Пантарк забытого городка

      Антон не помнит, когда это стало необходимостью, главным ориентиром за всю его короткую никчемную жизнь. Не помнит, когда подъезды перестали напоминать заброшенные и покинутые всеми темные, безжизненные напоминания о безысходности и безликости устоявшегося уклада жизни. Цель? Направление? Непостижимая, но такая близкая мечта о безбедности и благополучии в большом деревянном доме на окраинах мегаполиса? К черту. Изъеденные деньгами и шлюхами головы представителей столицы не привлекают так же, как идея всунуть себе шприц с дешевой дрянью прямо посреди опустевшего после рейда переулка, закатывая глаза и падая мешком с экскрементами на холодную от дождя и чей-то блевотины землю. Зажравшиеся, опостылевшие, обездоленные и абсолютно озверевшие – Антон не мог придумать более четкого описания людей, считающих себя богами воплоти и с серебряной ложечкой в заднице. Лучше пойти купить очередную бутылку дешевого пойла и распивать, сидя напротив детской площадки со смеющимися детьми в голубых шапочках и розовых комбинезончиках. Интересно, если предложить одной из наблюдающих за ними мамаш сигарету, согласится ли она отсосать прямо за домом под плач сбившего коленки в кровь ребенка? Отчего-то Антон не сомневается в положительности ответа на это предложение.       Обшарпанные стены не кажутся наваждением. Дым, нехотя выходящий в приоткрытую форточку древней оконной рамы с побитым в нескольких местах стеклом, медленно покидает легкие с тихим свистом, и Антон облизывает потрескавшиеся губы, ощущая солено-металлический привкус во рту. Чувствовать себя мазохистом приятно, особенно когда корочка запекшейся крови срывается с поврежденной кожи, даря пощипывающее ощущение под языком. Плевать.       За соседской дверью в который раз за день доносятся крики и шлепки ударов, но Антон меланхолично переводит взгляд в окно, поднося сигарету ко рту. Вызывать ментов бесполезно, концерты будут из раза в раз повторяться, а тратить крайнюю сотку на разговор с диспетчером нет ни сил, ни желания. Как-нибудь сами разберутся, не маленькие. У Антона самого дел по горло, какого черта его должны волновать трения соседей-алкоголиков из-за очередной бутылки пива, особенно тогда, когда он не занят бесплодными попытками заснуть? Надо будет — пойдет к Арсу, хоть и поспать в таком случае ни черта не получится.       Каждая их встреча ознаменовывается совместным выкуриванием пары-тройки сигарет и цепким разглядыванием друг друга. Холодный внимательный взгляд Арсения никогда не цеплялся за пятна от табака на футболке или за разводы от крови на воротнике рубашки – глаза прицельно смотрели в лицо напротив, прожигая дыру в груди. Иногда Антону казалось, что Арс впадал в состояние транса, цепкими пальцами удерживая сигарету в руке и машинально поднося ее время от времени к сухим губам, изредка моргая или глубоко вдыхая въедливый сигаретный дым. Четко обрисованный профиль в полумраке квартиры казался сюрреалистической галлюцинацией, не вписывающейся в привычные представления о захудалом городке, и Антон из раза в раз спрашивал у себя, какого черта они вдвоем сидят среди разбросанных по полу бутылок в окружении мрачных пейзажей странно-блеклых панельных домов за окном? Вся жизнь проносится перед их носами, друзья уже в который раз за вечер зовут на очередную пьянку со шлюхами, где, наверняка, будет трава и дешевая водка, а они вдвоем сидят на полу, опершись спинами о стены кухни метр на метр, соприкасаясь коленями, и не могут прекратить пялиться в пустоту друг друга, пытаясь найти хоть какой-нибудь проблеск в глазах напротив, но из раза в раз там читается только одна единственная фраза:       «Смирение – путь к истине»       И они смиряются, все же отводя друг от друга глаза, а после тушат окурки в любезно оставленном стакане с пойлом, ранее именовавшемся чаем. Ладони дрожат, голову чуть ведет, но скорее от удовлетворения и предвкушения последующего действия, и Антон послушно прикрывает глаза, когда чувствует крепкую ладонь в своих волосах и настойчивый язык, оглаживающий контуры губ и острых зубов, принося мазохистское удовлетворение. Арсений не любит долгой прелюдии, нежных слов и бесполезных обещаний – за него говорят его руки и движения, от которых хочется задохнуться. И каждый раз, когда он целует Антона так, у последнего холодеет в груди, а ладони непроизвольно тянутся к вороту футболки, надеясь ослабить резкое давление на грудную клетку, — и плевать, что физического давления нет. Он задыхается.       