Млечный Путь

      Порой казалось, что Моно – большущий светлый склад, что полон несбыточными мечтами и наивными надеждами на что-то нереальное. Чего нет в этом прогнившем мире, есть в его маленькой душе, которую не успели ещё опорочить грехами или навести мрак по вине травмирующих ситуаций. Шестая всю дорогу чувствовала от него некую колеблющую ауру, которая неустанно струилась сияющими волнами, а в его руках, что сжимали её холодные ладошки, пульсировала вместе с горячей кровью нескончаемая энергия.       Шестая видела в Моно скрытую от любых даже самых зрячих глаз нескончаемую вселенную, где кружится вся солнечная система, мечут беспрерывно косые бледно-синие кометы и хранятся планеты со своими таинственными неизведанными мирами. Это как затерявшаяся Атлантида, про которую мало кто верит и знает, как мало изученный океан с затемнёнными водами, скрывающими сокровища, что лежат на самом дне и закопаны рыхлым волнистым песком.       А самое главное то, что в голове Моно полно всяких идей, и большинство из них, как считала Шестая, являлось настоящим абсурдом и бредом на голову поехавшего психа. Но она не считала Моно сумасшедшим, хотя не заметить его странности довольно трудно. Да, может быть он довольно непредсказуем в своих разговорах и мыслях, но у каждого существа на этом свете есть свои скелеты в шкафу. Моно просто очень мечтательный, и только Шестая способна услышать его вдохновлённый лепет под хлебным пакетом о том, чего желает его сердце и на что он искренне надеется.       Шестая помнит тот их короткий разговор, когда они мирно плыли в город на трухлявой двери. Между ними царила напряжённая тишина, нарушающаяся журчанием мутной от переизбытка щёлочи воды, потому что толком не знали, о чем им говорить. Шестая сидела к нему спиной, поджимая замерзшие ноги к своей груди и накрывая их подолом ободранного свитера в попытках отогреться, а сама слегка дрожала от морского пронизывающего колючим холодом ветра, тем самым сильнее сжимаясь в комок. На какой-то момент она забыла, что рядом с ней находится кто-то ещё: густой белёсый туман, скрывающий впереди горизонт, и бесконечное море навевали чувство одиночества, отчего Шестая пустыми глазами смотрела вперёд сквозь обрамляющие изображение чёрные волосы. Мысли тихо гудели, как улей с пчелами на самой верхушке высокого клёна, волны ласково покачивали “плот”, словно в детской колыбельке, и глаза начали медленно слипаться в тяжёлой полудрёме.       Шестая сильно утомилась после побега от таксидермиста. В ушах до сих пор отражались оглушительные выстрелы и громоздкие шаги в грубых охотничьих сапогах из разорванной старой кожи. До мурашек пробивали его хриплое громкое дыхание под истлевшим мешком с одной прорезью для глаза и лязг покачивания фонаря. Шестая молча обнимала себя, постепенно ниточка за ниточкой обрывая связь с реальностью. Туман перед ней становился всё бледнее, в ушах журчание воды и гул потоков мыслей нарастали единым неразборчивым шумом. И вскоре Шестая бы погрузилась в сонное забытьё до того самого момента, пока они не приплывут к месту назначения, однако от туда её мягко ненавязчиво вытянули.       На плечи осторожно опустилось что-то немного тяжёлое; то, что помешало беспощадному противно-холодному ветру сковывать незащищённое тело в свои ледяные оковы. Шестая дёрнулась, выпав из наведшего на неё гипноза, и распахнула налитые свинцом веки, после чего медленно обернулась на Моно. Тот поднял на неё любопытный взгляд, что до этого беспечно рассматривал нависшую стену из серебристо-белого тумана, и спустя столь долгое время в полголоса сипло произнёс:       – Я заметил, что тебе, вроде как, холодно…       Шестая озадаченно потупила взгляд и подвигала плечами, осознавая, что Моно накрыл её собственным пальто. Хоть замшевая ткань была насквозь мокрой от “купания” в болотной воде, и даже на рукавах остались водоросли и тина, от холода она немного спасала. Шестая закуталась поплотнее в пальто и снова отвернулась от Моно, бросив в ответ:       – Спасибо.       