Пантарк забытого городка

      Арсений изумительно целуется. Изумительно настолько, что у Антона подкашиваются ноги и голова кружится как после целой бутылки виски. И вкус его губ такой привычный, пряный, похожий на коктейль из сигарет, дождей и любви к Кренберрис — ничего лучше Шастун в жизни не пробовал. И, скорее всего, вряд ли попробует.       Руки блуждают по всему телу, спускаются по груди и животу, невесомо затрагивают чуть дрожащие от предвкушения бедра, и Антона ведет. Он выгибается, прижимаясь торсом к теплому телу Арсения, запускает ладони в густые смольные волосы, отдающие сырым запахом мокрого асфальта, и кусает губы напротив, беззвучно выдыхая от переполняющих изнутри чувств. В грудной клетке словно брызжет красками Поллок, создавая шедевр, даже близко не стоящий с «Номером 5», и от этого смешения цветов и оттенков внутри словно что-то переворачивается, шипит, пенится, достигая самой гортани и вырываясь с громким несдержанным стоном.       — Ты сейчас похож на Данаю, — шепчет в исступлении мужчина, кусая Антона за нежную кожу возле ключиц. — Такой же чувственный и беззащитный, пока Боги спускаются на грешную землю даровать тебе экстаз в порыве сиюминутного желания.       — Ты тоже, подобно Зевсу, рассыплешься дождем промеж моих бедер? — улыбается Шастун, откидывая голову и вспоминая полотно Климта. — И будешь со мной, пока моя увянувшая юность не разлучит нас?       — Я сам стану твоей юностью, — и Антон стонет, прижимая голову мужчины ближе к своей груди, чувствуя леденящую кожу ладоней под своей футболкой.       Арсений сжигает его изнутри, и даже пробирающий до костей холод стены не дает Шастуну перестать чувствовать обжигающего тепла тела перед собой. Он горит, как опущенный в кипящую лаву, и не перестает тянуться все ближе, желая сгореть дотла. Ведь за гибелью обязательно следует рождение, и потерять все не так уж и страшно, когда знаешь, что уходишь не один.       — Арс, — почти сипит Антон, поднимая голову мужчины, смотря ему в глаза. — Почему?       Вопрос прост и ясен, и Арсений понимает Шаста без лишних слов.       — Потому, что так правильно, Антош, — шепчет он в зацелованные губы, а после прижимает парня за поясницу к себе, сжимая почти в удушающих объятиях. — И потому что по-другому и быть не может.       Антон кивает, не смея оторвать взгляда от настолько полюбившихся глаз, и обвивает Арсения руками за шею, утыкаясь лбом в крепкую грудь и целуя теплую кожу под своими губами. Никогда раньше от еще не чувствовал себя так спокойно, как в кольце этих сильных рук, ощущая теплое дыхание в волосах на своей макушке. Пожалуй, так действительно было правильно.

________________________________________________________________________________

      Трудно просыпаться с мыслью, что твое наваждение не отпускает тебя даже во сне. Антон разбит, помят, и ему кажется, что кроме приятной мягкости подушки за пять жутких часов он не получил ничего. Ночные видения соревновались за первенство в его голове, сменялись по степени абсурда и красочности — пожалуй, еще один недостаток развитого не в меру воображения. Но последний сон запомнился ему особенно хорошо. Чрезмерно яркий, эмоциональный и пропитанный отчего-то угнетающей атмосферой и антуражем безбренности существования. Там Шастун просто жил, писал и не мог вспомнить какую-то особо важную для него вещь. То ли лицо, то ли чувство, то ли все вместе — помнил лишь руки, холст и пятна краски на стенах и полу. Синие, темные, не в меру глубокие оттенки — Антону казалось, что перед глазами рябит, а внутри скручивается тугой узел тошноты, давящий на желудок и не дающий возможности, наконец, освободиться. Что-то держало парня, заставляя проходиться кистью из раза в раз с едкой усмешкой на губах. Но лишь бы вспомнить, лишь бы восстановить в памяти тот образ, и к Антону вновь бы вернулся здравый рассудок, выбравшийся из оков всеобъемлющего страха и необъяснимой тревожности.       За окном все те же фасады панельных домов, а на небе — непроглядные тучи, так и не разлившиеся дождем. И эта синева, перемешанная вместе с серостью пыльного сентябрьского утра, колотится внутри груди беспокойным стуком о ребра. Антон стонет, утыкаясь лицом в подушку, и пытается отогнать от себя последние проблески беспокойного сна. Даже в состоянии полубреда незнакомец возникает у него в голове. Пускай не чертами своего лица, изгибами аккуратных кистей или гипнотическим взглядом — Шастуну хватает лишь напоминания об оттенке глубоких голубых глаз.       Холодный грязный пол мерзко ощущается под теплыми ото сна ступнями, и Антон медленно отпирает дверь, прислушиваясь к тишине в квартире. Вчера отчим с матерью ходили на пьянку по случаю полученной премии странного соседа, живущего за стенкой, и парень даже не слышал, во сколько они вернулись домой. Завидев старые «мыльницы» у входа, Шаст встает на цыпочки и прокрадывается в душ, слушая громкий звук разбивающейся о почерневшую со временем ванну воды. Теплой, как всегда, нет, и, выдавив на голову остатки самого дешевого шампуня, Антон быстро ополаскивается и выскакивает в коридор. Натянув выцветшую со временем толстовку и юркнув в новенькие кеды, парень осматривается, взглядом ища дырявую обувную коробку. Отчим настолько туп, что после кражи нескольких тысяч за последние полгода так и не перепрятал заначку, наивно спихивая все на поднявшиеся цены на алкоголь. Усмехаясь, Антон вытаскивает из-под стелек старых ботинок две сотни и, подхватив с пола рюкзак, тихо выбирается на улицу, вдыхая полной грудью пыльный запах улицы.       