Крики и истеричные возгласы за дверью становятся все громче, и Антон удовлетворённо выдыхает удушливый дым — скоро все закончится. Снова хлопнет дверь, не трезвеющий уже на протяжении долгих лет мужчина выскочит на лестничную площадку, даже не потрудившись закрыть за собой дверь, а вслед ему будут доноситься угрозы на истеричных тонах, и пустые бутылки будут пролетать в нескольких сантиметрах над головой. Вздыхая, Антон поднимается с насиженного места на подоконнике и медленно направляется к выходу из подъезда. Не хватало еще самому получить пару особо неприятных тычков в свою спину и несколько новых ожогов от сигарет на итак поврежденной коже.       Холод на улице приводит в чувства, и Антон затягивается глотком свежего воздуха, резко ударившего в лицо. Странно, но именно сейчас все кажется живым и нисколько не безобразным — еще только начинающий таять снег под ногами хлюпает в ворохе перемешанных вместе грязи и бычков, вылезших из-под сугробов серо-коричневого цвета, а чуть поодаль видны тупые иголки шприцов и резные крышки от пива. Улыбка сама собой расплывается на юношеском лице, и Антон смеётся, обращая взор к небу.       «Все ещё впереди, Антох. Ты, главное, верь»

________________________________________________________________________________

      — Что ты сказал?!       — Я четко произнес: пошел. Отсюда.       Антон не помнит, когда вся его жизнь пошла под откос и свелась лишь к курению сигарет, писанию на холсте и успокаиванию зарвавшегося отчима. Постоянные прения и запах алкогольного угара преследовали парня постоянно по возвращении домой, а плачущая мать, сидящая у стены и держащая ладонь у лица, выводила Антона из состояния равновесия моментально. Хотелось показать себя, сделать уже что-нибудь, и мысли в голове не успевают прийти в порядок, открывая глаза на безвыходность ситуации, и Антон уже стоит лицом к лицу с отчимом, загораживая своей спиной родную женщину. Пускай глупо, но закрывать на все глаза опостылело. Даже оказаться избитым было бы не так неприятно, как слушать скулеж позади себя и разговоры на повышенных тонах в соседней комнате.       — Антон, прекрати…       — Мам, — парень качает головой, соприкасаясь грудью с разъяренным мужчиной напротив. — Не вмешивайся.       — Да, Майя, не вмешивайся, — взгляд безумный, бегающий по лицу, и Антон неприятно морщится, ощущая запах спертого воздуха изо рта отчима. — Щенок, кажется, забыл свое место. Тебя в будку отвести и на цепь посадить, мелкий?       — Еще раз так меня назовешь — въебу, — и у Антона правда чешутся кулаки. Осточертело. — Лучше беги купи себе очередную бутылку «Беленькой». Хоть перекроет твою вечно красную рожу.       Ноздри мужчины расширяются, и Антон напрягается, готовый в любую минуту отражать удары пьяного тела. Странно, но пьяницы либо становятся нерешительными смазливыми хлюпиками, либо агрессивными собаками Павлова. Откроешь рот — у них срабатывает рефлекс: «Бей». Но в этот раз Антон не собирается выключать свет и заканчивать проводимый эксперимент.       — Я не понял, — сквозь зубы рычит отчим. — В отчаянного борца за справедливость решил поиграть? А зубов хватит? Или размера яиц? У самого еще молоко на губах не обсохло, иди лучше свои рисульки одиноким бабулькам рекламируй. А в отношения взрослых людей не лезь. Не знаешь еще, что такое.       — Я-то не знаю? — Антон внезапно разражается громким смехом, не сдерживаясь, оглушая мужчину напротив. — Уж я-то знаю, что мой отец никогда бы не ударил мою мать. А ты ее даже приласкать не можешь, хотя она тебе пиво покупает и сраный футбольный телеканал оплачивает…       Удар приходится по животу, настолько внезапно, что Антон испускает сиплый вздох, сгибаясь пополам. Кажется, цвета вокруг померкли, заплясав черными точками вокруг, но также быстро пришли в норму, являя взору глаз разъяренное опухшее от водки лицо. Очередной удар в грудь? Впечатывающаяся в колено пятка? Пощечина? Антону плевать. Лишь бы заткнул свою пасть с бредовыми фразами.       — Ага, значит, попал, — сквозь болезненную гримасу ухмыляется Антон, распрямляясь. — Давай еще вспомним, сколько ты денег стащил на свои букмекерские махинации. Выиграл много бабла? Окупил стащенное? Ах, да, мы же теперь еще и по шею влипли в долги твоих собутыльников…       — Заткнись! — новый удар приходится по лицу, и Антон морщится, чувствуя, как неприятно заныла челюсть. — Ты ничего не знаешь обо мне и о моей жизни. Ты — всего лишь дармоед, так что закрой свою пасть и иди уроки учи, позор своей матери. И спасибо еще скажи за то, что тебя на улицу не выперли сразу после того, как твой папаша сдох в мучительных страданиях…       Воспоминания щелкают в голове, носясь в черепной коробке непрекращающимся галопом, и Антон замахивается, попадая разошедшемуся отчиму в грудную клетку. Тот шипит, припадая к стене, и бьет наугад ногой, попадая Антону по колену. Потеряв точку опоры, парень падает ничком, успев подставить руки под голову, и закрывается от ударов ногами в защитной позе, пряча лицо в локтях. Еще не успевшие сойти синяки на теле ноют с новой силой, и Антон терпит, сцепив зубы, слушая слабый голос матери, пытающейся образумить этого амбала:       — Вась, ну перестань… Пожалуйста, прошу тебя, он того не стоит…       И побои прекращаются, заставляя Антона подняться на шаткие ноги, придерживаясь стены.       — Пошёл отсюда, щенок, и чтобы сегодня я тебя здесь больше не видел.       — Антон…       Не обращая внимания на слабый голос матери, парень выходит из квартиры, пошатываясь на ногах и придерживаясь за стену. Пальцы в еще не высохшей краске пачкают стены обшарпанного подъезда, колено противно ноет, с трудом сгибаясь при малейшем движении, и Антон останавливается на одном из лестничных пролетов, ожидая, когда головная боль хоть слегка отпустит из тисков, сжимающих до помутнения рассудка. Темнота, окружающая со всех сторон, вселяет чувство фантомного успокоения, и Антон через силу улыбается, придерживая сильно ноющий бок через ткань неплотной рубашки. Снова нарвался. Снова полез на рожон, не сдерживая внутреннего благородства и переоценивая чувство собственной важности. Ни поддержки со стороны матери, ни прояснения со стороны пьянющего отчима. Лишь боль в области ребер, поврежденное колено и новые синяки по всему телу, перекрывающие еще не успевшие зажить. Прекрасное продолжение вечера после написания очередного библейского сюжета с жертвоприношением Исаака. И чем не ирония судьбы?       Кажется, в пачке еще осталась пара сигарет, и Антон хмыкает, выбираясь из подъезда и поджигая конец никотиновой палочки. Огонек медленно разгорается в ночной тиши, подгоняемый разошедшимся ветром, и теперь удовлетворенная улыбка выпускает изо рта облако удушливого дыма, путая сознание еще сильнее. Никакого удовлетворения от первой затяжки, никакого ощущения бесконечного удовольствия в груди от попадания никотина в легкие — Антон не завсегдатай табачной лихорадки. Сигареты должны убивать, дарить ощущение отвращения к курению и жизни в целом, иначе никакого смысла не будет. Зачем травить собственное тело маленькими вдохами смертельного вещества, если на то нет объективной причины? Вызвать привыкание? Дарить табачным корпорациям все новые и новые состояния? Казаться крутым? Глупо. Сигареты должны учить, показывать, что, когда плохо, может быть еще хуже. Как сейчас, когда боль по всему телу кажется нестерпимой, а голова после ударов начинает разрываться от попадания никотина в легкие.       Небо затянуто темными облаками, являя взору лишь слабое свечение от неполной луны, а ветер, кажется, пробирается до самых костей, заставляя ежиться и вздрагивать от ночной зябкости. Кеды на ногах промокли еще днем после прогулки по замерзшим лужам, и Антон переступает с ноги на ногу, прикрывая глаза и представляя теплый костер перед глазами. Сейчас бы оказаться в лесу с отцом, как в детстве, и жарить сосиски, а не курить мерзкие палочки с гадким вкусом табака на промозглой улице. Как жаль, что не всем мечтам суждено сбыться.       Телефон вибрирует в заднем кармане джинсов, и Антон проводит пальцем по экрану, открывая входящее сообщение. От: Очкарик

