милый, когда совершенно отрешённо бормочет что-то про смерть, пока его клеймённая грудь дёргано вздымается из-за сбившегося дыхания, но лучше не доводить его до ручки. Иначе он, возможно, совсем перестанет реагировать на боль. Так неинтересно — Прости. Я не хотел, — слегка отстранённо произнёс магнат, медленно проводя рукой по талии лежащего на боку барда, что вдруг зашипел и втянул живот. Ох… похоже, ладонь Дилюка случайно соскользнула на исполосованные свежими ударами ягодицы. — Больно? — почему-то спросил он, прекрасно зная ответ на свой вопрос, после чего снова размашисто погладил отхлёстанную в мясо задницу раба, вынудив того завыть и выгнуться колесом. — Бо… ль… су… ще… — хныкал юноша, вернувшись в начало мантры. Просто потерпи. Это займёт пару минут, — как… как иску… ше… — почти эротично выдохнул он, чувствуя, как Дилюк вставляет внутрь его анального отверстия свои вымазанные в крови пальцы, что вызвало у него волну мурашек по всему телу. — сми… ри… — Продолжай, — возбуждённо прошептал магнат, бегло смазывая и без того покрытый спермой и каким-то гелем анус барда. То, как он до забавного жалко пытается что-то сказать… он молится более высшим Богам? Или пугает его таким глупым образом? Дилюк был без понятия, что там бубнил этот жалкий Архонтишка, но его безумно это заводило. — Мне… мне правда интересно, но я не понимаю, о чём ты, — и сам нёс какую-то ерунду Рагнвиндр, забираясь на кушетку и пристраиваясь позади всхлипывающего слуги. — Скажи ещё что-нибудь. — Она… иску… ша… — продолжал мямлить бард, как вдруг прервался на очередной стон, почувствовав, как его анус распирает что-то горячее и твёрдое, а ягодицы начинают гореть. Как больно. Каждый толчок ощущается так, словно бы во все раны, оставшиеся от порки, разом вознают сотню иголок — пото… му… что… что исче… знет… — всхлипывал он, извиваясь в крепкой хватке своего Господина, как червяк. Нет. Не исчезнет. Это будет длиться вечно. — я… я хо… хочу домо-о-ой… — не выдержал Архонт и разрыдался ещё больше. — Отпу… стите… ме… ня… я… я я дам… день… ги… — умолял он, подвывая, будто бы он и правда был животным, попавшим в капкан. — По… жа… хва… тит… Ха-ха… в последнее время всё так и заканчивалось. Венти сначала вёл себя тихо и зажато, потом его пытали, чтобы лишний раз расшатать его нервы, а затем он слёзно просил отпустить его. Такой милашка! Дилюк сильно с этого возбуждался, но всё же давал своему рабу послабления, дабы тот чувствовал себя в безопасности. Прекрасно. Он так и хотел. Венти просто чудесен. Он больше не сопротивляется. Только плачет и умоляет прекратить. Но даже если не прекратить, он всё равно ничего не сделает. Абсолютная покорность. Настоящая святость. — Тише-тише, — успокаивал задыхающегося от плача барда магнат, крепче прижимая его себе и зацеловывая его мокрые щёки. — Прости, я… я не хотел делать тебе боль… но… я… мх… переборщил. Прости. Хочешь, я… я почитаю те… ох, блять… тебе, когда… мы… з-закончим? — пыхтел он, грубо вдалбливаясь в узкую задницу слуги. — Не хочу. Не… не хо… — твёрдо выдохнул Венти одним предложением, после чего вновь стал страдать от нехватки воздуха и спазмов в горле, как вдруг…       Он резко притих, зацепившись взглядом за промелькнувшие в дверном проёме блики, что образовывали собой круг с пробелами в контуре. Сердце будто кто-то сжал рукой. Что-то не так. — Что такое, куколка? — спросил еле сумевший снизить темп магнат, заметив, что его слуга вытянул руку вперёд, указав пальцем на слегка приоткрытую дверь, подержал её так пару секунд и обессиленно уронил вниз. Разве он не захлопнул её, как только сюда вошёл? Удар ногой, видимо, был слишком слабым, поэтому дверь, наверное, не вошла в раму.— А… Не… не обращай внимания. Она… мх… уже… старовата. Поэтому и… ох… откры… лась… — бормотал Дилюк, с трудом сдерживая себя от того, чтобы снова начать бешено долбиться в эту влажную узкую дырку. Тогда, когда он впервые сделал это… когда Венти пришёл к нему и начал ныть о том, как его бросил этот нечистокровный ублюдок… когда Дилюк напоил его и выебал, а потом того стошнило… когда Венти уснул в его кровати… тогда у него была такая же тугая, но мягка задница… и упитанные мягкие ляжки. Сейчас они намного тоньше и уже не так заводят. Это единственное, о чём Дилюк думал, пока трахал Венти на этой жёсткой больничной койке, больно стискивая его тощее бедро рукой. Пока что-то тихо щёлкало. Пока Венти, несмотря на боль и отвращение, испуганно прижимался к Дилюку спиной. Пока он всё тёрся и тёрся, тёрся и тёрся о заляпанные кровью и жирным клеем стенки его ануса. Пока он не...       