Лучи утреннего солнца еще не успели озарить туманный горизонт, и Шаст поглубже ныряет в свою толстовку, пряча кончик носа за растянутым воротом. Навстречу не двигается ни одна живая душа, и Антон хмыкает, гладя за ухом подбежавшего к нему пса.       — Нет, Килька, ничего сегодня с собой нет, — парень смотрит в преданные глаза уличной животины, улыбаясь. — Принесу тебе вечером ошметки колбасы. Устроишь себе царский ужин.       Заворачивая в сторону сквера, Антон выдыхает, пряча руки в карманах джинсов. Под ногами шуршат опавшие тусклые листья, потерявшие все яркие краски, смешиваясь с тусклым антуражем вокруг. Не хочется ничего, и Шаст заворачивает в сторону ларька рядом с покосившейся оградой маленького кладбища, ускоряя шаг.       Если не хочется ничего — ты уже не жив. Потому просто купи себе энергетик на завтрак, подумай о лишней сотке в своем кармане и расслабься.       Звучный щелчок, и жизнь становится несколько краше, оседая вишневым привкусом на языке и гортани. Теперь однозначно можно считать день начатым не зря.       Возле входа в покосившееся старое здание школы уже собралась кучка парней. Усмехаясь, Антон, скидывая лямку с плеча, подходит к ним, пожимая руки и вынимая пачку дешевенького Салема.       — Наш Ренуар наконец-таки вышел из своей мастерской, — хлопая парня по плечу, гогочет верзила в тяжелых берцах, равняясь с Шастом и поднося зажигалку к его сигарете. – Как там твои луга и покосившиеся деревушки в облаках розовой ваты, милашка?       — Ой, Обрыгал, заткнись нахуй, — смеется Антон, благодарно кивая и делая, наконец, первую затяжку. — Окажись Ренуар в наших краях, давно бы спился от постоянного лицезрения твоей рожи.       — Между прочим, я невероятно фотогеничен, — хлопая глазами в неудачной попытке показаться красоткой, парень дует губы и проводит свободной рукой по ежику волос. Шастун приподнимает брови и кривит рот в ироничной усмешке. — Ладно, мне все равно, что ты там рисуешь, хоть Бритни Спирс в окружении ежиков-людоедов. Попробуй угадать, кого я на анал уломал?       — А я всегда знал, что ты по мужикам, Колян, — не выдерживает Антон, выдыхая кольца табачного дыма. — Пашка был хорош?       — Да какой, блять, Пашка, — отмахивается парень. — Светка сама полезла трусы снимать, когда я вишневые Ричмонд достал.       — Да она просто потрахаться хотела, Колян, что ты усложняешь? — возникает среднего телосложения парень по правую руку от Шаста. — А за хорошую сигаретку даже и не особо-то шлюхой себя выставляешь. Как при бартере.       — Хорошенькие у нас расценочки пошли на сигареты, - Обрыгал смеется. – Стас, ну а ты бы дал за сигаретку?       — Не-а, — парень качает головой, лукаво поглядывая на Шастуна. — А вот этот индивид очень даже может быть.       — Да… — выдыхая, тянет Антон, облизываясь и делая тяжку. — За вишневые я бы дал.       — Будешь? — прищуриваясь, тянет упаковку из кармана Обрыгалов, протягивая Шасту. — Даже две дам, если отсосешь сначала.       — Три, — хлопает одноклассника по плечу Антон, перекатывая сигарету в зубах и скалясь. — Только перед этим еще член помой, а то я брезгливый, чужие хуи в рот только после полной дезинфекции тяну.       — Сам не забудь рот санитайзером обработать, — ухмыляется Колян. — Откуда я знаю, что там с таким рвением к табаку водится.       — Поверь, твоему букету венеричек уже ничего не грозит, — жмет руку появившемуся со стороны леса Димке Антон. — На минет меня разводят, прикинь?       — О, обычное утро понедельника, — подносит руку с сигаретой ко рту Поз. — Стасян, ему просто нужно предложить разбавитель для краски. Он за него хоть в рабы подастся. С утра будет тебя ботинки начищать, а вечером борщи готовить.       — Да мне его минеты нафиг не сдались, — отмахивается Шеминов, кладя руку на макушку Шастуна. — Лучше бы так, как сосать умеет, зачеты сдавал, тунеядец и алкоголик.       — Не, я лучше хуи сосать, ребят, извините, — выворачиваясь из-под руки Стаса, смешно морщится Антон. — Вы мне только еще сигаретку дайте. Скоро сами будете на бутылках сидеть.       — А что, — приподнимая бровь, усмехается Колян. — Сигареты всегда в достатке, мужики сами за тобой бегают, никаких зачетов…       — А еще девок всегда навалом, — подсказывает Дима. – Все хотят себе друга-гея.       — Педики, тьфу, — морщится Шеминов, кидая бычок себе под ноги, и Антон с Позом и Обрыгаловым гогочут, хлопая друг друга в ладоши. — Нет, я в вашу пидорскую шайку не записывался.       — А если мы тебе скажем, что у нас есть нескончаемые запасы Кисса с персиком и коктейлей с розовым мартини? — Обрыгалов смешно хлопает глазами, подходя к однокласснику и закидывая ему руку на плечо. — Давай к нам, Стасянчик, а?       — Вот я так и знал, что ничего меня интерсующего вы предложить мне и не способны, — качает головой Стас. — Можете завлекать этим кого-то своего уровня, маргиналы.       Но, вопреки своим словам, Шеминов не сдерживает улыбки и начинает смеяться, и трое других парней подхватывают, сгибаясь пополам.

