Рождество

В общем-то никто и не заметил, не запомнил, когда Чонин стал ненужным, стал сам по себе, когда стал... Один. Просто один, такой никчемный, брошенный, забытый. Казалось, помнили и любили только фанаты, ах, нет, еще был лучший друг - Тэмин, только и он был слишком занят, чтобы заметить. Толчки в спину, в бок, подножки, смех. На сцене - в вывихи, в душе - по полочкам, по датам. Толкали в пыль, снег, дождь, пытались в грязь, но... слишком стойкий и холодный, он был терпелив, надменен к ним. Не хотелось даже выяснять «зачем и почему?», «за что?». Наверное, смирился. Но, все же, так хотелось чувствовать тепло, когда ломался, падал, не вставал. Хоть от кого-то, хоть немного, но... «Кто твой друг? Тэмин? Серьезно? Познакомишь?» - от каждой, от второй, от третьей. Чонин в тени, лишь улыбался молча, что «возможно». Поддержки нет ни от кого: ни от друзей, от друга, девушки, возможно. И с каждым днем надежды меньше, все так надоедает, что Чонин решает - он больше не хочет думать о том, что станет когда-то чьим-то. Просто иногда по ночам не уснуть, пытаясь уверить: пройдет, забудут, снова все окей. Просыпаясь по три раза: в полночь, половину второго и в пять, случайно тянулся к таблеткам в поисках сна, пытался выкинуть их, только вот спалось все хуже. Кошмары добивали: во снах мама умирала - срывался слезами в подушку, курил, пока все безмятежно спали. Сегодня, вчера и завтра репетиции. Сил - хотя бы не на пороге дома уснуть. Жажда раздирает горло, но как всегда - на зло разобраны бутылки, даже лишние, все взяли не одну, а две, чтоб больше не осталось, точнее - не досталось. Поэтому Чонин выдыхает, садится на пол, к холодной стене прислоняясь плечами, смотрит куда-то за, между, сквозь и через, но неожиданно... Сехун. Так безразлично и спокойно сел напротив, что у Чонина не находится ни слов, ни мыслей. Он просто смотрит удивленно, немного дует губы, вопросом что-то вырывается из взгляда, но в ответ всего протянута бутылка. Полная. Водой. Сехун взглядом говорит: «Бери», а Чонин сжимается в комочек, плотнее к стенке, дальше от Сехуна, неловко тянет руку, выпрямляет пальцы - медленно, на что вода небрежно впихивается в раскрытую ладошку, с небольшой опаской, словно... Монстру. С небольшой заботой, словно... Мокрому котенку. Чонину непонятно, непривычно, странно; он смотрит на уходящего Сехуна, ища ответ в его походке - усталой и измотанной, небрежной. Выискивает смех в оставшихся глазах - не замечает, но и Сехун сидит... Один. Чонину неоткуда знать, что он не с ними, не за них и не из них, что сам отбился, выбивался. Что он не ищет подлости, не любит унижений, но, да, он был немного колкий до всего, на мир смотрел совсем спокойно, будто его не волновало ничего. Он там сидел один, через три метра справа, упорно взгляд не отводил от телефона, губы поджимал, чему Чонин немного рад, но насторожен. Он мысленно кидает «спасибо» в ответ, в момент встречаясь взглядами с Сехуном, растерянно моргает, отворачивается, сжимая пальцами бутылку. А в следующие дни Чонин тихонько наблюдает: немного дольше, больше смотрит, старается прислушаться, услышать и понять: с чего вдруг? Но Сехун был неприметен, крайне тих и зацепиться за ответ не удавалось. Когда они заканчивают с записью и с нудными прогонами, бредут к машине, замирая перед ней и ожидая, Чонин протягивает пальцы вверх, касаясь маленьких снежинок. Он был уставшим, но очень теплым, а в куртке толстой выглядел нелепо - похудел так, шапка придавила челку, волосы назойливо глазам мешали, губы были все искусаны довольно больно. Было приятно, что он остался очень простым и аккуратным, хоть и тихим до безумия. Зима выдалась особенно холодной, на благо, что пока без ветра. Но снега были горы, пики, и вот Чонин летит в белую гладь - толкают. Весь снег под куртку, в ботинки, пальцы резко красные - дрожат теперь. И снова колкая обида, доля раздражения, он не спешит вставать, относительно спокойно выдыхая, но руки к нему тянутся чужие, предлагая помощь, предлагают вставать. Он смотрит нерешительно и робко, цепляется, ведь хочет верить, чувствовать тепло, но пальцы так же колит холодом. Ему протягивают варежки, почти насильно одевают. Сехун садится через кресло от Чонина, последний думает, что... не один? Они не разговаривали. Вот ни разу. Порой в ответ ловили взгляды, все без эмоций: лишь убедиться, что оставались рядом. Чонин ко всем пускал иголки молча, переводил дыхание и успокаивался рядом с Се - случайно, неосознанно. Он расслаблялся и дышал свободно, когда Сехун внезапно становился рядом, когда потом в машине стал садиться рядом. Толпа, казалось, отступила, но бесконечно ядовиты были взгляды. И странность в легких так... Давила. Сехун порой смотрел в глаза - Чонина дико колотило. Он весь сминался, отворачивался, но не уходил. Чонин метался - он не