Ты где там, длинноногая газель? Все девчонки собраны, самокрутки сделаны, а тазики расставлены по всей квартире. Ждем нашего Ренуара

      Антон блокирует телефон, не желая общаться сегодня с Димой и его притоном непонятно откуда взявшихся девиц и парней. Он объяснится с ним завтра, когда боль притупится, а голова начнет мыслить четче.       Самое время для бесцельных скитаний по улицам?       Критично окинув себя более-менее прояснившимся взглядом, Антон направляется к автобусной остановке, краем сознания прикидывая, удастся ли сесть на поздний автобус. Наверняка поздние рабочие сейчас все еще едут с тяжелой смены на ближайшем заводе, и парень, не желая мерзнуть на совсем уже промозглом воздухе, думает, что поездка на общественном транспорте поздно вечером может помочь ему привести мысли в более-менее относительный порядок.       Лужи под подошвами кед хлюпают и пузырятся, пока ноги перешагивают огромные озера дождевой воды на асфальте. Недавно прошедший ливень оставил после себя неприятные воспоминания, заставляя Антона чуть слышно ругаться себя под нос, думая, как еще сильнее не застудить себе ноги. Бычок от ненавистной сигареты уже давно валяется в луже из грязи и травы позади, смываемый потоками воды, и Антон засовывает руки в карманы джинсов, поднимая голову и замечая одинокий фонарь неподалеку от автобусной остановки. Уже полностью озябший, парень ныряет под козырек, надеясь хоть немного защититься от дующего со всех сторон ветра. Руки окоченели полностью, и Шастун греет их своим дыханием, поднося близко к лицу. Вокруг нет никого, кроме одиноко курящего парня неподалеку, а Антон подмечает расслабленную позу, уверенный взгляд и явно скучающее выражение лица. Не похоже, чтобы этот мужчина был заинтересован в происходящем, но Шастун замечает легкий поворот головы, а после ловит на себе любопытствующий взгляд, старясь не дрожать от холода. Или не от холода вовсе?       Что-то трогает парня до самой сути, и теперь он оказывается просто не в состоянии отвести взгляд от глаз напротив: изучающие, они бродят по всему телу, а после не отрываются от лица Антона, словно говорят о чем-то, парню совершенно не чуждом. Холодный голубой кажется знакомым – Поль Сезанн говорил о нем, как о «создающем вибрацию», и Антон понимает, насколько был прав французский живописец: еще ни один морской пейзаж Айвазовского или Верне не вызывал у него столько клокочущих под кожей эмоций, как взгляд этих голубых глаз. Возможно, дело в отсутствии экспрессии или динамики статичных картин, но сейчас Антону казалось, что, закрой он глаза, ноги подкосятся, и он упадет ничком на землю, сраженный отсутствием возможности наблюдать этот оттенок синего, изучающего с ног до головы.       Антон зависает на чужих пальцах, сжимающих сигарету: не зная, как описать собственные чувства, парень не отрывает взгляда от запястий, подносящих ко рту никотиновую палочку, и сглатывает, отчего-то чувствуя странную близость чувств с происходящим, когда сухожилия под кожей перекатываются от движения гибких пальцев. Мастера всегда обращали всегда внимание на детали: падкие на ключицы и линию скул, никогда не забывали о более тонких частях тела, прописывая запястья и лодыжки днями и неделями. Словно Васнецов, писавший свою «Спящую царевну» сорок лет и так и не дописавший её, уделяя чрезмерное внимание деталям, Шастун прекрасно понимал художника. Сейчас Антон был заворожен машинальным движением чужого тела, тлеющей сигаретой в чужих руках, и сколько бы не пытался вернуться к согреванию собственных околевших пальцев, не мог собраться с мыслями, вновь и вновь кидая взгляд на мужчину напротив. Глаза горели неподдельным интересом, а пальцы зачесались от невозможности в ту же секунду взять в руки кисть с маслом, детально прорисовывая каждый кусочек подвижного запястья. Зажмурившись и глубоко вздохнув, Антон выдохнул теплое облако дыма на ладони и убрал их в карманы, переводя взгляд на лицо незнакомца. Изучающая усмешка контрастировала с глубоким взглядом напротив, а когда мужчина выкинул сигарету в урну неподалеку, Антон, не выдержав, громко выдохнул, благодарно заходя в кабину подъехавшего автобуса. Пожалуй, он не выдержал бы более этого безумия, даруемого ему чужими глазами и кистями рук.       