***

      — Я задолбался это слушать, — обреченно стонет Шастун на ухо Диме. — Погнали на крышу. У меня ключ есть.       — Интересно, откуда? — фыркает Позов, закрывая учебники. — Ты в школе появляешься раз в месяц. У тебя не то что ключа от крыши, у тебя совести быть не должно.       — Ой, все, ворчун, — машет на него рукой Антон. — Я творец. Я творю. Нет, на стенах в туалете тоже, в принципе, писать можно, но места, сам понимаешь, среди «Светка — шлюха» и «Кирилл — мелкий член среди перил» нет от слова совсем.       — Так тебе шедевры и не просят писать.       — И все же, — разворачиваясь, уходит в сторону двери Шаст. — Знаешь, сколько приходится сил даже для банального хуя потратить?       — Ты его там с натуры изображаешь что ли?       — Ну, почти. Только волос побольше пририсовываю. Типа, предводитель всех хуев. Вождь-хуёждь.       — Святые проститутки, — вздыхает Поз, прикрывая глаза ладонью и выходя вслед за другом в коридор. — Каламбуры от Шастуна как пирожки на вокзале — дешевые и могут стоить жизни.       Антон смеется, и парни поднимаются на последний этаж старого обшарпанного здания, останавливаясь возле люка практически постоянно закрытой крыши.       — А теперь, — Шастун подходит к пыльному и выцветшему от времени огнетушителю, доставая из-под днища маленький ржавый ключ. — Мы можем уединиться.       — Какой ты у меня романтичный.       — Блин, свечи не принес. Придется сыр с плесенью без них жрать.       — Сыр какой? Дорблю? Камамбер? Горгонзола?       — Российский. С возможными побочками кисломолочного производства.       — Дешево и сердито.       — И еще органически сбалансировано. Кто откажется от грибов в своем рационе?       Люк поддается не с первой попытки. Не открывавшийся летом за ненадобностью, он надрывно скрипит, являя миру серость сентябрьского неба и шум непрекращающегося ветра. Никаких выдвижных лестниц, лишь небольшой проход в потолке, осыпающийся сверху старой побелкой. Подтянувшись, Антон хватается за края рамы и вылезает на скользкую поверхность школьной крыши. Серая черепица противно прогибается под ногами, скрипит, и Шастун хмыкает, вспоминая уютные парапеты в японских мультиках. На таких главная героиня признается объекту своих мечтаний в любви, кормит его собственноручно приготовленным обедом и впервые целуется. И, смотря на кряхтящего Диму, вылезающего следом, Антон грустно улыбается и качает головой. Не такого семпая он себе представлял в своих мечтах.       — Твою мать, Шаст, — поднимает на него взгляд друг. — Ну и нахера нам нужно было сюда переться? Ты другого места для самобичевания найти не мог?       — Для самобичевания — мог, — согласно качает головой Антон, спускаясь чуть ниже по крыше и присаживаясь возле самого края, просовывая ноги между прутьями ограждения для снега. — А вот для этого — нет.       Дима вздыхает, аккуратно переступая через швы на черепице крыши и садясь рядом с Антоном. Несмотря на раннюю осень, казалось, что звуки и цвета уже померкли — птиц не было слышно, деревья, еще две недели назад утопающие в листве, теперь стояли практически оголенные, лишь печально покачивая ветками в такт усилившемуся ветру. Облака, угрюмо заслонившие собой все небо, наводили еще больше уныния, и Шастун прикрывает глаза, представляя привычную синеву на горизонте. Но воображение подбрасывает совершенно иные оттенки синего. Уже ставшие практически родными глаза незнакомца прокрадываются под кожу, оставляя горящий след на теле. Антон вздрагивает, как от пощечины, и открывает глаза, вцепляясь пальцами в хлипкое ограждение. Прутья скрипят от внезапного давления, и Позов, заметив перемену настроения в движениях друга, хмурится, переводя на него взгляд.       — С тобой все нормально?       — А?.. Да. Все в норме, — чуть заторможено отвечает Антон, встряхивая головой. — Просто вспомнил о том, что пачка сигарет почти закончилась. Нужно новую покупать.       — Нашел о чем переживать, — с сомнением ухмыляется Димка, кидая взгляд себе под ноги, оглядывая прилегающую к школе территорию. — Пойдем ко мне — по пути заглянем в табачку возле заднего.       — К тебе?       — Ну да, — Поз пожимает плечами, поднимая глаза к небу. — Я тебя еще вчера обещал мамкиными помидорами накормить. А еще я новый этюд Листа выучил.       — Иногда мне кажется, что в тебе живут две личности, — прищуривает глаза Антон. — Один быдло-бабник, курящий некачественную траву и по пятницам трахающий телок, и один интеллигент с Монпарнаса, щеголяющий с галстуком-бабочкой и по тем же самым пятницам собирающийся в творческом кружке.       — О тебе я мог бы сказать также, месье. Сколько ты там уже маслом пишешь? Семь? Восемь лет?       — Растительным я с четырех лет еще на сковородке смайлики рисовал, — вздыхает Антон. — А таким маслом… Мне кажется, каждый раз как в последний кисть к холсту прикладываю.       — Проблемы с музой? — Позов усмехается, хлопая Шаста по плечу. — Бабу тебе надо, Антош. Хорошую такую бабу. Чтобы вместо муз тебе голая позировала и позволяла бы прямо у нее на сиськах рисовать. Куда ж еще больше вдохновения?       — Было б все так просто, Дим…       Вряд ли Позов его поймет, начни Антон рассказывать о своем ночном знакомом. Не поймет мыслей сошедшего с ума художника, лелеющего лишь мысль о недавней встрече в заполненном до предела автобусе с запахами пота и печеных пирожков с картошкой. Лучше хранить молчание и пытаться отделаться от навязчивой мысли о еще одной встрече с гипнотизирующим мужчиной. Димка не поймет. А если и поймет, то лишь в своем, извращенном представлении об искусстве натурщика.