Ведро с глухим стуком упало на пол, расплескав по нему всю воду. — Моко! — испуганно вскрикнул голос, что наконец-таки смог прорезаться сквозь туман мыслей девушки, что уже несколько минут тёрла одно и то же место на дорогом паркете. — Моко! Моко, ты в порядке? — спросила трясущая её за плечи Хилли. — А... — только и смогла произнести горничная, растерянно глядя на лужу на полу. Ух... её сразу затошнило. Почему она помнит это всё так детально? И от этого так мерзко. Так мерзко, что она не помогла. — Хилли... — начала она, но запнулась, заметив, что швабру из её рук просто-напросто выхватили, а саму её поспешно повели прочь       Хилли прекрасно помнила, где находился госпиталь: всё-таки, когда Моко болела тифом, ей часто приходилось бегать туда за лекарствами... ну а потом и пытаться найти там то «особое» лекарство, желательно с маркировкой... Но ничего не было. И никто об этом никогда, с тех пор как Моко выздоровела, не говорил. Будто бы ей это приснилось. — Хилли, там... Аделинда сделает выговор, — растерянно пробормотала Моко, которую заботливо усадили на кушетку... лишь бы не на ту самую... Но больше всего она беспокоилась о разлитой воде. — Надо убрать. — Потом, — шикнула Хилли, укладывая подругу на спину. Когда Моко заболела, Хилли было ужасно страшно, что та может умереть. И её снова оставят одну. Но всё, вроде как, обошлось. По крайней мере так казалось Хилли... до вчерашнего дня. Она ещё вчера начала замечать, что с Моко что-то не так: её подруга стала меньше разговаривать и реже отлынивать от работы, что было совсем на неё не похоже. Всё это, конечно, можно было списать на плохое настроение, но буквально пару минут назад та так жутко зациклилась на этом паркете! Она без остановки тёрла и тёрла, тёрла и тёрла одно и то же место, совсем не реагируя на голос Хилли даже тогда, когда та начала кричать. — У тебя голова не кружится? — спросила она, рыская в ящиках в поискать непонятно чего. Неужели тиф вернулся? Почему Моко не сказала, что плохо себя чувствует? — Живот не болел в последнее время? — Прекрати, — отрезала Моко, стараясь угомонить дрожь в руках. — Не в этом дело. Я... мне надо кое-что тебе рассказать.       И она рассказала. О том, как нашла фотографии. И о том, что на них. И о том, кто Венти на самом деле такой. И о том, как он связан с Кэйей. И о том, как она ходила с этими фотографиями к Кэйе. О том, как тот был раздосадован, несмотря на то, что изо всех сил пытался это скрыть. О том, как он уговаривал её помочь. О том, как они с Венти встретились тогда, в Фонтейне, и как он тогда рассказал ему о том, что происходит в поместье. О том, как он попросил у неё принести ему ещё хоть что-то, связанное с произошедшим... и сказать ему, как дела у Венти, когда она придёт в Ордо в следующий раз с какой-нибудь вещью или... фотографией? О том, как он резко замолчал, задумавшись. О том, как он быстро сбегал в антикварную лавку, чтобы купить ей дорогущую камеру. Как они пытались понять, как ей пользоваться. Как у него дрожали руки, когда он держал её в них. Как он несколько раз поблагодарил её за информацию. Как он попросил её приглядывать за Венти, но ничего ему не рассказывать. Как он поблагодарил её ещё раз. Как он успокоил её, сказав, что ей не нужно отдавать ему деньги за камеру. Как он попросил его... секретаршу?.. вывести её из штаба через запасной выход. А затем Моко рассказала и о том, как всё это время прятала камеру под кроватью, а фотографии — в бюстгальтере, чтобы их точно никто не нашёл. Как она несколько дней искала что-то подозрительное. Как она убиралась в гостинной, пока Венти и Дилюк были в ней. Как Венти разбил чашку, а Дилюк увёл его в госпиталь. Как она убирала разлитый чай, а затем услышала странные звуки, похожие на визги. Как она сбегала в свою комнату за камерой и осторожно пошла к госпиталю. Как она чуть приоткрыла дверь. Как она увидела исполосованные и кровоточащие ягодицы Венти. Как он вскрикивал и бормотал что-то каждый раз, когда Дилюк ударял его