Пантарк забытого городка

      Больше, чем вылизанные, подчёркнуто-академические работы Жана-Леон Жерома Антон ненавидит понедельники. Ненавидит просыпаться в пустой, пускай и ещё тёплой постели, продирать с трудом глаза и наощупь пробираться в ванную комнату в надежде хоть сколько-нибудь привести себя в чувства. Ненавидит отсутствие мыслей в своей голове, свойственное для начала дня, слабые, ещё не пришедшие в норму части тела, от лености с трудом выполняющие привычные функции, и закатывающиеся от омерзения глаза. Понедельники — изобретения людей, явно ненавидящих мир вокруг себя, и, в особенности, окружающих их людей, надеясь хоть как-то испортить привычный настрой придуманными с глупости абсолютно бесполезными обязанностями. Если бы в понедельники вместо раннего подъёма было заведено длинное ленивое приветствие мира под боком любимого человека, Шастун обожал бы всем сердцем начало каждой новой недели. Сейчас же он тихо матерится себе под нос, гадая, когда же сделает последний шаг до двери ванной комнаты.       С трудом дотянувшись до кнопки выключателя, Антон зажигает свет и, не потрудившись открыть ещё сомкнутых в сонливости глаз, перешагивает порог, держась за дверную ручку. И тут же приходит в себя, хватаясь вмиг ставшими подвижными пальцами за раковину и полку для полотенец, силясь удержать равновесие.       — Арсений Попов, блять! Какого хера?!       Сердце бешено колотится в груди, колени дрожат от прилившего резко адреналина, и Антон переступает с ноги на ногу, чувствуя мокрый и скользкий кафель под босыми ступнями. Разбить себе голову с утра — замечательный способ проснуться и встряхнуться после ленивого и глубокого сна. Видимо, Арсений решил испытать это на возлюбленном лично.       — Что такое, малой? — в проеме показывается уже проснувшаяся и довольная морда Попова. — Заскучал без меня?       — Нет, сука, лучше бы годами тебя не видел! — Антон не сдерживается и буквально плюётся резкими словами, все ещё напуганный так и не случившимся падением. — Ты знаешь, что воду за собой нужно вытирать? Или ты меня совсем угробить решил?       Мужчина опускает взгляд на пол и виновато поджимает губы. Лицо вытягивается, пальцы пару раз отбивают незамысловатый ритм по деревянной раме, и кажется, что в черепной коробке идёт мыслительный процесс, словно Арсений пытается придумать оправдание собственному поступку. Антон, возмущённо раздувая ноздри, ждёт, смотря на мужчину через отражение круглого зеркала.       — Так получилось?.. — пожимая плечами, не находит лучшего ответа Попов, и Шастун обречённо опускает голову, закатывая глаза.       — Ну вот и за какие такие грехи ты мне достался?..       Арсений хмыкает, и, проходя внутрь ванной комнаты, начинает медленно двигаться к замершему в унынии парню, оглядывая острые плечи и длинные ноги, прикрытые лишь неплотной тканью нижнего белья.       — Во-первых, я невероятно обворожительный. — Кладёт тёплые ладони Арсений на худые рёбра, чувствуя слабо дрогнувшее тело под собой. — Во-вторых, у меня изумительный вкус по части изобразительных искусств...       — А ещё невообразимо огромное самомнение, — тихо откликается Антон и тут же прикрывает глаза, вытягиваясь всем телом под ласкающими ладонями.       — В-третьих, я лучший в своём деле. — Попов сжимает крепкие руки на боках ластящегося к нему парня и наклоняется ниже к голове замершего Антона, ловя его взгляд в отражении. — И самое главное: ты сам меня выбрал.       И Антон, не смея возразить, поворачивает голову и впивается в сухие губы своего мужчины, прикрывая глаза. Пускай он хоть убьётся в этой чертовой ванной, результат будет один: о его теле есть, кому позаботиться.

________________________________________________________________________________

      Несколько дней после того разговора в квартире Поза проходят как в тумане. Антон не может выбросить из головы слова друга, его воспоминания о Кате и чистосердечное признание. Все кажется абсурдом, глупой игрой воспаленного воображения, нелепым отрывком из не менее нелепого «Очень страшного кино» — только вместо фильмов ужасов Шастун пародирует попытки нормального существования — без мыслей о незнакомом мужчине, без разговоров с Димой на этот счет — и все проносится перед глазами одним днем. Странно чувствовать себя выпавшим из реальности — основные инстинкты сохраняются, еда поступает в пищевод по инерции, ноги ступают по пыльной земле в такт биению сердца, а мысли в голове снедают с силой, похожей на расщепление атомов водорода в термоядерной бомбе — совершенно бесконтрольной и вызывающей лишь только тревожное ожидание чего-то неизбежного. Хочется освободиться, замкнуть этот порочный круг непонятных эмоций, и Антон сходит с ума, передвигаясь тенью себя прошлого, прерываясь лишь на писание по холсту и выкуривание пары-тройки сигарет. Ирония, нет — ранее относясь к никотину весьма посредственно, сейчас Шастун курит хлеще прожженных офицеров Гражданской войны с их жевательным табаком — пачка не задерживается дольше пары дней. Сигареты уходят одна за другой, сгорая и даруя спасительный удушливый дым, приятно оседающий на легких ранее ненавистным смогом. Жвачка стала постоянным спутником в кармане, выпадая поштучно и перемешиваясь со старыми ключами и грязными монетами, гремя при каждом движении. И это раздражает, заставляет ругаться себе под нос и перебирать забитые карманы, перекладывая мелочь с места на место.       Кажется, никогда раньше Антон не был настолько раздражительным — даже проходящие изредка прохожие заставляли морщиться в отвращении, и Шаст постоянно искал уединения, поднимаясь на крышу чаще, чем когда-либо раньше. Свежий ветер хорошо продувал ненужные мысли, очищая голову хоть и ненадолго, но приводя в относительно спокойствие после длительного творящегося там бардака. Кисть все чаще откидывалась в сторону из-за путаницы на холсте, создавая абсолютно бесформенные и размытые пятна вместо цельного образа, не вырисовывающегося даже в голове. Хаотичность цветов и оттенков стала привычной, преследующей изо дня в день, и Антону казалось, что ранее он никогда даже не прикасался к краскам — настолько беспочвенными получались выходящие изображения. В голову шли только сравнения с ранним Кандинским — Шастун не знал, смог бы сам художник описать, что хотел выразить получившимися полотнами. Лишь какие-то эмоции, принимающие тот или иной цвет на холсте, с точностью могли передать все снедающие парня мысли в самом точном их понимании — дядюшка Фрейд наверняка был бы в восторге от богатого внутреннего мира запутавшегося в себе Шаста. А Антону приходилось лишь заламывать руки, чувствуя, как с каждым днем огромный ком раздражения становится лишь больше, готовый упасть в пропасть при малейшем неосторожном действии или поступке.       