Вновь нависла тишина, вода зажурчала, как будто до этого она замолкала, стоило детям что-то сказать. Однако долго пауза не протянулась: Моно аккуратно пододвинулся ближе к Шестой, отчего дверь тихонько скрипнула, и решил продолжить разговор:       – Моно, – его рука легла на грудь, а голова в пакете чуть накренилась в бок. – А твоё имя?       Шестая ответила не сразу. Такое чувство, что она пыталась вспомнить, как её зовут, словно пять минут назад вышла из многолетней комы. Тем не менее она отлично помнила своё имя, точнее номер, который она получила ещё в Гнезде. Само имя хладнокровно стёрли из памяти, как ластиком карандаш на альбомном листе. Шестая не отвечала долго, смотрела куда-то далеко, прокручивая у себя на языке свой номер, который она не решалась вот так вот просто произнести.       Моно нервно и неловко посмеялся, видимо, понимая, что сказал что-то лишнее. Он опустил голову и крепче обнял колени, уже не ожидая от новой спутницы хоть каких-то ответов или звуков. Пришло ощущение, что Моно, скорее всего, её раздражает, мешает ей спокойно подумать о своём и нагло вторгается в личные границы, и от этого он ненароком прикусил язык. А ему просто горячо хотелось с кем-нибудь поговорить, поделиться своими терзающими чувствами, которые временами скреблись, как чёрные кошки. Да, Моно плохо знает Шестую, ведь совсем недавно спас её из плена охотника: кто знает, что в голове у этой скрытной девчонки. Однако он точно знал, что Шестая – его родственная душа. Тоже избитая пожирающими рассудок кошмарами, отвергнутая проклятым на вечный мрак миром и обречённая мучительно страдать бесконечными страхами за свою жизнь. Поэтому Моно не боялся ей довериться и решил, что при любом раскладе им нужно держаться вместе – по крайней мере, он надеялся, что их пути не разойдутся на каком-нибудь берегу.       От Шестой послышался протяжный тяжкий вздох. Не ясно, от раздражения он у неё вырвался или от чего другого с губ вылетело еле заметное облачко пара, растворившееся в тумане. Тем не менее с ответом она затягивать не стала и тихо, но уверенно сказала:       – Шесть.       Моно заметно оживился, когда застывшие струны тишины дёрнули охрипшие от долго молчания ноты голоса его новой знакомой. Шестая краем глаза заметила, как через прорези забавного и вместе с тем нелепого пакета засверкали чёрными дырами глубокие глаза, в которых так и плясали искры пробудившегося интереса.       – Шесть? – изумлённо повторил Моно, а после без умолку затараторил некой скороговоркой, словно заклинившая старая шарманка: – Шесть! Шестая! Шесть!       Шестая только поджала губы, чувствуя, как кончики пальцев на руках постепенно начали подрагивать и сжимать ткань пальто от раздражения. Чтобы не выйти из себя, Шестая громко кашлянула и резко шикнула, давая понять, что такой расклад её крайне не устраивает. На удивление Моно, как по щелчку пальцем, быстро умолк, лишь запнулся об последний слог напоследок и глухо пролепетал:       – Прости…       Снова тишина осела лёгким звоном в ушах, и Моно сел ещё ближе к переднему краю двери, тем самым поравнявшись с Шестой. Он поднял голову к закрытому белой периной небу, безрезультатно ожидая того, как сквозь неё пробьётся хотя бы один маленький солнечный лучик или лунный призрачный свет. Однако повсюду стоял туман, буквально окружал целым полчищем и обдавал неприятным холодом, заставляя коченеть босые лодыжки и позволяя тоске навалиться тягостным грузом на сердце. Моно глубоко вздохнул и опустил взгляд обратно, чем немного привлёк внимание Шестой, которая косо на него поглядела исподлобья.       “Какой же он странный”, – отразилось эхом в голове Шестой.       