знал. Настолько загнанный, забитый. Хотелось расспросить, спросить, узнать, но смелости хватало лишь на взгляды, а недоверия лишь ровно на побеги. Но было интересно. Он, опуская взгляд в неловкие минуты, старался уловить подвох, подставу, тайное презрение, а видел лишь спокойствие и безмятежность, безразличие и редкостную правду ко всему. Когда Сехун нечаянно касается ладонью тонких плеч в танцзале - Чонин сбегает. Шарахается, бегает глазами, выдыхает странно, отступает, а голову склонив кричит так громко в мыслях: «Прости! Я... Тяжело... Не верю...» «Я не знаю...» «Я боюсь...» «Но я хочу...» «Возможно ведь?..» «Поверить?..» Сехун пытался приручить и подобраться - Чонин кусался, не пускал, не доверял, но сил все меньше, с каждым днем теплее было скромное присутствие, и в результате Чонин сдается, он сдувается - впускает. Теперь немного ближе, дольше, и дверь в душонку колкую открыта, Сехун так плотно занимает до краев всего Чонина, что тот находит странность в чувствах и понимает, почему все так внутри давило. И это странно. Непонятно, но... привычно? Хорошо, приятно даже, но... Немного страшно. Потому что, а каков тогда будет ответ? Смешок и колкость? Спасибо, сыт по горло стадным тем презрением, Чонин не хочет этого от Се. Гирлянды в мелких комнатушках сияют разными цветами, немного слепят, раздражают. У Чонина снова дикий кашель, насморк и озноб, его колотит, лихорадит. "Хорош подарок в Рождество" - он думает устало. Сехун частенько крутится с ним рядом, невнятно, сонно шепчет про таблетки и горячий чай. Его худые пальцы неловко тянутся ко лбу Чонина, убирая челку, и касаются разгоряченной кожи и очень медленно скользят по коже, останавливаясь на розовых щеках. Чонин, закрыв глаза, ликует - так приятно, мягко, беззаботно. И на мгновенье легким становится спокойнее и чище, но сердце, чертов кровяной моторчик, заходится в истерике, желая выломать грудную клетку, которая и так ломается в болезни. Чонин досадно выдыхает, когда Сехун отводит руку, они встречаются во взглядах и словно правильно все понимают друг про друга. Сехун гладит по плечу Чонина и желает хорошо поспать, последний хочет проскулить, хоть промычать, проплакать, чтобы его не оставляли, не бросали; почему Сехун не может этого понять в слезящихся глазах? Вместо того, чтобы остаться, Сехун бегло смотрит на часы и тихо шепчет: "С Рождеством, Чонин-а", в секунду закрывая дверь. Чонин проснулся среди ночи - в горле сухо. Он босыми шлепками, обнявшись в одеяло, тащится на кухню - не доходит. У него был взгляд, как у ребенка, а Сехун у елки был, как кукла. Чонин замучено подходит, лбом упираясь в острое плечо. Они, как дети, смотрят на мигающую елку, всю в мишуре и лампах ярких. В соседнее окно ломится вьюга, завывает где-то ветер, нагоняя беспокойство, но плечи у Сехуна... Теплые. И пальцы... Нежные. Сехун тянется в карман растянутых штанов пижамных, вытаскивая мелкую коробочку со скромным бантом - так ярко все преливалось в свете разноцветных ламп, что у Чонина возникает детский интерес. "Подарок? А кому?" "Тебе. Но только аккуратно, очень хрупкий..." Чонин слегка касается холодных пальцев Се, беря подарок. Очень легкий, невесомый, словно и пустой совсем. Он открывает - видит желтый стикер вдвое, недоуменно смотрит на Сехуна, тот сверлит взглядом пол. Чонин разворачивает яркую бумагу, читает. Замирает. Дышит тяжело. Не верит. "Любовь" "Ты мне нужен, Чонин-а..." Сехун шепчет еле слышно, еда заметно запинаясь, а Чонин выпрямляется, кидая одеяло на пол. "Прости, не могу тебе сказать того же..." "Все в порядке. Я пойду." "Дослушай. Точнее... У меня тоже есть подарок." Чонин хватает его некрепко, слабо пальцами впиваясь в кожу на запястье, потом переплетает пальцы, сжимая крепче, не пуская прочь. Он приближается на шаг, невинно так целуя в губы Се, что тот растерян, но вместе с тем и счастлив. "Я не могу сказать, но ты почувствуй, ладно?" И снова губы в губы, дыхание на щечках, а пальчики на шее. И лампочки кидали милый цвет на кожу: желтый, синий и зеленый, и треск свечи в искусственном камине разбавлял и без того тихое дыхание. "Горячий. Ты температуришь, ложись спать." "Подожди. О Сехун подарил мне на Рождество свою любовь. Ким Чонин хочет подарить себя в ответ." "Хэй, ты бредишь, тебе надо хорошо поспать." "Ты ведь не исчезнешь утром?" "Чонин, иди..." Чонину снятся радужные сны, температура радостно ползет на "нет", с утра стихает ветер, и даже солнце греть пытается лучами. А танцора так же лихорадит и колотит, все так же жарко в маленькой кровати. Да, Чонин еще не скоро привыкнет к тяжести на своей груди и к волосам, что лезут в рот с макушки Се. Но так приятно обнимать все это худенькое тело и целовать в припухлые щеки ото сна. Теперь Чонин уверен, что он счастлив, став наконец-то чьим-то. Это приятно. И это - счастье.