Занятия физрой всегда похожи на День сурка — пробежка по опустевшему и раскуроченному спортивному полю с выжженной до состояния соломы травой, приставания к девчонкам в коротких шортиках возле покрытых ржавчиной турниках, разговоры с физруком о последнем сыгранном матче местной команды — и так по кругу. Цепочку вряд ли может что-то прервать, только если мимо не прошествуют толпы любителей Tokio Hotel с соответствующей символикой и восклицаниями по типу: «I scream into the night for you». Обрыгалов обычно в таком случае начинает свистеть и кидать комментарии о длине челки, что «меньше размера хуя». Панк он и в компании людей панк.       После очередного круга по размякшей от постоянных дождей земле Антон приваливается к стволу старого дуба в стороне от остальных одноклассников, весело пытающихся втоптать новенького в грязь. Парнишка воет, хватается за ушибленные в процессе попыток защититься руки, шипит и, в конце концов, сдается, оседая на землю подальше от группы зарвавшихся подростков. Шастун хмыкает, наблюдая за этой картиной, и непроизвольно тянется к карманам брюк, собираясь достать из почти опустевшей пачки очередную сигарету, но одергивает себя, вспоминая, что не брал с собой даже зажигалки. Поморщившись, парень прикрывает глаза и стукается затылком о кору старого дерева, засовывая руки в карманы. День, как обычно, начинается с очередной порции разочарования.       — Не пытайся дровосеком стать, все равно не получится. — Обрыгалов появляется неожиданно, все это время плетясь где-то сзади, пытаясь склеить девушек песнями Егора Летова. — Чтобы срубить дерево, нужен острый топор. А твои мозги даже веточку обстрогать не смогут, друг мой, живописец Ренуар.       — Колян, вот почему, когда я пытаюсь о чем-то высоком задуматься, вечно появляется твоя отупевшая панковская рожа, а? — Шаст смеется, отрываясь от дерева, и бросает взгляд на приближающихся к ним Стаса и Поза. — Еще и своих Буратин сюда ведешь, ну что за дела. Папа Карло остался в Тоскане, вот туда и идите по спинам здоровых черепах, которые, наверное, золотой ключик вам дадут. Ну или по ебалам, мне не важно.       — Это он нас так завуалировано нахуй послал? — Дима вскидывает брови, окидывая Антона удивленным взглядом. — Еще и Пиноккио с Буратино путает, совсем поехал на своей культурной почве мазни хер пойми чем. Мы живем среди осколков Балтики девятки, тупых шприцов и шлюх дешевле пачки паленого Орбита, Ренуар. Спустись, блять, с небес Олимпа на землю алкашей и ненавистников Бритни Спирс.       — А я, между прочим, Бритни люблю, — откликается Обрыгалов. — Хит ми бэйби ван мо тайм…       — Ладно, согласен, пример неудачный. — Поз вздыхает, подходя к Антону и стуча того по плечу. — Но, Тох, давай к нам возвращайся. Вечно прятаться и в себе закрываться не получится.       — Я и не собирался, — пожимает плечами Шастун. — Просто вы такие надоедливые, что послать вас иногда хочется. Желательнее куда-нибудь подальше, но вы и так оттуда не слезаете.       Димка с Коляном переглядываются, иронично поджимая губы.       — Шаст пытается шутить, уже неплохо, — усмехается Стас. — Значит, теперь можно и на Лесную отправляться.       — Да, кстати, Тох, погнали, — стучит по другому плечу Шастуна Колян, повисая на худом однокласснике. — Курить хочется — просто обосраться. Я бы сейчас как Волк из «Ну, погоди!» целую пачку в рот запихнул.       — Все панки подыхают ебанутой смертью, да? — Антон смеется, но позволяет друзьям вывести себя из тени деревьев, идя вслед к перекошенной ограде школьного двора. — Я только думал, что вы сначала что-то типа обряда проводите: пьете на брудершафт, жилетками своими кожаными обмениваетесь и ирокезы из соплей и пива ставите. А там и Юру Хоя чтите, прежде чем залезть в мусорку и там же сторчаться.       — Ты слишком мало о нас знаешь, щенок, — по-доброму треплет Шастуна по голове Обрыгал. — Мы перед тем, как ирокез поставить, сначала еще соплями обмениваемся. Типа, знаешь, как клятва на крови, но только на соплях. Попробуй после такого одной семьей не стать. Хлеще нас только авторитеты из девяностых со своими молочными братьями были. Эх, было время…       Антон морщится, стуча панка по плечу, и пытается вывернуться из крепкой хватки, но обреченно закатывает глаза и лишь переводит взгляд на Стаса.       — Это ли не те, которые женщинами своими менялись? — доходя до забора, спрашивает Шеминов, оттягивая железную проволоку от деревянных столбов, приподнимая прутья над землей. — Максимально отвратительно.       — Зато, насколько действенно! — кличет Обрыгал. — После такого явно не захочешь человека кинуть.       — После такого вообще ничего не захочешь, — качает головой Поз, приподнимая ограду с другого края и быстро ныряя в кусты с обратной стороны. — Только если самому в глотку ублюдку кончить и заставить проглотить. Будет веселый молочник.       Казалось, забор вокруг школы был сделан лишь для вида — старые прутья давно погнулись и отошли от деревянных столбов в некоторых местах, надуваясь и пузырясь, позволяя учащимся без проблем покидать территорию. Антон знал по крайней мере еще о трех таких проходах по всему периметру ограды, выходящих в разные стороны, но непременно ведущих к одному и тому же месту, скрытому от посторонних глаз высокими кустами и поваленными деревьями, — Лесной. Название нашло само себя достаточно быстро — не нужно быть гением, дабы придумать обозначение куску земли в лесной зоне, похожей на поляну. Не хватало лишь птичек, оленей, барсуков и прочей живности, выходящей на пение диснеевской принцессы, — вместо них в землю были зарыты пластиковые бутылки, среди веток висели салфетки и упаковки от презервативов, а в самом центре вместо обуглившихся поленьев стоял собственный импровизированный костер из накиданных друг на друга когда-то тетрадей, припорошенных бычками сигарет. Пожалуй, было трудно найти места более похожего на притон малолеток, желающих скрыться от внимательных взглядов преподавателей и всласть оторваться вместо просиживания штанов на скучных занятиях, — кроме, разве что, мужского туалета на последнем этаже. Но туда отправлялись лишь самые рискованные, не страшащиеся получить пару-тройку разнообразных венеричек — незащищенный секс и вседозволенность делали свое дело.       Скидывая руку Обрыгала с плеча, Шаст подходит к ограждению и, кое-как втиснув свои длинные конечности в разорванную решетку, падает на землю с другой стороны ограждения, звучно матерясь и отодвигая от себя бьющие по лицу ветки. Колян со Стасом заливаются звучным хохотом.       — Что такое, Антош? Только руками привык работать?       Морщась, Антон поднимается на ноги, отряхивая спортивную футболку от еще не просохшей земли, и переводит взгляд на одноклассников.       — Да, блять, я в порядке. Спасибо, что спросили.       — Ой, ну что ты как душнила себя ведешь? — Обрыгалов перелезает следом за Шастом и слегка толкает его в грудь. — Зато это было красиво. Шкурки от бананов грустно плачут в сторонке.       — А еще заливается слезами мой тощий зад, — фыркает Антон, потирая ушибленное место. — Пойдем уже. Вон, Димка уже сигарету заканчивает, а ты меня тут лапать еще не перестал.       — Пи-и-и-и-идоры, — тянет проходящий мимо них Стас.       — Де-е-е-е-ед, — не остаются в долгу парни.       Хотя и совсем не крупная, поляна удобно вмещает в себе несколько поваленных сгнивших деревьев, используемых вместо мест для сидений, и больше похожа на старое место встреч то ли туристов-палаточников, то ли сатанистов: пластиковые бутылки, иногда с потеками крови, валяются в хаотичном порядке между вырванных с корнем деревьев, на коре виднеются выцарапанные инициалы, а возле кучи обуглившихся тетрадей виднеются тупые лезвия стареньких бритв. Из крышек пива, казалось, можно было сделать новую валюту, а рассыпанная в спешке трава и папиросная бумага благодаря ветру усеяла все пространство вокруг. И кто еще скажет, что подростки не умеют развлекаться?       Антон вздыхает и садится на дерево рядом с Позом, закусывая губу. Сигарет нет, а оставаться без никотина сейчас хочется меньше всего.       — Возьми топлива, — протягивает Колян, присаживаясь на полено напротив и кивая на пачку в своей руке. — Ты хотел попробовать — я тебе предлагаю.       — Это шутка такая? — вскидывает брови Шаст, смотря на вишневые Чапман в ладони одноклассника. — Обрыгал, я, конечно, ценю твое самопожертвование и понимаю, что ты даешь мне сигу из своего неприкосновенного запаса «для ебли», но тебе не кажется, что это слишком по-гейски?       — По-гейски это будет тогда, когда ты у меня отсосать захочешь в порыве благодарности, а это — просто жест доброй воли. — Обрыгалов кидает пачку в руки едва успевшего среагировать Антона, и затягивается своим Парламентом, откидываясь на скрипнувшее полено. — Че ты ломаешься, Шаст, я не пойму? Как будто я тебе свой презик использованный предлагаю, а не нормального качества сигу, вот ей-богу.       Прищуриваясь, Антон хмыкает, но все же достает никотиновую палочку и тянется к зажигалке в руках Димы.       — Вовремя ты о боге заговорил, — делает Шаст затяжку. — С чего такая щедрость?       — Просто пытаюсь тебя в чувства привести, — пожимает плечами Колян, выдыхая удушливый дым и поднося сигарету ко рту. — А то, ходишь в последнее время, словно тебя заставили каждый день бабкам пятки чистить, не меньше.       — Причем, совсем запущенные пятки такие, старческие, — прищуривается Поз. — С трещинами и грибком на пальцах.       — И с ногтями пожелтевшими, — подхватывает Стас, стоя и прислоняясь спиной к дереву возле сгоревшего куста, щелкая колесиком выдохшийся зажигалки в попытке поджечь сигарету. — Такие только у совсем запущенных бывают. На таких ногтях потом еще налет появляется, а снизу гной скапливается. Приходится пальцами выдавливать.       — То-то Шеминов у нас обо всем осведомлен, — ухмыляется заискивающе Шастун, выдыхая и направляя руку с сигаретой на Стаса. — Понравилось летом в доме престарелых работать?       Колян гогочет.       — Точно, Стас же у нас теперь санитар и похититель старческих сердец. Наверняка, кому-то из любимчиков больше каши накладывал и спинку усерднее тер.       — А во время обеденного сна еще подушку подбивал и сказки собственного сочинения рассказывал, — восхищенно прикладывает руку ко рту Позов. — Лучше бабулька в руках, чем молодая телка в небе.       — Да они на меня как на Сталина смотрели, че ржете? — наконец, подкуривая сигарету, отзывается Стас. — Словно я по меньшей мере войну выиграл и всем лично руку пожал. Да у вас столько опытных женщин за всю жизнь не будет, скептики.       — Ага, а еще никто свой протез на моем члене не оставит, пока отсасывать будет, — смеется Антон, взлохмачивая волосы на макушке и делая тяжку. — Прикиньте, отсасывать начинаешь с зубами, а заканчиваешь уже без.       — Еще потом в травмпункт везти свою партнершу, если спина в процессе прихватит, — качает головой Колян. — Не, слишком много гемора. Я лучше по старинке — с пачкой сигарет и бутылкой пива. Откашливаясь, Димка наигранно округляет глаза.       — Ты про Вискас в пакетиках забыл! Хочешь залезть к старухе в трусы — накорми ее киску.       — Фу, блять, — заливается хохотом Шастун. — Ты все еще приверженец секса с бабульками, Стасян?       — Уж лучше десны на члене, чем чужой хер в заднице, — выдыхает Шеминов, проводя ладонью по лицу и прикрывая глаза. — А если бабка еще и богатая?       — Где ты у нас богатых старух видел, альфонс ты несчастный? — хмыкает Дима. — Максимум — протезы ее продашь, хоть на коммуналку хватит.       — И на бутылку Беленькой со сдачи, — со знанием дела кивает Обрыгал. — Везде должны быть свои плюсы…       Антон слушает, не отрываясь, и смакует приторно-вишневый привкус на языке. Однозначно, девчачьи сигареты. Фильтр слишком ароматизированный, отдает больше вишней, нежели самим табаком, и Шастун не может понять, в чем смысл этих сигарет. Вряд ли человек потащит такую в рот от плохой жизни, дабы вкусить запах и привкус убивающего никотина, а скорее от удовлетворения собственной судьбой, всасывая раз за разом вишневую летучую жвачку. Дамские сижки они и в говне и грязи дамские сижки. Хотя Мальборо тоже изначально для прекрасной половины человечества изготавливали.       — … Антон! Ренуар, алло, ну что за дела? — толкает в плечо Шастуна Димка, обращая на себя внимание. — Опять с табаком переборщил, теперь вертолеты ловишь?       Антон усмехается, качая головой.       — Да нет вроде, толь ко начинаю, — Шаст переводит взгляд на почти истлевшую сигарету, и, делая последнюю короткую затяжку, смотрит на друга, кидая окурок себе под ноги. — Че хотел-то?       — Да так, просто думаем, как тебя из комы вывести, — кивает головой на одноклассников Поз. — И решили, что пора нам наведаться в совбез.       — Краска еще осталась у тебя? — участливо интересуется Шеминов. — В прошлый раз, помнится, ты ныл, что какие-то совсем засохли и протекли.       — Для такого случая найду, — улыбается довольно Антон. — Когда пойдем?       — Сегодня, — кидает Колян докуренную сигарету к остальным возле кучи тетрадей, поднимаясь с места. — Иначе пациент не доживет до ближайшей пятницы.