Она взглядом обвела фигуру Моно, рассматривая истасканный бумажный пакет с двумя отверстиями, в которых виднелись только блики в чёрным зрачках, обычную потрёпанную одёжку и покрытые многочисленными увечьями ноги и руки. Сам Моно медленно вертел головой из стороны в сторону с характерным шуршанием в ожидании чего-то, из-за пакета было хорошо слышно его томное дыхание, и пальцы рук тихонько постукивали по влажной поверхности двери. От внимательного взгляда Шестой, Моно обернулся на неё и посмотрел в ответ с чуть откинутой в бок головой. Подобный жест резко напомнил о том ярком фрагменте из воспоминаний, когда Шестая в побеге от преследующего её охотника скрылась под искривлёнными корнями дерева и очутилась на залитой голубым светом небольшой пустоши. Там-то она впервые и увидела Моно на толстой ветке одинокой старой сосны, что сидел по середине белоснежного диска луны с поджатыми к груди коленями.       Неожиданно Моно снова решил разбавить тишину, чтобы прервать столь неловкий зрительный контакт:       – Слушай, а представь за место этой двери большой корабль с огромными парусами. Как мы с тобой плывём вперёд по океанам, туда, куда обычно прячется солнце перед тем, как наступит ночь. Над нами летают и кричат чайки, а небо такое оранжевое, словно апельсиновый сок.       Шестая изумлённо приподняла брови и положила голову на колени, слушая необычный монолог Моно. Он мечтательно говорил про кругосветное путешествие на этом придуманном им корабле, о неизведанных островах и землях, где по его соображениям должны быть закопаны сундуки с пиратскими дублонами и пиастрами. Шестая о таком впервые слышала: про острова, про сокровища, про пиратов – от того запоминала почти что каждое слово, как будто записывала на диктофон, встроенный в мозг. Мысленно она старалась представить тёмно-синее море, не похожее на то, по которому они бесцельно плыли в объятия холодного тумана, подгорающее рыжим пламенем заходящее за линию горизонта солнце и шумных чаек, что лавировали под багровым лоскутным небом.       Но что больше в какой-то мере нравилось Шестой, так это то, с каким голосом всё это рассказывал Моно – в полголоса, монотонно, без той режущей слух звонкости и резкости. Как его руки летали по воздуху, якобы рисуя перед собой картину, которую Моно так ярко старался описать. Впервые за столь долгое время Шестая слушала живую человеческую речь с небольшими запинками и заиканием – ни хрипы, ни мычания, ни другие чудовищные звуки, именно знакомые слова, произнесённые живым голосом.       С тех пор Моно в спокойные моменты рассказывал Шестой о своих мечтах. Они порой менялись по настроению: совсем недавно Моно хотел стать мореплавателем и рассекать морские волны на огромном судне, а потом нежданно-негаданно начнёт активно рассказывать, как сильно хочет создать машину времени и путешествовать по часовым поясам или историческим событиям, произошедшим ещё до появления на свет. Особенно он хотел узнать про прошлое Бледного города: каким он был до того момента, пока Трансляция не загребла его под свою власть и Зрители не включили в тот роковой день телевизоры, чтобы посмотреть утренние новости.       Шестая не переставала удивляться такому бурному потоку идей. Откуда они вообще берутся в голове Моно и сколько ещё надежд и желания хранятся у него внутри? Ну точно бесконечная вселенная с различными галактиками со своими мирами и звёздами. И Моно буквально выделялся ярким пятном на фоне серости Бледного города. Даже Шестая как-то тускнела рядом с ним, хотя Моно не упускал шанса поделиться с ней капелькой своего теплого света.       Тем не менее Шестая себя таковой не считала, особенно после того, как она нашла в одном из разрушенных зданий ярко-жёлтый дождевик, небрежно брошенный на грязный и мокрый пол. Когда она медленно его надела с трепещущим чувством в груди, Моно восхищённо подметил, что теперь она как тот самый лучик солнца, появление из тоскливых туч которого он так преданно ждал. Для Шестой же этот дождевик являлся неким связывающим узлом с одной девочкой, чьи светло-каштановые волосы были заплетены в короткую косу и подвязаны красной шёлковой ленточкой.