Но его наваждение, словно усмехаясь, никуда не отступило, особенно тогда, когда мужчина шагнул следом за ним в автобус, близко прижимаясь к Антону в тесной толкучке вечернего транспорта. Запах терпкого одеколона и удушающего никотина ударил в нос, и Шастун зажмурился, надеясь не начать дрожать всем телом от происходящего вокруг безумия. Глаза незнакомца вновь оказались напротив его, теперь в совершенно тесном пространстве, поглощая собой все внимание Антона, гипнотизируя томным долгим взглядом. Все новые и новые пейзажи проносились за окнами набитого автобуса, все новые и новые лица мелькали на фоне, и Антон сбился со счета, не обращая больше внимания на количество оставленных позади остановок за стеклом. Пальцы мужчины спустились ниже по поручню обшарпанного общественного транспорта, почти соприкасаясь кончиками с ладонью Антона, и парень выдохнул, отводя взгляд, в следующую секунду ощущая, как дразнящее прикосновение исчезло, а незнакомец исчез из поля зрения, растворяясь в толпе множества чужих лиц. А через мгновение автобус тронулся, оставляя Антона в замешательстве и с горячим чувством неопределенности в груди.       Добрался до дома Антон уже ближе к утру, полностью истрепав свои кеды в грязи и глубоких лужах практически опустевших улиц. Ясное небо над головой могло бы даже восхитить, но чувство тяжести и ноющая, тупая боль в груди не давали обратить внимание на такие далекие, поблескивающие в тиши звезды. Шастун несколько раз оборачивается, ощущая себя параноиком: казалось, взор голубых глаз следовал за ним попятам, не отпуская даже наедине с собой. И каждый раз оборачиваясь назад, Антон не находил ничего, даже отдаленно похожего на присутствие мужчины: никаких стройных пальцев, сигаретного дыма или взора гипнотизирующих глаз. Лишь оглушающую тишину улиц и шелест сильного ветра, срывающего с деревьев уже опадающие листья. Пару раз парень останавливался вновь закурить, морщась каждый раз как в первый, но упрямо продолжая травить свои легкие въедливым дымом, осевшим терпким запахом на концах пальцев и волосах. Возвращаться домой не хотелось, но улицы, казалось, пугали еще сильнее ненавистной квартиры с вечными пьянками и опостылевшей руганью через стенку. Мысли путались, ноги подрагивали, и Антон подставил лицо начавшемуся внезапно дождю, быстро намочившему парня с ног до головы. Капли пробирались за шиворот рубашки, стекая холодными струйками вдоль позвоночника, заставляя тонкую ткань прилипнуть к покрывшейся мурашками коже. И Антон улыбается. Улыбается внезапно пробирающему до костей холоду, промозглому ветру и совершенно пустой голове, отпустившей мысли прочь. Лунный свет пробивается сквозь темные тучи, светит на лицо, освещая пространство вокруг, отчего парню кажется, что он достиг исцеления, освобождения из вечной череды путаных мыслей, сбитых в общую кучу комплексов и сомнений. Подобно путнику, искупавшемуся в водах Джур-Джура, Шастун верит, что вода отпустила ему все грехи, даруя ощущение легкости и опустошения. Глупая улыбка не сползает с лица вплоть до самой квартиры, куда Антон тихо заходит, стаскивая с ног порванные кеды, и заваливается в кровать, скидывая промокшую насквозь одежду. Так крепко и спокойно Антон не спал уже долгое время.       Весь следующий день Антон не выходит из квартиры, заперевшись у себя в комнате и проводя кистью по холсту раз за разом, пытаясь воспроизвести на канве оттенок тех голубых глаз, манивших его всю предыдущую ночь. Парень несколько раз подряд перерисовывает возникающее на полотне лицо, усмехающееся своей дразнящей улыбкой, покрывая слой за слоем, пытаясь воссоздать свое наваждение. Но глаза, будто живые, исчезают из его памяти, ускользая на холсте, становясь безжизненными и словно чужими. Краски летят в сторону, волосы пачкаются в плену цветных пальцев, принимая оттенок то голубо-синего, то смольно-карего, и Антон раздражается, пиная мольберт, падающий с глухим стуком