***

      — Ну и вот, я подхожу к ней, спрашиваю: «Девушка, не подскажете, где я могу купить желатин?». А она на меня смотрит, глазами своими хлопает, рот закрыть не может. Ну я и не сдержался: «Слышь, ты, блядина подзаборная, где желатина ебанного купить?» Ну тут она и разулыбалась, начала мне что-то объяснять…       Очередной адский день подошел к концу. Антон правда не понял, какими уговорами Димка заставил его отсидеть до конца учебного дня, но факт на лицо: куча уходящих по домам школьников, разорванные листы с кривыми почерками на земле возле больших дверей, и запах табачного дыма в воздухе. Пожалуй, ничто так не дарит ощущение свободы, как уходящие по своим темным делишкам подростки.       Антон хмыкает, слушая историю Поза, и сворачивает к заднему выходу из учебного заведения, тесно примыкающему к лесу. Местечко довольно злачное, хоть и непримечательное, и Антон привык покупать сигареты в перекошенной на правую сторону палатке, вполуха слушая причитания сварливой карги, продающей табак несовершеннолетним. Посадить бы ее по-хорошему, да вот только Шастуну жалко. Уйдет целая эпоха его радостного и беспечного детства.       — … А потом ка-а-а-а-ак гаркнет! Я аж, как Майкл Джордан, подпрыгнул, без шуток. Странно, что покрытие у них из венецианской штукатурки, а не из натяжного полотнища, как у всех нормальных потолков. Голова потом еще долго болела…       Каждая история Димки — как отдельный сборник приключений Робинзона Крузо: методы, поучения и размышления по ходу повествования. Антону было странно поначалу общаться с человеком, оказавшимся в разы болтливее него, но после он свыкся, предпочитая сторону пассивного, но не лишенного чувства юмора и громкого смеха слушателя.       — Так что она сделала-то в итоге? Получил ты свой «сектор приз» на барабане?       — О-о-о, мой друг, а это уже совершенно другая поучительная история…       Антон смеется, почти падая на скользкой после дождя траве, и хватается за плечо друга, путаясь в собственных ногах. Димка фыркает, наблюдая за нелепыми попытками Шаста снова принять вертикальное положение, но историю продолжает:       — … И вот тогда я понял, что не стоит совать свои же пальцы туда, куда заведомо не предназначено…       Шастун уже практически падает на колени в беспомощной попытке встать и трясется от громкого смеха, закидывая голову назад. Коленки не слушаются, разъезжаясь в разные стороны, и Антон, наконец, все же падает на задницу, держась за живот.       — Димас, прекрати. У меня пресса никогда не было, но твоими усилиями никакая качалка не нужна.       — Это ты еще про Вашкина и его попытки стащить магнитолу из отцовской «девятки» не слышал…       Поднимаясь на ноги, Антон отряхивает колени и поправляет лямку на плече, подтягивая съехавший рюкзак. Они почти доходят до покосившегося забора на территории школы, но после случается он.       Он стоит, опираясь на знакомые стены не менее знакомого ларька, и, кажется, так сосредоточен разглядыванием собственных скрещенных вместе ног, что Антон сомневается, видят ли они одну и ту же пожухлую листву под подошвами, или это лишь его серая несуразная фантазия. В дневном свете мужчина кажется даже сюрреалистичнее, нежели в автобусе: темные волосы резко контрастируют на фоне серости и мрачности леса, а ярко-красные кеды ярким пятном выделяются резкостью и неординарностью вкупе с черной одеждой. Антон пытается понять, что же именно так интересует его в незнакомце, и вполуха слушает не затыкающегося Поза, во все глаза уставившись на расслабленную фигуру из грез: все те же плавные кисти, сложенные веером на крепких руках, те же черты лица, скрытые от взора опущенной головой, те же губы, поджатые в едва уловимом раздражении, — Шаст не может понять, что именно во всем образе сегодня не так.       — Ты еще здесь, Ренуар? — зовет, кажется, не в первый раз Дима, тряся парня за плечо. — У тебя взгляд стеклянный и пальцы побелели. Тебе плохо что ли? Или покурить уже совсем невтерпеж?       — Я в норме, — который раз за дань отвечает Антон, переводя взгляд на Поза и обратно. — Просто устал.       — Знакомый твой? — кивает в сторону мужчины Димка. — Подойдем?       — Да нет, — качает головой Шаст. — Так, просто задумался.       — Ага, и сейчас в Валхаллу уйдешь, — иронично задирает бровь парень. — Поздоровался бы хоть что ли.       — Я же говорю, мы не…       Реплика виснет в воздухе, так и не получившая логического завершения, и Антон кусает губу, замечая приближающегося к незнакомцу парня: гулька на голове забавно смотрится вместе с армянскими чертами лица и крепким телосложением, и в голове Шаста всплывает лишь одно слово: «гном».       — Не знаю, что вы там «не» и не «не», но выглядит со стороны очень странно. Ты бы хоть рот закрыл, а то, боюсь, сейчас пена пойдет.       — Поз, пена сейчас пойдет у тебя, если ты не заткнешься, а я просто рассматриваю парочку Белоснежки и одного Гнома.       — Надо бы в категории добавить…       На лице незнакомца появляется улыбка, и он, оторвавшись от облезшей и выцветшей от времени стены, пожимает руку подошедшему парню, стуча того по спине.       — Реально странно выглядят. Сейчас должна выскочить злая мачеха и надавать ата-та обоим за непослушание и обжимания в общественных местах?       — Чисто фактически они уже не на территории общественного места, — фыркает Антон, чересчур внимательно наблюдая за действиями незнакомцев. — Только если старая грымза баба Шура не выскочит из своего храма никотина и не разгонит их за пределы своего торгового пространства.       — Конкуренция — скорее положительная тенденция для развития собственного дела, — Поз улыбается. — Особенно когда твои же конкуренты притягивают взгляд покупателей именно к твоей палатке.       Антон непонимающе хмурится и открывает рот, собираясь ответить Позову в его же манере, но удивленно приподнимает брови и пытается сдержать усмешку, слыша восхищённые девчачьи вздохи за своей спиной.       — Это то, о чем я думаю?       — Ага, — Дима пожимает плечами и оборачивается к группе столпившихся за их спинами девчонок, и Шаст непроизвольно повторяет его движение. — Может, к нам какой-то бойз-бенд приехал, а мы не в курсе? Типа, Бэкстрит Бойз* в городе, и Кевин Ричардсон вернулся?       — Когда это армян с гульками на башке стали брать в бойз-бенды? — оборачиваясь и вновь смотря на мужчин, вопрошает Антон, закусывая губу. — Он скорее на ВэВэЭй**-щика какого-то похож. Только носа сломанного и искусственной крови с выдранными волосами не хватает.       — Джеймс Кокс снова в деле? — смеется Дима.       — Так точно.       — Легендарно, — вздыхает Позов. — А если…       Девчонки за их спинами не прекращают шушукаться, и Антона пробирает пот, когда его ночной знакомый, уходя вслед за своим другом, вдруг резко оборачивается в сторону Шастуна, ловя его взгляд и прищуриваясь. Синий словно ещё глубже от предчувствия скорой грозы, но Антону кажется, будто буря уже наступила — грозовые тучи сгустились в чужих глазах, грозясь пролиться неутихающим штормом, закручивая в вихрь из эмоций и чувств. И кто здесь еще Джеймс Кокс***?       Кажется, что никогда раньше еще Антон не впадал в пространственную кому. Нет, у него нормальное дыхание, не требующее дополнительных аппаратов для подачи воздуха в легкие, мозг работает, как раньше, и даже сердце не останавливается, но все рецепторы словно разом отключаются. Нет больше запаха пыльной улицы, спертого воздуха перед дождем, голосов других людей и даже ощущения земли под ногами. Глаза в глаза, темные зрачки и окружающие их радужки, испытующе смотрящие на Шастуна. Шутка, нет — парню кажется, что он левитирует, находясь при этом в вязкой жидкости глубокого синего цвета, топящей его при каждой попытке сделать глоток спасительного воздуха. И выбраться из этого плена невозможно, пока полностью не увязнешь, захлебываясь и уходя на дно. Антон не знает, что ждет его там, и как верный пес или подверженный Лимскому синдрому тянется на самую глубину, не боясь больше никогда не вынырнуть. Лишь только тогда его озаряет.       Глаза.       Вот что смущало его сегодня в незнакомце, вот что не давало ему прийти в себя и прислушаться к внутреннему голосу, не узнавая полностью стоящего перед ним человека. Синий цвет был скрыт от посторонних спадающими на лоб волосами, и Шастун почти поверил, что его наваждение в автобусе — лишь игра измученного вечными прениями и скандалами разума. Антон облегченно выдыхает.       Насколько легче осознавать то, что мужчина действительно гипнотизирует, а не является плодом обезумевшего воображения.       Ухмыляясь, незнакомец, в три шага догоняя удаляющегося друга, покидает поле зрения Шастуна, оставляя после себя лишь воспоминания и вновь усилившееся предчувствие чего-то неминуемого.       — …Антон? Антон, Ренуар ты сраный, черт тебя дери! — Димка возникает словно из забытья, и Антон старается не вздрогнуть, пока переводит расфокусированный взгляд на друга. — Думаю, с сигаретами сегодня точно не следует переусердствовать. У мальчика уже совсем крыша поехала.       — Я… Димас, прости, опять о чем-то задумался. Совсем из реальности выпадаю, — Шаст жмурится и трет руками лицо. — Давай уже пару пачек купим и к тебе двинемся? Я что-то совсем устал.       — Только сегодня без всяких добавок, Шастун, — хмурится Позов, критически оглядывая друга. — Я бы, будь моя воля, из психотропных даже кофе бы тебе сегодня не дал, но ты же упертый как баран — начнешь попрошайничать и у мирных граждан побираться, как бездомный пес.       — Еще и тебя к этому склоню, — хмыкает Антон. — Прекращай уже тогда хуй мять, и пойдем за «Дукатом». Давно ничего нормального не курил.