какой-то длинной чёрной верёвкой. Как она дрожащими руками фотографировала весь этот ужас, смотря на него через объектив. Как Дилюк делал с Венти мерзкие вещи на кушетке. Как Венти заметил её. Как испуганно он на неё посмотрел. Как он перевёл взгляд на свою оголённую грудь и испугался ещё больше. Как она сама испугалась, но продолжала фотографировать. Как она ушла сразу после того, как Дилюк... Как она подумала, что больше никогда не сможет заниматься сексом. И смотреть на Венти и Дилюка как раньше. И смотреть на что-либо с обликом Барбатоса. И как она избегала всех несколько дней после произошедшего. Как она не могла выкинуть это из головы. Как она ненавидела себя за то, что не вмешалась и не помогла.       Моко старалась не выдавать своего страха и не плакать, чтобы не напугать и подругу, но для неё это было слишком сложно. Такая ужасная ситуация... с ней ведь сделают то же самое, если Дилюк узнает. И не лучше ли она сама Дилюка, раз позволила сделать подобное с самим Барбатосом прямо у неё на глазах? Но теперь у неё было ещё больше этих мерзких фотографий. На этот раз с кровью и ранами и очевидным недовольством происходящим со стороны Венти. — Я хотела попросить тебя мне помочь... ещё до того, что было в госпитале. Но мне было так страшно. Я не хотела выпутывать тебя в это. И Господин Кэйа попросил меня никому не рассказывать. Но... но я не могу смотреть на то, как ты за меня переживаешь. И мне самой тяжело держать всё это в себе, — бормотала Моко, упираясь лицом в уже промокший от слёз подол платья подруги. Она часто лежала у Хилли на коленях, когда ей было грустно. — Прости, что напугала тебя. Видишь? Я не болею. Я просто хочу, чтобы ты знала, что со мной всё в порядке. Пожалуйста, просто забудь обо всём, что я тебе рассказала. Мне... мне вообще не стоило рассказывать. Прости. И... и ты тоже об этом никому не говори. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Прости. Просто забудь. — Моко... — наконец прервала молчание Хилли, что никак не могла поверить в услышанное. Венти — Архонт? Дилюк делал с ним такое? Нет, она часто слышала, как они... ну... делали это немного жёстко, но она думала, что всё добровольно. У богатых свои причуды и всё такое. Да и Венти никогда им не жаловался. Но он и правда стал странным после той поездки в Фонтейн... он совсем перестал разговаривать с кем-то, кроме Дилюка. И сам Дилюк везде таскал его под руку, как куклу. Что... что он с ним сделал? Почему? За что? Почему он высек его за разбитую чашку? А потом ещё и... Как это мерзко! И какая она сама мерзкая, раз так относилась к Венти. Она понимала, что не знала тогда, но... всё же она тогда дала ему пощёчину. Она думала, что он забыл о Моко, потому что хотел потрахаться с Дилюком. Что он шлюха. Что ему все эти мерзости дороже жизни её подруги. А он... вдруг его в тот день изнасиловали? И высекли. И накачали наркотиками. Вдруг его заставляли стонать так, будто бы ему всё это нравится? Какой ужас... поступать так с Архонтом... — Ты молодец, что всё мне рассказала, — продолжила наконец Хилли после долгой паузы. — Я... это ужасно. Я подзревала, что что-то не так, потому что... — вдруг осеклась она. О, нет! Ей не стоит говорить Моко о том, чем, скорее всего, было то «лекарство». Она так расстроится! Как эти ублюдки вообще могли вколоть ей наркотик? Ну, наверное... Хилли не была уверена, что это именно он. Но Моко так странно себя вела тогда. И Венти. Венти в какой-то момент всё время начал вести себя странно. Ему давали то же «лекарство»?— ...я чувствовала, что Венти напуган. Он будто бы боится сделать что-то лишнее при Гос... Дилюке, — вовремя успела что-то придумать она. И да, этот... безбожник теперь просто Дилюк. Никакой он ей не Господин. — Но, знаешь... тебе не кажется, что с Аделиндой тоже что-то не так? — спросила Хилли, намеренно впутывая во всё это и главную горничную: если про «лекарство» упоминать нельзя, то нужно попробовать притянуть её за что-то другое. Её тоже нужно наказать. — Эта тупая старая карга... Она всегда делала вид, что она лучше нас. Будто бы она что-то стоит, раз кто-то вроде Дилюка держит её как приближённую... Я к тому, что она наверняка помогает ему. Да и эти фотографии... ты ведь нашла у неё их в ящике, да? Она знала, что... что Венти... — не смогла