Пятая.

      Именно ей принадлежал этот дождевик. Шестая с болью вспомнила тут ужасную сцену смерти, где её подруга сорвалась с обрыва по вине визгливой Притворщицы. Как она разбилась насмерть, скрывшись под гладью воды, только её драгоценный дождевик одиноко всплыл на поверхность, после чего его унесло течением. И Шестая в итоге его нашла. Она понимала, что он принадлежит теперь только ей. Как бы ни странно это не звучало, но через плотную потрёпанную ткань Шестая ощущала энергетику погибшей подруги, вспоминала все события в Гнезде, пролетевшие перед глазами старой киноплёнкой, и появилось чувство безграничной силы, уверенности и отверженности, коими обладала Пятая, когда ещё была жива.       Убежав из больницы, дети взобрались на крышу одного здания, чтобы до них не достали озверевшие Зрители с искажёнными Трансляцией лицами. Буквально весь город заполнили работающие телевизоры, в которых играли непонятные передачи и рябили волнистые помехи. Моно даже дал второе название Бледному городу – Город Телевизоров, что больше подходило этому безумному и разрушенному месту.       Дабы передохнуть от всех ужасов, дарованные им гордом, друзья прохаживались по крыше под козырьками маленьких построек, наблюдая с птичьего полёта за тем, как с окон падают Взрослые и разбиваются об мокрый асфальт. Сигнальная Башня мутной красной точкой светила им сквозь стену ледяного ливня, на которую завороженно смотрела Шестая. Иногда она могла резко застыть на месте, беспрерывно и пронзительно смотреть на вышку Башни, выпадая из реального мира. Алый огонёк явно гипнотизировал её сознание, отдаваясь саднящей болью в висках, заставлял подчиняться его власти и манил безмолвными зовами к себе, отчего Шестая даже могла пойти вперёд к нему на встречу, видя только перед собой пелену из статики и белого шума. Она бы так могла упасть с крыши, как Зрители, превратившись в искорёженное тело с переломанными костями, если бы рядом не было Моно, который цепко хватал её за руку и уводил по дальше от влияния Сигнальной Башни.       Шагая почти у самого края, Моно вдруг снова решил поделиться своими мечтами и представлениями о необычным вещах, при этом сжимая в мокрой ладони холодную руку Шестой.       – Хей, Шесть, а ты когда-нибудь видела Млечный Путь?       – Млечный Путь?.. – Шестая приподняла упавший на лицо край дождевика, с которого стекали дождевые капли, и вопросительно посмотрела на Моно.       – Ты не знаешь, что это такое? – спросил он.       Шестая утвердительно кивнула, и Моно, вновь вдохновлённый рассказом о чём-то необычном, всё тем же монотонным голосом мягко заговорил, всплёскивая руками в небо, как будто вырисовывая на нём причудливые картины:       – Млечный Путь – это такая длинная дорожка из много-много звёздочек на ночном небе. У этой дорожки нет ни конца, ни края, она бесконечная. Правда, неизвестно, куда она уходит, но мне кажется, что она приводит к чему-то очень интересному.       Шестая подняла взгляд на небо, ожидая увидеть там так называемый Млечный Путь и возлагая надежду на то, что он выведет их туда, где нет кошмаров и душевных страданий, но вместо звёзд были только туман, тучи и ливень.       – А где этот Млечный Путь? – спросила Шестая.       – Не знаю, но здесь мы его точно не увидим, – ответил Моно. – Он появляется очень редко и в тех местах, где небо чистое.       – А он точно есть? – с сомнением спросила Шестая.       – Конечно, есть! – горячо закивал Моно и взял вторую руку подруги в свою другую ладонь. – Я тебе его обязательно покажу. Правда, я сам его никогда не видел, но мне безумно хочется, особенно с тобой.       Шестая чуть отпрянула от Моно и взглянула на него, рассматривая через неровные прореза его тёмные глаза. Какой же Моно всё-таки впечатлительный и наивный, раз готов верить в то, чего никогда в своей жизни не видел. Он, не отрываясь, смотрел на Шестую совсем другим взглядом, который та не в состоянии описать или объяснить. В последнее время Шестая совершенно не понимала, казалось, такие незначительные перемены в отношении Моно к ней: то он старался её обнять просто так, то с особой заботой укрывал её своим пальто, когда она спала, то робко переплетал их пальцы в слабый замочек, то с особой радостью показывал уродливые плюшевые игрушки в больнице с оторванными конечностями.       Не было исключений, что Моно безоговорочно привязался к ней, как Тузик к Бобику. Уже не представлял жизнь без неё, так как в своих несбыточных мечтах всегда приплетал Шестую, надеясь, что они будут вместе всегда и везде.       Однако сама Шестая к нему ответной привязанности не ощущала – она даже боялась этого. После смерти Пятой Шестая поклялась себе, что больше никогда ни к кому не привяжется, потому что понимала, что рано или поздно она потеряет близкого человека, и потом ей будет больно. Очень сильно. И такая боль пройдёт не скоро, превратится в сплошные мучения и нескончаемый поток слёз.       Потеря Пятой надолго отпечаталась в её памяти, оставив глубокий шрам на сердце и потрёпанный дождевик от покойной подруги. Травма осталась вечным клеймом и напоминанием о том, что в этом мире нельзя заводить себе близких друзей и тем более любить их – они всё равно покинут Шестую, изорвав последние ошметки души в жалкие клочья и разбив окончательно хрупкий внутренний мир вдребезги.       Снова Шестую стиснули в объятия, на что та молча ответила и положила подбородок на чужое плечо.       – Знаешь, мне иногда кажется, что ты и есть тот самый Млечный Путь, – прошептал Моно ей на ухо.       – Почему? – озадаченно нахмурилась Шестая.