***

      — Засрано, как всегда, — хмыкает Антон, кидая рюкзак на табуретку рядом с обеденным столом на кухне Димки. — Хоть убрался бы что ли, все-таки барышень сюда водишь.       — Одна из них прямо сейчас находится у меня на кухне, — Позов открывает холодильник и достает оттуда заветренный кусок колбасы и банку с помидорами. — Сидит еще и жалуется. Это квартира холостяка, малышка. И кормить я тебя сегодня буду холостяцкими яствами.       Шастун смеется, плюхаясь на соседнюю табуретку, и разглядывает уже ставшую родной кухню. Небольшая, она похожа на маленький муравейник: кучи разномастной посуды лежат на подоконнике и гарнитуре, антресоли повыше забиты под завязку какими-то горшочками и ситечками, с потолка свисают липучки-мухоловки, чуть не путаясь со шторой на окне, а за самой рамой открывается удручающая картина мусора и грязи под одиноким сломанным дубом, на гнилые ветки которого растянули веревки для сушки белья. Единственным любопытным объектом был холодильник: старый, советский, с гордой надписью «Русский холод» под самой ручкой и кучей цветастых магнитиков по всей стальной поверхности. И каждый раз Шаст находит для себя какую-то новую картинку с открывающимся пейзажем на ней: «Норильск» — гласила сегодняшняя находка.       — Дим, вот ты реально был во всех местах с этих несчастных магнитиков? — кивает Антон на увешанную поверхность холодильника. — И даже Деревянный рубль в Томске видел?       — Ну естественно, — довольно улыбается парень, нарезая ломтиками колбасу. — Я тебе даже больше скажу — я пытался такой сам замутить.       — Это каким же таким образом? — смеется Антон. — Тебе бы обычный где-то получить, а тут деревянный…       — Смейся-смейся, неуч, — достает засохший хлеб из пакета Дима. — А я даже дерево срубил. Видишь там дуб напротив окна? Так это моя работа. И вроде бы все хорошо должно было пройти, да вот только меня за этим делом соседка запалила. Начала орать, сказала, что в полицию пойдет, да вот только от инфаркта в тот же день скончалась. Не знаю — знак, не знак, но у меня как-то резко все желание с этим сраным рублем возиться пропало. А чтобы свою вину хоть как-то загладить и соседей задобрить, я из этой трухи крест сделал на надгробие и вместо могильного камня поставил, — Димка опускает перед Шастуном тарелку и отдает кружку уже остывшего чая. — Его, правда, потом спиздил кто-то, но я не слишком расстроен был — у нее на фотографии такое отвратительное выражение лица было, что без него кладбище даже краше стало.       — Ну ты даешь, Димас, — с уважением тянет Антон, чокаясь кружкой со стаканом друга. — Уважил, так уважил пенсионерку. А она тебя еще наркоманом называла.       — В принципе, она была не так уж далека от истины, — Позов смеется, вгрызаясь зубами в мягкую шкурку засоленного помидора. — Только она не знала, что на клумбе у нее не сорняк полез, а канабис самый настоящий.       — Так ты ее все-таки подставить решил?       — Ну естественно. Она отцу моему сказала, что я к нам домой девок вожу, не мог же я это просто так оставить.       — Ну ты и козёл, - тянет Шастун, ухмыляясь. — А говно собачье ты тоже у нее под дверью размазал?       — Я подумал, что ей может понадобиться удобрение.       Парни смеются, и Антон тянется к рюкзаку, доставая только купленную пачку «Дуката». Он поджигает никотиновую палочку, с наслаждением выдыхая въедливый дым, наблюдая, как тот растворяется в воздухе, оседая терпким запахом на продуктах. Первая затяжка — самая необходимая, самая мерзкая и самая невероятная — Шаст ненавидит курить, ненавидит горечь на языке и руках после, но все равно затягивается снова и снова, закусывая неприятное послевкусие дешевой колбасой. Помидоры действительно хороши, выращенные мамой Димы на грядке за городом, и Шастун довольно улыбается, слушая истории Поза одна за другой. Странно, но каждый раз Антону кажется, что их у друга бесконечное множество, и даже не замечает, как изредка какой-то особо уморительный рассказ проскакивает два раза подряд — это и не важно, когда рассказчик горит собственной историей. А слушать их из уст Димки особенно приятно.       — … Ну, в общем, вот так я там и оказался, — заканчивает Поз спустя какое-то время. — Замотался, конечно, знатно, но в целом я доволен — не каждый день оказываешься среди панков, отжимающих у готов место обитания.       — А в результате что?       — А в результате они все вместе пошли к челкарям**** пить блейзер и слушать Кино. Клянусь тебе, Антох, скоро никаких субкультур не будет. Слишком узкие у них рамки.       Димка затягивается очередной сигаретой, замечая озабоченное лицо Шастуна, и тушит бычок в опустевшей кружке.       — Слушай, Тох, я все понимаю: отчим-мудак, помешанная на нем мать, побои эти постоянные, — Поз показывает на желтеющий синяк под подбородком парня, и Антон сжимается, пытаясь уйти от изучающего взгляда. — Но что-то ведь еще происходит. Явно не просто так ты уже четвертую сигарету подряд куришь.       