***

      Однозначно, темнота — друг молодежи. Только в сгустившихся сумерках Антон ощущает себя спокойно и уверенно, перешагивая глубокие лужи под ногами, хлюпая невысохшей грязью под подошвами. В воздухе чувствуется запах озона, сырости и мокрой травы, и Шаст втягивает дурманящий аромат полными легкими, посильнее перехватывая оттягивающую своей тяжестью спортивную сумку. Баллончики внутри стукаются друг о друга, издавая глухой звон, и парень улыбается, нагоняя шагающего впереди Позова.       — Почему именно сегодня?       — Потому что ты уже стал похож на зацикленного фанатика, разве что не воспевающего гимны во славу какому-то незнакомому мужику, — понижая голос, отзывается Дима, поворачивая голову и убеждаясь, что Обрыгалов и Шеминов их не слушают. — Так нельзя, Шаст. Я понимаю: творческий порыв, куча вдохновения и «охренительно красивые синие глаза», но ты уже похож на обезумевшего Тыранова. Помнишь, что с ним произошло?       — Ну, иконы писал, и что дальше?       — Хуёны, блять, Антон, не тупи, — раздражается Димка. — Уехал в Италию и там сошел с ума от своей же натурщицы, а по приезде в Питер загремел в психушку. А методы лечения в девятнадцатом веке сам представляешь, какие были. Хочешь себе дырку во лбу? А теперь подумай, как с такой продолжать заниматься искусством можно было.       — Он же все равно от туберкулеза умер, а не из-за лоботомии, Дим, отвали, — отмахивается от друга Шаст, внутренне содрогаясь от представления этой картины. — Ты слишком утрируешь. Я не собираюсь себе волосы рвать и кровью его портреты на любой представившейся поверхности рисовать. Я же не ненормальный.       — Не ненормальный, — кивает головой Поз. — Но зная твою эмоциональность и подверженность ко всякого рода потрясениям, я за тебя переживаю. Вот так приду к тебе на чай с сигареткой, а ты говном по стенам его образы мажешь.       — Ой, все, Дим, иди нахуй, — морщится Антон и отворачивается от ржущего друга. — Лучше бы так свою Катьку-каракатьку клеил, как мне тут советы раздаешь чистосердечные.       — А я и клею, — хитро улыбается Поз. — Завтра с ней идем в чебуречную у дяди Айрата. Как думаешь, сильно будет заметно, что у меня на нее большие планы, если я на первый раз сразу чебурек с мясом предложу?       Шастун пачкает кеды в глубокой грязи и глухо матерится.       — Я вообще удивлен, что ты ее хоть куда-то ведешь, — отзывается он. — С твоей изобретательностью верхом гениальности была бы кислая пяточка за пять рублей. Ну или гематогенка в лучшем случае.       — Обещаю, когда я ее охомутаю и накормлю самыми вкусными чебуреками в округе, на следующий же день эти пяточки тебе за шиворот засуну и заставлю подавиться, чтобы ты уже свой рот скептичный закрыл, любитель поголубее, — шикает на него Димка, хватая Антона за талию и сгибая парня пополам, взлохмачивая светлые патлы. — Посмотрим тогда, кто будет плакать, а кто — девчонку свою водить по выставкам местного искусства.       — Интересно ты, конечно, лес наш засранный и шаурмичные назвал, — Шастун ойкает и смеется, пытаясь выбраться из крепкой хватки. — Отпусти, блин, не в постели, чтобы так близко прижиматься.       — А вот и наша цитадель анархии и свободотворчества! — восклицает впереди Обрыгал, и парни отцепляются друг от друга, поднимая головы на старое высокое здание. — Если Вавилонская башня реально существовала бы, то выглядела бы она вот так.       — По-твоему, башня, способная достать до богов, выглядела бы как сгоревшее и заброшенное отделение милиции? — скептически поднимает бровь Стас. — А еще панком себя называешь, несчастный блюститель закона и порядка.       Колян фыркает и начинает подниматься по старым полуразрушенным ступенькам, в пол-оборота смотря на парней.       — Стасян, в этом здании давно я власть, я свобода и анархия, — восклицает он. — Так что своим здесь присутствием я нагибаю действующие законы и предписания. Поссать на железный стол в допросной? Да без проблем. Вылить теплое пиво под дверью бывшего инспектора? Говно вопрос. Подрочить на полусгоревший портрет действующего пре…       — Так, все, стоп, — останавливает словесный понос одноклассника Димка, сдерживая внутренний порыв заржать и слушая гоготание Шаста и Стаса за своей спиной. — Мы все поняли, что ты неебись какой панк, а теперь давай-ка уже зайдем внутрь, пока нас реально мусора не повязали.       — Так я же говорю: я здесь власть…       Антон никогда не переставал восхищаться заброшенными зданиями в их маленьком городке. На фоне всеобщей унылости и убогости именно полуразрушенные и сгоревшие практически дотла постройки представали в совершенно иных красках: величественные, они казались главными гостями банкета, потрепанными жизнью и неглубокой историей города. О них ходили легенды, ими восхищались и одновременно боялись, не зная, что таят в себе их недра со скрипучими и порой кричащими звуками. Глупость, нет — власти не прикасались к ним совершенно, давая горожанам самим выбирать участь старых домов: некоторые сносили, в других проводили капительный ремонт и жили дальше, а те, что несли историческую, хоть и весьма посредственную важность, оставляли как есть — в их величественном унынии и запустении. И каждый раз, пересекая порог этого здания, Антон всем телом содрогался от переполнявших его от кончиков пальцев ног до макушки ощущений, противоречащих одно другому. Сейчас ему хотелось сделать что-то особенное, оставить свой след на не менее особенных стенах, увековечить себя как художника, притронувшегося к истории этого города. Пусть даже не особо выдающимся рисунком, но таким, чтобы, приходя сюда каждый раз, у него першило в горле и свербело в груди.       — Ну что, куда двинемся на этот раз? — Димка заходит последним, перешагивая большой и пыльный булыжник, шмыгая носом от удушливого воздуха и неприятного запаха чьих-то экскрементов. — В допросной были, в кабинете участкового были, к секретарше на чашечку кофе заходили…       — Можно пойти на второй этаж в кабинеты молодых сержантов, — пожимает плечами Шеминов. — Там места много и стены не так изрисованы, как здесь.       — Ну нет, — качает головой Обрыгалов. — Если что-то крутое и делать, то у всех на виду. Нафиг переться туда, где старания нашего Ренуара никому даром нужнее не будут?       Стас иронично закатывает глаза и останавливается среди широкого коридора.       — Ага, а здесь, среди обломков стен и потолка, конечно, все придут на его мазню смотреть, — разводит он руками. — «Заходите, гости дорогие, кабели и сучки нашего района, обоссыте все, до чего можете дотянуться – только вот это не трогайте, это наша восходящая звезда жанра супрематизм рисовала».       — Стасян, — предупреждающе качает головой Обрыгал, складывая руки на груди. — А вот это ты зря.       — Серьезно, Стас, — Позов хмурится, подходя к Антону ближе, и с укоризной смотрит на одноклассника. – Если не хочешь еще одной лекции насчет различия между словами «писать» и «рисовать», то тебе лучше заткнуться просто сейчас и пойти принять пару-тройку приводящих в сознание транквилизаторов. Ибо в морду ты получишь еще и от меня.       — Всё, заткнулся. Заткнулся! — поднимает руки в защитном жесте Шеминов, делая шаг в сторону полу-обвалившейся лестницы. — Пойду покурю.       Шастун шумно выдыхает, прикрывая глаза и бросая сумку с баллончиками на землю, переводя взгляд на уходящего одноклассника. Еще мгновение — и Шаст бы сорвался, не пожалел бы и так сбитых костяшек, набивая морду зарвавшемуся парню. Порой Стас раздражал до зубовного скрежета, вызывая лишь желание хорошенько приложить оборзевшую рожу о любую мало-мальски твердую поверхность, слушая хруст ломающихся костей. Если бы не Димка с Коляном, Антон сделал бы это еще при первой встрече, не чураясь взглядов окружающих.       — Ладно, — делая вид, что ничего не произошло, выдыхает Шаст и смотрит на застывших в шаге от него друзей. — Предлагаю пойти дальше. Основную часть первого этажа мы уже осмотрела, а если двинуться в сторону обезьянника?       — Хочешь написать альпийскую деревушку среди выцарапанных инициалов малолетних идиотов и оскорблений вроде: «Глав прокурор — пидОр и вор»? — вскидывает брови Обрыгалов, кивая в сторону камеры. — Ну, если воя творческая натура выдержит такое панибратское отношение к собственному творчеству…       — Можно еще остановиться возле туалета инспектора, — заискивающе понижает голос Поз, кивая в противоположную сторону. — Там среди модельных девчонок на чудом уцелевшей двери можно столько всего изобразить, Антох, боссам Плей-боя даже не снилось…       Шаст улыбается, отодвигая от себя ухмыляющегося друга, и смотрит на длинные коридоры.       — Так, нет, спермотоксикоз мне лечить пока не надо, спасибо, Дим. Сегодня мне нужно именно за решетку. Хочу кое-что особенное написать.       — Ну давай, валяй, — добродушно пожимает плевами Позов, проходя вперед, в сторону обезьянника, и подхватывая с грязного пола оставленную другом спортивную сумку. — Я тогда тоже хочу кое-что сделать. Погнали.       — А я че, просто в сторонке стоять буду? — возмущается идущий за ними Колян. — Ща таких вам «Венер» забабахаю, Караваджо плакать будет!       — Микеланджело, чувак, Микеланджело, — ржет Антон, не сбавляя шага. — Караваджо как раз луга с коровками писал. И радуги классные.       — Не, радуги — это больше по твоей части, Шаст, — Обрыгал ухмыляется, нагоняя отошедших на приличное расстояние одноклассников. — Это ты мои вишневые трахательные сиги куришь, и не я за тобой в колготках на физ-ре бегаю.       — Блять, Обрыгалов, иди в жопу! — смеется Шастун, толкая Коляна в плечо. — Это спортивные тайтсы, а сверху них я еще шорты надеваю, чтоб яйца себе не отморозить, ценитель ты херов.       — Ну, я о чем и говорю: «Спортивные тайтсы», «Шорты сверху надеваю»… — ухмыляется одноклассник. — Шаст, ты точно педик, раз так о своем внешнем виде печешься. А вот был бы одним из нас…       Антон вздыхает, качая головой.       — То не мылся бы неделями, в башке у себя завел бы какого-нибудь друга типа той мыши из «Рататуя», а вместо того, чтобы девчонкам нравиться, давал бы им слушать песни Башлачева? — иронично отзывается он. — Тебе бы расставить приоритеты, Колян, а то так скоро с руками-то только своими и останешься.       — Согласен, — кивает себе под нос Обрыгалов, зевая. — Буду два раза в неделю мыться и еще песни Янки Дегтяревой ставить. Девчонкам нравится свой, бабский вокал. Чего одна Бейонсе с Леной Третьяковой стоят.       — Будем говорить ему, что это немного не так работает, и девчонки в большинстве своем предпочитают эмо-боев? — заговорщицки шепчет на ухо Шастуну Поз, равняясь с другом.       — Думаю, не стоит, — сочувствующе поджимает губы Антон, бросая взгляд на панка. — Нам же девчонки потом спасибо скажут.       Обрыгалов, прищуриваясь, повисает на плечах Шаста с Димкой, и Антон шмыгает носом, ощущая вес крупного парня на своем теле.       — Хей, больше двух говорят вслух! — бросает Колян. — Или вы тут о своем, о девичьем?       — У тебя помада вот тут растерлась, Дим, — хлопает глазами Антон, проводя по своим губам пальцами. — Разотри, а то выглядит, как будто ты впопыхах губы красила.       — А ты, Коленька, носик сходи припудри, — в волнении охая, прижимает руку к груди Поз. — А то, некрасиво выглядит. Мальчики ухоженных любят.       — Ага, особенно таких, как ты, Антош, — хмыкает Обрыгал, притягивая друга за шею ближе к своему плечу. — Такая искусница пропадает: и пишет, и готовит, и в сортах табака разбирается…       — Да хоть сейчас под венец веди, — согласно качает головой Дима. — Была бы парнем, сама такую замуж позвала бы.       — Пидоры, тьфу, — заканчивает за всех Шаст, и парни гогочут, подходя к решетке бывшего обезьянника.       После пожара сохранились лишь самые крепкие части помещения: дверей не осталось, на окнах не было рам, и ветер свободно гулял внутри сквозняком, поднимая с пола порой залетавшие фантики и бумажки. Возле поста участкового стоял покосившийся стул без ножки, железный стол покрылся ржавчиной за несколько прошедших десятилетий, а в самом углу вместо шкафа с различными документами валялись обломки когда-то прочных стен, не выдержавших налета мародеров и прочих неформалов. Лишь решетка самого обезьянника как ни в чем не бывало стояла на месте, даже не почерневшая со временем. Некогда закрывающаяся и открывающаяся без остановки, теперь она простаивала без движения, напоминая своим присутствием о своей первоначальной задаче. Стены внутри обуглились, валяющиеся на полу отошедшая побелка и кучи мусора лишь дополняли картину полного уныния и запустения, и Антон кивает себе под нос, выхватывая у Димки из пальцев спортивную сумку и открывая скрипучую решетку. Парень шагает внутрь, ёжась от какого-то внутреннего порыва, и осматривает стены перед собой: кое-где и вправду покрытые инициалами и подписями, они все же после произошедшего пожара выглядели девственно-чистыми, открывая большой простор для творчества. Несколько метров в ширину и не менее трех метров в высоту — здесь есть, где разгуляться.       — Так что ты хочешь изобразить? — появляется за спиной Антона Поз, так же напряженно вглядываясь в полуразрушенные стены. — Здесь будет он, или…       — Я не думаю, что здесь будет что-то конкретное, — глухо отзывается Шаст, притрагиваясь к холодной и шершавой поверхности рукой, проводя вдоль стены и собирая скопившуюся за много лет пыль. — Скорее, какой-то собирательный образ. Увидишь.       — Лады, — пожимает плевами Димка, расстегивая сумку и забирая с собой пару баллончиков. — Я тогда рядом. Если что — зови.       — Ага, — кивает словно самому себе Шастун, не отрывая взгляда от стены. — Услышимся.       Следующие несколько часов проходят для Антона как в забытье. Он не смог бы точно назвать цифру, на которую выпал из реальности, но двигающиеся руки с зажатыми в них красками точно говорили о том, что парень не свалился в обморок, не заснул и не убежал, куда глаза глядят — все было реальностью, не надуманной игрой воображения, и Шастун лишь успевал менять баллончики, заполняя все большие и большие пустынные пространства перед собой. Стены окрашивались то в синие, то в темно-карие цвета, меняясь между собой и создавая какую-то более-менее цельную картину, которую Антон, не помня себя, не смог бы описать в процессе даже при большом желании. Перед глазами — пелена, в ладонях — распылители, в голове — каша, которую расхлебывать не получается даже при большом желании, а в груди — необъяснимый поток из мечущихся на всех парах в разные стороны эмоций и чувств, заставляющих перехватывать дух. Антону казалось, что он не дышит — настолько процесс захватил его, и лишь когда в носу неприятно защипало, а в голове закружилась карусель с заводными лошадками, Шастун понял, что все еще находится в заброшенном здании, в чертовом совбезе, размахивая руками в разные стороны и дыша парами въедливой краски. Сгибаясь, Антон закашливается, и, прислонив рукав длинной толстовки к носу, прояснившимся взглядом осматривает результат своих трудов, кажется, даже забывая сделать вдох. На него, широко раскрыв веки, смотрят знакомые радужки голубых глаз, чуть прищурившись в неясном очертании окружающих вокруг предметов. Шаст видит эти ресницы, обрамляющие чуть сжатые в усталости веки, россыпь родинок вокруг темных бровей, сеточки едва виднеющихся морщин, и не может понять, какого черта он снова попался на эту уловку, зачем в очередной раз пошел на поводу своих мыслей и эмоций, на подсознательном уровне тянущих его лишь к одному-единственному человеку в их маленьком захудалом городке? Почему он не мог написать что-то более стоящее, что-то затрагивающее историю их города и его собственное отношение ко всему произошедшему? Да даже земля под его ногами была пропитана той исторической ценностью, какой не видал их городок пусть даже взятый воедино. Не просто же так это здание назвали сокращенным названием Совета Безопасности. Не просто так сюда не заходят даже скины* со своим известным всем отношением ко всему плохо и ровно стоящему на этой чертовой земле. Но Антон просто взял, и в очередной раз нарисовал его.        — Классные озёра, Шаст, — рука Обрыгалова опускается на плечо неожиданно, и Антон едва не вздрагивает, сжимая баллончик сильнее в своей руке. — Это же озёра, да? А это линия гор пошла, — указывает но брови Колян, проводя рукой дальше. — А вот с птицами ты прикольно придумал. Мне сначала показалось, что это просто точки какие-то, а теперь вижу, что это крылья подвижные.       Антон открывает рот, чтобы сказать, что это все — лицо одного человека, но в каком-то ужасе поджимает губы, вновь бросая взгляд на изображение перед собой: горный пейзаж, два глубоких озера, в середине становящиеся темнее, линия горного хребта, в самом центре почти исчезающая с горизонта, темные пятна туч и широкие крылья взмахивающих в полете птиц в вышине, и странно-блеклая атмосфера на всем изображении в небе и чуть пониже воды. Шасту хочется кричать, в бессилии хватая себя за волосы на макушке, но вместо этого он широко раскрытыми глазами смотрит на свое же творение, не понимая, почему видит в одном изображении два совершенно отличающихся друг от друга видения. Так не должно быть, полотно обязано выражать одну-единственную для художника мысль, а не двойственную окраску всего написанного. Даже душевнобольной Федотов со своей шизофренией знал, что именно хотел написать, и представлял картины в одном-единственном значении, позволяя зрителям самим решать, что же видят они для себя. Антон же пытается понять, что он хотел выразить в целом.       — Да, Шаст, это правда… захватывающе, — подбирает слово Позов, также подходя к парням ближе и окидывая взглядом появившуюся перед взором картину. — Похоже на Алтай. Или на Гималаи. О чем ты думал, когда это писал?       Антон качает головой, а после трет ладонью глаза, шумно выдыхая.       — Я… Я не знаю. Само как-то.       — Так это сразу понятно, — возникает за спиной Шеминов, и Шаст обреченно закатывает глаза, уже забыв о существовании одноклассника. — Если б ты был в сознании, нарисовал бы что-нибудь более осмысленное. А так — просто какая-то не выражающая ничего имитация очередного дня в горах Северного Кавказа. Хоть бы горцев в их папахах нарисовал что ли, а то, какие-то пейзажи унылых озер да гор с птичками. Шаст, ну ты чего, сноровку теряешь что ли?       — Стас, — предупреждающе шипит Антон, разворачиваясь к однокласснику лицом и прищуривая глаза. — Вот какого хера, когда я начинаю что-то писать, как из задницы вылезаешь ты и начинаешь комментировать своими абсолютно пустыми и нахуй никому не нужными комментариями изображения? У тебя комплекс неполноценности что ли? Пытаешься поднять свою самооценку за счет других? Ну тогда и иди, блять, в детский кружок «Очумелые ручки» и там занимайся своим бисероплетением, а сюда, сука, не лезь. Не разбираешься – заткни, мать твою, рот и молчи, коли уж решил переться с нами. И сиди себе на втором этаже, в комнатке младших сержантов, и кури, сколько тебе вздумается. А от меня и моего творчества отъебись. Все равно нихера не понимаешь — иди лучше камешки для «классиков» на асфальте рисуй.       — Хотя ж моего налево, — округляет глаза Колян, хватая Диму за рукав клетчатой рубашки и оттягивая подальше от заведенного Шастуна. — Тоху довели. Чувствую я, сейчас будет горячее, чем на концерте КИШа.       — Антох, — качает головой Поз, пытаясь достучаться до друга. — Он просто херню сморозил, как обычно. Он не в себе, и ты это знаешь. Пойдем просто отсюда и выпьем по стаканчику портвейна у меня на кухне, а? С пачкой Дуката и колбасой, как ты любишь. Зачем напрасно свои силы растрачивать?       Стас кривит губы в пренебрежении.       — Да ладно тебе, Дим, пусть уж выговориться, — кидает он, оглядывая Шастуна с ног до головы. — Раз уж красками не может показать, что хочет, то пусть хоть ртом попытается высказать. Может, хоть лучше получится.       — Заткнись, блять, — рычит Антон, сжимая кулаки и сдерживаясь из последних сил. — Заткнись, сука, иначе я за себя не отвечаю.       — Серьезно, Стас, прекращай, — хмурится Обрыгалов, делая шаг вперед. — Ты слишком далеко зашел. Сначала хоть как-то можно было твое пренебрежение терпеть, фырканья твои постоянные, но сегодня ты совсем из-под контроля вышел.       — Да потому что невозможно со спокойным лицом на эту мазню смотреть, Колян, ну ты что, не понимаешь что ли совсем?! — Шеминов выходит из себя, взмахивая руками и кидая взгляд на рисунок за спинами одноклассников. — Сначала это увлечение нездоровое, потом масло, абстрагирование от общества, мысли какие-то навязчивые в башке. Шастун, ты совсем что ли не понимаешь, что всем этим губишь себя? Что лучше не становится, пока мажешь стены и холст своими каракулями? Опомнись! Ты среди всего этого говна родился, среди бутылок дешевой водки и паленого коньяка по сто рублей за три литра. Ты думаешь, что нарисованные тобой изображения помогут тебе сбежать от реальности? Что ты в мир куда более радужный с бабочками и горными козлами попадешь? Да ты себя просто сгубишь в этом дерьме, и все! К тому, что творится вокруг, нужно приспосабливаться, а не уходить в размышления о безбренном существовании. Тем более, таким дерьмовым способом!..       И Антон не выдерживает. Подрываясь со своего места, он слышит за спиной голос Димки и бьет рукой в лицо Шеминова, морщась от боли в кулаке. Стас шипит, хватается за ушибленную челюсть, а после с рыком обхватывает Шастуна за пояс, валит того на землю. Антон брыкается, бьет руками по спине одноклассника, пытаясь вывернуться их захвата, и отталкивает того подальше от себя, тут же вскакивая на ноги. Кровь в голове стучит набатом, оглушая, в груди вибрирует, и парень собирается накинуться вновь на уже сгруппировавшегося Шеминова, но ощущает руки на своих плечах, что не позволяют сдвинуться с места.       — Отпусти! — почти кричит Шаст и рыпается вперед, но оказывается еще сильнее прижат к чужой груди. — Отпусти меня, блять, кому сказал!       — Остынь, Шаст, — звучит голос Обрыгалова за спиной, но Антон не слушает, рыча от собственного бессилия. — Остынь, кому говорю, вам обоим это не нужно. Лишь загребете в лучшем случае на пару суток, может, хоть так успокоитесь.       — Ты слышал, что я сказал, Обрыгал?! — не своим голосом воет Антон, не прекращая попыток вырваться. — Слышал? Да он себя тут умнее всех считает, ублюдок самодовольный!       — Слышал, Шаст, слышал, — отзывается парень, не ослабляя крепкой хватки. — И мне кажется, он в какой-то степени прав. Ты и правда зациклился. Что с тобой происходит в последнее время?       — Да все со мной в порядке, что вы прицепились?! — не унимается Шаст. — Дим, ну хоть ты им скажи!       Позов стоит, поджав губы, и хмурится, переводя взгляд с Антона на притихшего среди помещения Шеминова, не зная, как реагировать на происходящее. Шастун тяжело дышит, сжимая зубы и брыкаясь, бросая едкие слова в сторону Обрыгалова.       — Прости, Тох, — качает головой друг. — Но в данном случае мне кажется, что тебе стоит остыть. Ты правда с ума сходить начинаешь. Просто приди в себя немного, и мы все обсудим.       — И ты туда же?! — Шаст рычит, округляя глаза, и все же вырывается из крепкой хватки Коляна, в бешенстве отходя от одноклассников спиной назад и тяжело дыша. — Вы… Вы, блять, кучка мудаков, нихрена не смыслящих в том, чо вообще происходит. Да вы даже и не пытаетесь вникнуть: «ТОха, тебе надо успокоиться», «Тоха, ты зацикленный какой-то стал», «Тоха, послушай нас, мы лучше знаем»…       — Антон…       — Заткнись! — кричит Шастун. — Просто заткнитесь все. И теперь послушайте меня: я сейчас просто уйду, а вы все трое просто пойдете нахер. Вы не будете трогать меня, не будете лезть в мою жизнь и думать, что знаете все лучше всех. Вы просто хоть раз в жизни станете нормальными друзьями и сделаете так, как прошу я, а не как нашептывает вам внутренний голов в ваших сбрендивших макушках, я ясно выразился?       — Шаст, постой…       — Я все сказал! – отрезал Антон. — И идите вы все ебитесь конем с вашей заботой. В гробу я видал таких друзей.       И, не желая больше слушать их слова, Шастун выбегает на улицу, устремляясь прочь от этого дома, в сторону шоссе, не разбирая дороги. Сердце бешено колотится в грудной клетке, уши заложило от давления и всего услышанного, а руки потряхивает как после нескольких затяжек некачественной травы. К черту эти зарисовки, к черту эти благородные речи и попытки сделать «как лучше». Он не безумен, ясно? Он просто запутался и пытается понять, что же, черт возьми, происходит.       Кажется, с момента написания граффити прошло не так много времени — вечерние сумерки сменились на ещё неглубокую ночь, во дворах и на улицах было тихо и безлюдно, но так, как бывает во время смены промежутков дня: мамаши с колясками и поздние зеваки с собаками уже сидели по своим домам, наслаждаясь тишиной и спокойствием, а неформалы ещё не вышли на ночную смену, ожидая более сгустившейся темноты. День уже стал заметно короче, во дворах не встретишь обуянную свободой и любовью к приключениям молодёжь, и Антон заметно расслабляется, поднимая глаза к затянутому темными облаками небу. Полная луна маячит где-то среди ветвей голых деревьев, показывает свой светлый лик, и силуэты вокруг кажутся отрывками из нуарного фильма, разве что без дождя. Ветер совсем успокоился, голоса птиц доносятся словно из толщи воды, и запах свежести мешается с пылью и по-осеннему влажным воздухом, ощутить который, кажется, можно лишь в промежуток полной тишины.       Шастун не перестаёт думать, передвигая ноги по чуть влажной земле, и в одно мгновение ему кажется, что жизнь начала представлять собой именно отрывки из подобных вечеров, проводимых в одиночестве, и неуловимой тяжести от осознания бесполезности всего вокруг происходящего. Работы действительно давно перестали являться плодом отражения его собственного «я», вытесняемые мимолетными эмоциями, задумки в голове огородилось плотной ширмой, до которой Антону было не достать, лишь копаясь на поверхности в попытке понять происходящее. И это граффити сегодня стало апофеозом его бесконечного самокопания: он забыл обо всем, касающимся реальности, и пусть слепой, но творческой жилке, заставляющей обычно из раза в раз писать о том, что выводит его, Шастуна, из путанного круга мерзкой повседневности. Библейские сюжеты, абстрактные понятия, фигуры и цвета, не ужасающиеся привычной бытовой поруки — не существовало ничего, кроме синих глаз и изящных запястий в опьяненном воображении. Творчество — это мука, призвание — это бренность, которую приходится проносить всю свою жизнь в надежде, что однажды все изменится, и тягость начнёт приносить истинное удовлетворение. И найти то, что действительно близко и душе, и мыслям — непосильная задача, которую, быть может, не осуществил ни один когда-то живший гений, связавший себя с искусством.       Фарс — именно то определение, которое абсолютно точно подходит всему происходящему. Ни ситуация с рисунком, ни встряска в виде громкой ссоры и натянутых (или, по-другому, никаких) отношений с родственниками не могли поставить Антона обратно на ноги, морально не давя на шаткое сознание. И все вокруг просто было, не давая отпустить себя и вдохнуть полной грудью свойственную для других людей свободу.       Резко захотелось взять в руки кисть. И плевать, что результатом и на этот раз будет изображение сводящего с ума взгляда — Антону просто жизненно необходимо в данный момент вновь увидеть взор прищуренных синих глаз. Потому, вспомнив, что растворитель кончился, а писать на необработанном холсте — сущая пытка, Шаст вздыхает и направляется прямиком в знакомый ларёк возле дома, надеясь купить хотя бы пол-литра водки. Ухмыляясь своим мыслям, парень качает головой: какой, однако, универсальный продукт, способный как и погубить тебя, так и дать жизнь чему-то особо прекрасному.       Продавщица даже не спрашивает возраст — просто протягивает бутылку самой дешевой Столичной, продолжая меланхолично жевать жвачку, пустым взглядом уставившись в работающий круглосуточно телевизор, вздыхая от рассказов обездоленной пенсионерки на очередном выпуске нашумевшего ток-шоу на центральном канале. Антон не хочет знать, чем руководствуются рядовые граждане, слушая о проблемах других: либо самим тягот недостаточно, либо таким образом они чувствуют единение с героями подобных программ. Очень хочется верить, что причина в другом, в излишнем любопытстве или желании помочь пострадавшим, но, оборачиваясь на грязь и серость вокруг, сомнений не остаётся в принципе. И хочется кричать, бить руками и ногами от одного лишь осознания, но этого не происходит, потому что очерствевшая натура не даёт высунуться на поверхность состраданию и милосердию. Закон выживания номер один: либо подстраивайся под существующие условия, либо будь сожран раз и навсегда.       Бутылка оттягивает простенькую «маечку», когда Шастун пересекает привычные улицы своего района, и служит напоминанием о предстоящем излиянии очередной порции эмоций на холсте, но Антон замирает как вкопанный, когда слышит доносящиеся из подворотни приглушённые стоны. Фонарь, одиноко стоящий на всей улице, позволяет своим светом лишь заглянуть в царящий мрак узкой улочки, и парень прислушивается, прищуриваясь, и смотрит в открывшийся промежуток безлюдного пространства. Каким бы чёрствым и закостенелым Антон ни был, но помогать в сложившемся укладе жизни — негласная прямая обязанность, следование которой порой обеспечивает ещё несколькими годами жизни очередного бедолагу, попавшего в лапы местным авторитетам. Один раз помог ты, другой раз помогут тебе. Потому сейчас, собираясь вникнуть в сложившуюся, Антон вглядывается в переулок, решая, вмешаться ли ему сейчас, или люди сами смогут разобраться в сложившихся обстоятельствах.       Но вместо загнанного в угол паренька или стаи сбившихся собак Шастун видит лишь силуэт девушки, стоящей на коленях и со знанием дела работающей ртом. Голова ходит в рваных движениях, насаживаясь губами на член какого-то незнакомца, и парень фыркает, собираясь продолжить путь по направлению к своему дому, как тут взгляд цепляется за лицо стоящего мужчины, и Антон тут же содрогается всем телом, понимая, что видит его.       