о хлипкие полы старой квартиры. Тут же снизу доносятся стуки и просьбы быть тише, на что парень отвечает звонким стуком железной кружки о батарею, посылая докучливых соседей куда подальше. Лучше бы так заботились о тишине, когда отчим избивает его мать и его самого, а не когда у человека наступает творческий кризис. Открыв окно, Антон смотрит на раскинувшиеся перед ним просторы, непроизвольно втягивая носом промозглый загрязненный воздух. Панельные дома, словно клетка, стоят друг за другом ровными рядами в своей мрачной беспомощности, являя миру свои облезлые фасады и ржавые коробки кондиционеров с полуразрушенными балконами. Осенью мрачность, кажется, усиливается многократно, и Антон представляет себя актером, попавшим в старенький нуар-фильм, где главной идеей выступает бедность и порок – Кирк Дуглас со своим «Тузом в рукаве» наверняка обзавидовался бы окружающему Антона антуражу.       Человек, связанный с искусством, воспринимает окружающую его действительность в совершенно другом эмоциональном диапазоне: чувства кажутся во сто крат сильнее, происходящие вокруг события ощущаются предельно близко к сердцу, и Антон уже в который раз жалеет, что родился с этой особенностью, а не пошел работать на завод, как все его одноклассники после девятого. Факт того, что в этом городке его не держит ничего, кроме безнадежной идеи выбраться, оголяет нервы до предела, и, кажется, парень в который раз за сутки сходит с ума от фантомного взора голубых глаз. Мысль озаряет Антона внезапно, простреливая от макушки и до кончиков пальцев на ногах: именно эти глаза и пальцы подарили ему ту недостающую искру живых чувств и эмоций, так необходимых при работе на холсте. Словно что-то затронув, те движения встряхнули потухшую натуру Шастуна, давая толчок к написанию чего-то нового. И сейчас, оглядывая опостылевший район за хлипкой оконной рамой, Антон ощущает себя свободным в творчестве и собственных мыслях. Шутка, нет, — незнакомый мужчина, сам того не ведая, дал Антону то, что он утратил за несколько лет монотонной, муторной работы кистью по холсту — глоток свежего воздуха.       Краски снова в руках, кончик ворса в масле, и Шастун с остервенелым запалом проводит по канве снова и снова, нанося мазок за мазком, пока перед ним на мольберте не возникает знакомое лицо с живыми прищуренными глазами. Незнакомец улыбается как тогда, первый раз заметив Антона, и пальцы у Шастуна подрагивают, когда он завершает портрет, вырисовывая блики в темных волосах. Улыбка сама собой расползается на юношеском лице, и парень удовлетворенно выдыхает, отходя дальше и оглядывая результаты своих трудов. Профиль мужчины притягивает взгляд, светлая кожа будто искрится потусторонним свечением, а линия губ заставляет Антона непроизвольно провести языком по своим, зубами оттягивая нежную кожу. Словно помешанный на своих полотнах Рембрандт, запечатлевший Саскию с особой чувственностью в мазках и не отрывавшийся месяцами от лицезрения девушки на работах, Антон садится на пол и разглядывает во все глаза лицо незнакомца, подмечая все новые и новые для себя детали. Подмечает россыпь родинок на правой щеке и на шее, вздернутый кончик носа, чуть впалую кожу под острой линией скул и обворожительную ямочку чуть выше подбородка. Мужчина заманивал и словно позировал лишь для одного Антона, растягивая губы в ухмылке, и парень в очередной раз глубоко вздохнул, прикрывая глаза и откидываясь назад, спиной чувствуя леденящую поверхность пола, пробирающую до самых костей.       Антон очень надеялся лишь на то, чтобы не сойти с ума раньше времени. Даже мысль о возможности оказаться на улице стараниями своего отчима не пугала так сильно, как тревожное предчувствие никогда больше не увидеть загадочного мужчину с глазами цвета неба «Звездной ночи» Ван Гога – такого же непонятного и манящего, заставляющего чувствовать головокружение и тремор по всему телу. И не важно, как долго придется ждать – Шастун будет наслаждаться иллюзорным присутствием незнакомца на своем холсте, пока вновь не окунется с головой в живые озера синих глаз напротив, ощущая горячее дыхание и случайные прикосновения кончиков пальцев на своей ладони.