Понимание медленно доходит до плывущего разума, и Антон хмурится, непонимающе глядя на тлеющую сигарету у себя в руках. Он шумно выдыхает, отводя взгляд к окну, и открывает рот, собираясь рассказать о встрече с незнакомцем несколько дней назад, но в последний момент осекается, закусывая щеку изнутри.       — Честно, Дим, не хочу об этом говорить, — сигарета кочует в ту же самую кружку, что и бычок Позова минутой ранее, и Антон переводит взгляд на друга. — Там все сложно. Я сам не разобрался в том, что творится. Давай на время закроем тему?       Примиряюще поднимая руки в защитном жесте, Дима качает головой, давая Шасту понять, что не собирается нарушать личных границ. Антон благодарно хлопает друга по плечу, а после тянется, поднимая руки над головой.       — Ты, кажется, хотел мне что-то из Листа сыграть?       — Точно, — Поз поднимается с насиженного места, разминая шею и плечи. — «Танец мертвецов» сегодня на повестке дня. Смотрел за окном и ноты сами собой заучивались.       — Все настолько плохо?       — Да нет, просто у нас в тот момент похоронная процессия мимо окон шла. Ну ты знаешь, кладбище через дорогу, тут не мудрено что-то эдакое разучить. Хотя бы чтобы подыгрывать их блеклым мотивам.       — И давно ты подрабатываешь маэстро на похоронах?       — Все еще впереди. Осталось только «Реквием по мечте» выучить.       Антон качает головой и идет за Димой в соседнюю комнату, плюхаясь на старый, практически убитый диван, и ойкает, когда в ягодицу утыкается жесткая пружина. Да уж, это не обитые жаккардом кресла Ковент-Гардена, но Антон всегда был убежден, что дороговизна и удобство кресел в современных театрах — не более чем уловка хитрых маркетологов с целью привлечь как можно больше зрителей. Если произведение действительно хорошо, то его можно воспринять даже стоя. Театр, как жанр, умирает, изживает себя, постановки и пьесы становятся все безжизненнее и безжизненнее, являя собой лишь тень раннего искусства. Удручающее зрелище.       Старое пианино стоит чуть ли не в центре комнаты, занимая собой приличное количество пространства, представляя из себя апофеоз окружающего вокруг интерьера, потонувшего в серости и обшарпанности: старый телевизор, накрытый кружевной салфеткой в лучших традициях советского времени, одиноко стоит на полу рядом с удивительно-живым фикусом, раскинувшем листья во все стороны. Растение, будто пытаясь доказать свое великолепие, накрывает рядом стоящие полки с книгами, величаво возвышаясь рядом. Антон хмыкает, откидывая голову на спинку дивана и устремляя взгляд в потолок. Даже растение может доказать свою значимость.       — На время спектакля убедительно просим отключить ваши мобильные телефоны. Видео- и фотосъемка во время спектакля запрещены, — Поз садится за пианино, откидывая крышку на клавишах, проходясь по ним пальцами. — Спасибо за внимание.       — Я пришел сюда получить хлеба и зрелищ, — откликается Шаст. — И хлеб я уже получил.       — Тогда заткнись и слушай.       Низкие и грубые ноты заполняют комнату, и Антон удивленно приподнимает брови, слушая, как беглые пальцы на клавишах выводят незнакомую мелодию, сменяющую медленный и размеренный ритм на быстрый каданс, завораживающий своей переходящей с бега плавностью. Безумный шабаш становится нежным свадебным вальсом, а после превращается в хаотичный набор непонятных движений и тактов, действительно похожих на бал у Сатаны. Величавость всего произведения захватывает Шастуна, и парень не замечает, как снова тянет сигарету в рот, представляя конкретные лицо и глаза. Мелодия как можно лучше передает мысли Антона, бегающие одна за другой: волнение, почти неестественный трепет перед незнакомцем, странный ворох из непонятных и хаотичных метаний мысли и грубо бьющих набатом воспоминаний. Все вместе смешивается в бесформенную кучу эмоций, преследующих парня уже несколько дней и не выпускающих из своих тисков. И от этого становится дико.       Странно, почему дым все еще не повис смогом под потолком квартиры, не давая дышать полной грудью в маленьком замкнутом помещении. Антон думает, что собственные облака в квартире дополнили бы сюрреалистичность всего происходящего в его жизни, выводя на поверхность то самое, не высказанное, которое он не может понять. С облаками было бы легче. Так он хотя бы знал, что не один сходит с ума и пребывает в состоянии, похожем на зависание между землей и небом.       В чувство Антона приводит жжение на кончиках пальцев от истлевшей почти до конца сигареты. Парень шипит, кидая бычок в пепельницу на полу, рядом с ножкой от дивана, и дослушивает произведение в полной безмолвности, не находя ни единой мысли в голове. Незаметно в руках оказывается бумажная салфетка и обычная шариковая ручка, и Антон, незаметно для самого себя, начинает водить синими чернилами по клочку бумаги, повторяя уже в который раз изображение, закравшееся, кажется, к нему уже на подкорку сознания.       — Красиво, — раздается над ухом вкрадчивый голос Димы, и Шастун вздрагивает, переводя взгляд на закончившего играть друга. — Это же та самая Белоснежка рядом с табачкой, разве нет?       Позов смотрит внимательно, изучающее, но не давит, и Антон благодарен ему за это, стремясь, наконец, открыть другу всю правду. Голову ведет от выкуренных сигарет, но Шастун не останавливается, рассказывая все от начала и до самого конца: и про остановку поздно вечером, и про автобус, набитый битком, и про рисунки, повторяющиеся один за другим уже несколько дней подряд. А Дима не останавливает, не смеется, не пытается как-то задеть своими словами. И Антону кажется, что Поз действительно его понимает.       Они молчат какое-то время, а после Дима забирает из рук Шаста еще одну подожженную никотиновую палочку, глубоко затягиваясь. Он понимающе хмыкает и пристраивается рядом на диване, так же откидывая голову на спинку.       — Я тебе разве не рассказывал про Катюху? — начинает он издалека, а потом сам же морщится, отмахиваясь от сказанной фразы. — Ну конечно, рассказывал: офигенные сиськи, шикарная задница и личико что надо. Думал, переспим один раз, и все нормально будет — отпустит, так обычно отпускает. Но только не в этот раз. Не выходит у меня из головы совершенно.       Поз делает паузу, задумываясь о чем-то, и после вновь подносит сигарету ко рту, выдыхая горький дым в потолок, пока Антон заинтересованно следит за всеми его движениями, отмечая, что раньше никогда не видел друга таким озадаченным и опустошенным.       — Я долго не мог понять, что же именно происходит: мысли какие-то странные, непонятное желание с ней встретиться, хоть в глаза ей взглянуть. Даже этюд сел сочинять, представляешь? — глупо ухмыляется Поз. — Только не вышло у меня ничего, естественно. Слишком грубо и однобоко получалось.       Думая о том, как они с Димой похожи, Антон качает головой. Они оба хотели сбежать от реальности, оба хотели преобщить себя к чему-то великому, и оба нашли себя в искусстве — Шастун нашел себя в рисовании, а Димка, сев однажды за клавиши пианино, больше не может представить себе ни единого дня без стука пальцев по музыкальному инструменту. Это настолько вошло в их жизнь, что порой они не могут отличить явь от выдумки — что же на самом деле является плодом воображения, а что — нерушимой реальностью? Потому и так трудно говорить им об этой теме, объединяющей в себе два мира, смешанных в один.       — И что ты сделал?       — Ничего, — Димка жмет плечами. — Во всех смыслах ничего. Никого больше не могу трахать — не выходит ее лицо из головы. Ты помнишь, когда я тебе о своих последних эротических похождениях рассказывал?       Антон задумывается, а потом вскидывает брови и отрицательно качает головой. Действительно не помнит.       — То-то же, — хмыкает Поз. — Вот после того вечера все и началось. И самое интересное, что мы, как упертые бараны, продолжаем бегать друг от друга, хотя обоих тянет непреодолимо.       — Хочешь сказать, ты?..       — Да, Антох, да. Вляпался я полностью и безоговорочно. А надеялся никогда не попасть в эти ваши любовные лихорадки.       — В наши что?       — Любовные лихорадки, Тох. Ты все правильно понял.       Мысли путаются, притупленные воздействием табака на организм с непривычки, и Антон прикрывает глаза, пытаясь переварить услышанное. Катюха, этюд, любовные лихорадки, ваши любовные лихорадки.       Шастун тут же распахивает глаза.       — Погоди, ты хочешь сказать, что я…       — Влюбился ты, братанчик, причем крепко так, — хмыкает Димка, перекатывая сигарету во рту. — А я-то думал, что у него за творческий кризис такой, а он просто мужика своего пишет…       — Да не втюрился я! — Антон раздражается, жалея, что начал этот разговор. — Просто парень очень красивый. Я у нас раньше таких не видел. Таких хочется писать и писать.       — Называй это, как хочешь, Шаст, — сдается Позов. — Но просто так незнакомый мужик не будет тебе пудрить мозги одним лишь своим существованием. Это странно даже для нас.       Антон шумно вздыхает.       — Я не знаю, что и думать, Поз, — наконец, говорит он. — Либо ты кожурой своей двинулся, либо я.       — Либо мы оба, — подсказывает друг.       — В любом случае, это все не легче квантовой механики, — выдыхает устало Шаст, поднося ладони к лицу и яростно тря глаза. — Просто так, с нахрапа, ничего не понимается. И мне все еще кажется, что ты несешь какую-то бредятину.       — Я ничего и не пытаюсь тебе навязать, — миролюбиво говорит Поз. — Просто прошу, чтобы ты об этом подумал.       После некоторого молчания Шастун все же сдается, качая головой, мысленно отсекая эту точку зрения друга. Как и предполагалось раньше — Поз ничего не понял.       Посидев еще немного за разговорами ни о чем и забрав шкурки от колбасы для Кильки, Антон прощается с другом и выдвигается в сторону дома, чувствуя легкое головокружение от табачного дыма и переполняющих его эмоций. Но думать обо всем произошедшем на трезвую голову лучше всего.