продолжить горничная. Как он..? Почему такое вообще происходит с Архонтом? — Нам нужно найти что-то, на чём рыцари смогут её подловить. На тех фото ведь её нет, да? — Да... — всхлипнула Моко. — Я думала об этом. Ну, о том, что она тоже... что-то с ним делала. Но я не знаю, что именно... Так что у нас, наверное не получится. Хилли нервно поджала губу. Чёрт... кроме той ситуации с «лекарством» ничего и нет... Хотя... вряд ли они найдут его. Такие вещи разве не бывают тщательно спрятаны? — О! — воскликнула Хилли. — Та комната. — Та комната? — переспросила Моко. — Ты про ту, для которой у нас нет ключа? — Да, — ответила Хилли. — Там ведь наверняка лежит что-то, что никто не должен видеть, раз она заперта... Да и ключи есть только у Аделинды, — начала взволнованно тараторить горничная, предвкушая то, как этих ублюдков накажут. Это будет месть за Моко. И за Венти. Там ведь наверняка то «лекарство»... Или ещё что-нибудь интересное... И Аделинда точно приложила к этому руку. — Я... я читала в книгах про то, как люди взламывают замки шпильками... Но я не знаю, получится ли... — сбавила тон она, боясь, что их кто-то услышит. — Давай... давай я засуну что-то под ту дверь, а потом... Нет. Подожди, — начала было что-то предлагать Хилли, но резко затихла, дабы хорошенько обдумать план. — О! Короче... Я, наверное, положу что-нибудь на пол и наступлю на это, а потом начну взламывать. И... и у меня в руках будут ключи. Да. Будто бы я пыталась открыть дверь ключами. А ты будешь стоять на стрёме. Если увидишь Аделинду, то скажи мне, а я быстро отойду от двери. Если она подойдёт слишком близко, то я пну эту мелкую вещь и загоню её под дверь, а ей скажу, что она закатилась туда сама, вглубь комнаты, а я пыталась открыть дверь, чтобы достать её. Как тебе план? — подробно изложила всё она. План, конечно, можно и доработать... но времени нет. Надо помочь Венти. И постараться максимально не впутывать в это Моко. Если она просто будет стоять в коридоре, то ей ничего не сделают. — Хилли... Ты такая умная! — восхитилась Моко. — Нет, правда, я... я бы не додумалась. И спасибо, что тоже хочешь помочь. Но... но я боюсь. Я сама в это впуталась. И я не хочу, чтобы у тебя тоже были проблемы... Но... но я не могу ждать, пока Дилюк сделает что-то ещё, что можно сфотографировать... Я не могу думать о том, что происходит с Венти. Я не могу просто сидеть и ждать, пока с ним... пока его... — вновь разрыдалась она. — Но, Хилли, я не хочу, чтобы и тебя наказали. Если Аделинда заметит? А Дилюк? И Кэйа... он ведь попросил никому не говорить. Он будет злиться. И Венти тоже. Он ведь наверняка не хочет, чтобы обо всём этом знало так много людей. А я не хочу никого разочаровывать. И тебя тоже. Я... я рассказала всё это, чтобы успокоить тебя... и себя. Чтобы успокоить, а не впутать. Так что давай я... давай я сама это сделаю. Так будет честно. — Нет, Моко, мы ведь подруги. Я обязана тебе помо... — начала было Хилли, но заметила на себе решительный взгляд Моко и запнулась. Она вдруг поняла, что никогда не видела такой непреклонности в её глазах, пусть они и были полны слёз и страха. Но это всё же вселило надежду в сердце Хилли: она понимала... нет, была уверена в том, что Моко знает, что делать. Если бы она не была столь решима, то пошла ли бы она втайне от всех к Кэйе? Рассказала бы ему всё? Согласилась бы искать улики? Хилли всё это время так тряслась над своей немного глупой и очень доверчивой Моко, что не заметила стержень внутри неё. — Хорошо... Я чувствую, как сильно ты хочешь ему помочь. И я знаю, что у тебя получится. Только... будь осторожна, ладно? — смирилась Хилли, понимая, что, несмотря на весь риск, отпустить её будет лучшим решением. — Я обещаю, — печально улыбнулась Моко, поднимаясь и беря подругу за руку. — Не переживай за меня. Лучше отвлеки Венти. Подари ему что-нибудь или поговори с ним. Я... у меня слёзы на глаза наворачиваются, когда я на него смотрю. Ты очень заботливая, Хилли, и твоя поддержка ему сейчас нужнее, чем мне — Ох, Моко... — вздохнула Хилли, обнимая подругу. Она всё такая же добрая и заботливая... такая светлая... она источает такое вселенское милосердие, которое не может дать даже их пастор. Хилли никогда не стать такой же. И Венти никогда не простит её за ту пощёчину. — Я постараюсь.