Он стоит, прислонившись спиной к облезшей кладке старого дома, и курит, опустив взгляд вниз. Его дыхание совсем не сбито, пальцы уверенно держат тлеющую сигарету, а челка, откинутая на лоб, не даёт увидеть взгляда пронзительных голубых глаз. Джинсы, приспущенные до колен, слабо держатся на нешироко расставленных бёдрах, и в темноте Антон не видит даже спины разместившейся на земле девушки, замечая лишь её скорую работу головой. Луч света рассеивается совсем немного, недалеко заглядывая в переулок, потому на обозрение Шастуну лучше всего представляется лицо и волосы мужчины, словно светлым пятном выделяющихся на фоне общей темноты и окутывающего мрака. Стоны, вырывающиеся из глотки незнакомки, даже больше возбуждают Шастуна, нежели стоящего почти неподвижно мужчину, и Антон сглатывает, невольно роняя ответный тихий стон со своих губ, не переставая вглядываться в очертания такого незнакомо-знакомого лица. И мужчина, словно услышав этот практически безмолвный звук, поднимает голову на замершего в оцепенении Шастуна, цепляя внимательным зрачком красное в смущении лицо парня. На зажавших сигарету обветренных губах тут же расползается ехидная усмешка, и незнакомец выдыхает едкий сигаретный дым, вновь начиная свою игру в гляделки, доводя Антона до трясучки. Своих желаний стоит бояться, потому что они имеют свойство сбываться, и именно сейчас парень понимает это отчётливее всего, думая о том, что всего несколько мгновений назад желал увидеть этот горящий нездоровым интересом блеск глаз, именно эти изящные кисти рук и именно эти подвижные черты лица. Но на этот раз перед Шастуном открылось несколько больше.       Влажные звуки вперемешку с утробными мычаниями доносятся снизу, девушка начинает интенсивнее работать головой, но Антон не осмеливается отвести взгляда от подернувшихся дымкой наслаждения глаз, когда радужки становятся все меньше, а незнакомец, приоткрывает губы в едва уловимом стоне, опуская свободную от сигареты ладонь в ворох девчачьих волос. Язык проходится по чётко очерченным губам, брови расслабляются в удовольствии, а рука напрягается, притягивая рот ближе к своему паху, начиная задавать жесткий, но неспешный темп. Антон ощущает себя несколько странно, наблюдая за всей картиной в целом: он никогда не был вуаеристом, стремящимся залезть в чужую личную жизнь ради удовлетворения собственных потребностей, но именно сейчас он не может оторвать взгляда от дурманящего одним своим присудившему мужчины, чувствуя, как напрягается собственное удовольствие внизу живота. Он закусывает губу, очерчивает взглядом напряжённое под рубашкой тело, сильную шею с пульсирующей веной от накатывающего удовольствия, плавную крепкую руку, интенсивно насаживающую рот на твёрдый член, и вновь цепляется глазами за освещённое красивое лицо, утопая в синеве чужого взора. Мужчина облизывается, тяжело дышит и стонет сквозь плотно сжатые зубы, делая последнюю тяжку и бросая бычок себе под ноги. Вторая рука также зарывается в чужих волосах, собирая падающие на лоб пряди, и начинает ритмичнее насаживать мокрый рот на изнывающий член, пока мужчина двигаете навстречу крепкими бёдрами, самостоятельно задавая темп и глубину проникновения. Партнерша под ним давится, пытается хоть как-то справиться со стекающей по подбородку слюной, и цепляется ладонями за разогнавшиеся в порыве страсти ноги, откашливаясь, не вынимая пениса изо рта. И Антон стонет, стонет громче, чем в первый раз, не сдерживая внутреннего порыва и ощущая давящую ширинку брюк на возбудившиеся член. Грубый отсос в подворотне — клише из порно, мокрая мечта всех мальчишек в его возрасте, но сейчас, глядя на развернувшуюся перед ним картину, парень понимает, что никакое порно не способно передать и толики тех ощущений, которые он чувствует сейчас, вылавливая взглядом пьяный от удовольствия взор голубых глаз. Оттенок словно пожирает, пожирает Шастуна целиком, и Антон сходит с ума от звуков, раздающихся прямо под подернутым от наслаждения взглядом, пытаясь понять, о чем же думает в этот момент незнакомец. Он двигает бёдрами сильнее, закусывает и посасывает губу, и Шасту кажется, что в данный момент именно он стоит на коленях с чужим челном во рту, именно он давится от твёрдой плоти в своей глотке и глотает слезы, утыкаясь носом в мужской лобок. Словно это он проходится языком по мокрой головке, поднимаясь от уздечки и приникая языком в дырочку уретры, пальцами перебирая поджавшиеся яйца и перекатывая их в ладони. Словно он касается кончиками мошонки и гортанно стонет, пуская слезы по щекам, когда головка утыкается в расслабленное горло, приятной тяжестью ощущаясь на языке. Он хотел бы втянуть носом мускусный запах сводящего с ума мужчины, насладиться почти до надрывной сиплоты на разгоряченный ствол, потрогать себя в порыве неуёмного удовольствия и ощутить дрожь в теле незнакомца в тот момент, когда он, Антон, сожмёт его член у самого основания за мгновение до наступления долгожданной разрядки. Хотел бы впитать в себя рык, полный нетерпения, хотел бы пошлёпать мокрой головкой по своим щекам и потереть её в своей ладони, сжимая во влажном от своей же слюны кулаке. А после довести до предела холодным дуновением своего дыхания и легким отпечатком остовых зубов на чувственной головке, дабы ощутить горячие и стягивающие капли спермы на своём лице.       Голубые глаза все также гипнотизируют, выводя Антона из импровизированного транса, и парень вздрагивает, когда слышит приглушённый рык и больше не ощущает на себе внимательных глаз. Девушка отрывается от члена с пошлым хлюпанием, и Шастун, не теряя больше ни секунды, подрывается с места и бежит наутёк, пока вновь не попал в плен зазывающей синевы.       Дома, закрывшись в собственной комнате и прижавшись спиной к двери, Антон прикрывает глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Перед глазами все также стоит воображаемая картина с ним на коленях перед фигурой завораживающего незнакомца, и сознание подбрасывает все новые и новые варианты развития событий. Сменяющиеся картинки в голове распаляют все больше, и Шастун, не в силах больше терпеть сладостной пытки, быстро расстегивает молнию на своих брюках, запуская ладонь в трусы и сжимая изнывающий член в крепкой хватке. Из горла вырывается сиплый всхлип, и Антон доводит себя до разрядки парой рваных движений, собирая смазку на головке большим пальцем и невесомо проходясь кончиками по поджавшимся в нетерпении яйцам. Сперма в руке ощущается тёплым липким пятном, пачкая ткань трусов в вязкой субстанции, и парень загнанно дышит, сползая по деревянной поверхности вниз, садясь задницей на холодный пол. Перед глазами пляшут разноцветные круги, в висках набатом стучит бешеный пульс, и кажется, что Антон оглох, абсолютно не воспринимая окружающую реальность на протяжении ещё нескольких бесконечно длинных минут.       Произошедшее не доходит до поплывшего сознания, в голове становится пусто и совершенно темно, и Шастун, наконец, открывает ошалевшие глаза, стараясь сфокусировать взгляд хоть на чем-то. Если раньше мужчина приходил в его видения лишь объектом бесконечного вдохновения, являя собой необычайные красотой глаза и черты интересного лица, то теперь Антон совершенно запутался в том, что же происходит с ним сейчас. Почему его воображение подкидывает ему все это картинки с пикантными позами, самыми сокровенными желаниями и полнейшей хаотичностью из мыслей и мимолетных ожиданий? Почему Антону становится тягостно и одновременно жарко от всего увиденного? Почему он просто не может отвлечься от всего вокруг происходящего, вновь возвращаясь к тому состоянию одухотворенного творца, чьё сердце занято лишь мыслями о создании прекрасного? Ответ страшит и волнует так же, как и желание его получить. И Шастун, не в силах больше забивать себе голову столь сложным и одновременно важным осознанием, скидывает с себя одежду и забирается в кровать, накрываясь пыльным и дырявым одеялом. Он подумает обо всем позже, как только хоть немного придёт в себя.