– Потому что ты ведёшь меня к мечте…

***

      Ворота с металлическим громким скрежетом отворились настежь, пропуская на свободу девчонку в жёлтом дождевика, вокруг которой летала проклятая чёрная сила, высосанная из жирных тел вечно голодных гостей и бурлящая бешенным пульсом в вздувшихся венах. Шестая с опущенной головой взбирается наверх по скользким лакированным ступеням и выходит на обширный балкон. В лицо врезается освежающий морской ветер, который Шестая с особым удовольствием вдыхает полной грудью после спёртого запаха тухлого мяса.       Чрево слабо покачивалось на щетинистых волнах, скрипя и пыхтя, как большое ожиревшее существо. Чугунная закоптелая труба врезалась в ночное тёмное небо, и вокруг него летали кричащие упитанные чайки. Шестая на утомлённых ногах подошла к краю балкона, еле как их переставляя, и подняла голову вверх.       Буквально несколько минут назад она свергнула хозяйку, получила её могущественную силу, благодаря которой она безжалостно пожрала жизни гостей, что теперь жалко лежали в гостиной среди осколков разбитой фарфоровой японской посуды и кусков недоеденного ими мяса. Тень внутри неё в кровожадном злорадстве упивалась кровавым зрелищем и довольно “мурлыкала” телевизионными помехами, вызывая в голове Шестой небольшую тяжесть, особенно в затылке и в висках.       Помутившийся рассудок резко прояснился, когда Шестая пригляделась к иссиня-чёрному куполу небосвода. Прямо над её головой тянулось большое скопление звёзд, рассекая небо по вертикале и ускользая в глубь горизонта. Звёзды поочередно сверкали, как куча зажжённых свечей, и на время угасали. Шестая пошатнулась; нервная усмешка исказила её окровавленные после “чудной трапезы” губы, и глаза как-то странно сверкнули не очень хорошим блеском.

“Млечный Путь – это такая длинная дорожка из много-много звёздочек на ночном небе. У этой дорожки нет ни конца, ни края, она бесконечная. Правда, неизвестно, куда она уходит, но мне кажется, что она приводит к чему-то очень интересному”.

      Шестая громко усмехнулась и сказала вслух:

– Ну вот я и увидела твой Млечный Путь, Моно...

      Её слова мигом развеялись по ветру и исчезли среди шума морских волн.