ни капли не больно

кирилл распахивает дверь в мужской туалет не стучась, стараясь напугать бунтующих подростков и заставить их обосраться. возможно в прямом смысле. — долго же ты шел. к огромному разочарованию, на подоконнике в туалете сидит лишь довольно улыбающийся адам. с бутылкой коньяка в руках. и двумя кружками. одна из них с железным человеком. ну обосраться можно. — ты придумал втянуть в это инну евгеньевну? — ты бы мне не поверил, если бы я сам рассказал тебе про пьющих старшеклассников. а вот она да, но вообще-то они здесь и правда были, я просто успел им пизды дать. — адик поднимает бутылку. — и конфисковать. кир мог бы сейчас уйти. кир мог бы послать адама куда подальше и вернуться обратно к детям, от которых местные учительницы уже успели заебаться. да только учительницы и сами сейчас распивают спиртное в учительской. киру тоже хочется отдохнуть. — сыграем в правду или действие? как в старые добрые? и опять же кир мог бы отказаться, да только он будто не умеет этого делать — не умеет отказывать адаму. к тому же, эта игра кажется киру единственным способом узнать ответы на все необходимые вопросы. — разливай. и поэтому он садится рядом на подоконник. — правда или действие? — спрашивает адик. — правда. — со сколькими людьми ты спал после моего отъезда? кирилл почти давится разбавленным колой коньяком от такого вопроса. и снова сильный старт. и снова адам давит на больное. — с тремя. — врешь. — адик улыбается слишком довольно. видит своего черика насквозь. — ни с кем. кирилл выпивает залпом всю кружку, игнорируя удивленный, но довольный взгляд адама. сейчас его ход. он собирается играть лишь по своим правилам. — почему ты вернулся? — неправильный вопрос. адик спокойно продолжает делать глотки из своей кружки, будто не обращая внимания на огромный знак вопроса на лице кира. — нет, ты ответь на этот. — я отвечу, что вернулся из-за тебя, но ты посмеешься и скажешь, что я пизжу, так что какой смысл мне на него отвечать? сакулин и правда смеётся — слишком громко и неправдоподобно, чтобы даже пытаться звучать искренне. он не верит. просто больше не может. где-то на фоне егор включает анакондаз. своих любимых.

а если хочешь постучаться в моё сердце тебе придётся острым скальпелем рассечь мне грудь

— поэтому я и говорю тебе задать правильный вопрос. кир не доверяет. и всё же спрашивает. — почему ты уехал в америку? адик довольно улыбается, наливая себе коньяка в кружку. разговор предстоит долгий и интересный. — помнишь моего батю? — тот который депутат? — да у меня он, собственно, один, так что да. но он уже не депутат. — неужели повысили? — он умер.

режь, я чувствовал это не раз мне уже ни капли не больно

кирилл правда не знает, что должен на это ответить. он пытается выдавить из себя банальное «мне жаль», но шинкарев обрывает все его жалкие попытки на корню. — он ушёл со своей должности за пару недель до этого — хотел, чтобы пресса про него забыла и не орала про его смерть. ну, почти получилось. несколько месяцев назад адик обновлял «медузу» и «лентач» тысячи раз, чтобы увидеть хоть какое-то упоминание своего отца. почти не увидел — лишь в каких-то мелких независимых изданиях. отец снова сделал всё так, как хотел. — отец узнал, что мы встречаемся.

захочешь тронуть моё сердце тебе придется для начала его отыскать

кирилл не был знаком с отцом адама лично, знал лишь только по рассказам — неприятный человек, вечно тянущийся к власти и деньгам, а также набожный, религиозный и, естественно, гомофоб, расист и сексист. слава богу, что у адика не было сестер. слава богу, что адик взял от него лишь любовь к деньгам и власти. — он поставил меня перед выбором — либо я расстаюсь с тобой и уезжаю до выпуска в америку, а потом иду по его жизненному плану, который он для меня составил, либо остаюсь здесь с тобой, но лишаюсь наследства и его материальной поддержки. черт, — адик усмехается. — я же пошёл в этот ебучий пед только чтобы с тобой рядом быть — еле уговорил на это батю, попросил сделать последнее одолжение и дать мне ещё пять лет пинать хуи. адик не оправдывается, кир это знает. адик не говорит, что у него не было выбора — выбор есть всегда, просто он сделал неправильный. адик признает ошибку, но не просит за неё прощения — никогда этого не делает — он лишь объясняет причину своего поступка. — а потом он умер, пока я был в америке. даже не лично мне сообщил, что болен чем-то — просто адвокат позвонил, сказал, что пришлет бумаги, в которых нужно расписаться за получение наследства. адам натянуто смеётся — смотрит в свою кружку, уходит к себе в мысли. он никогда не любил отца, да только кроме него никого из родственников и не было — лишь тетушки, которые сидели на шее у его отца, и теперь пытаются перебраться на шею самого адама. и всё же он скучает. всё же эта дыра в сердце и невозможность даже банально послать отца нахуй лично тянет на дно, висит грузом на душе.

но если хочешь оказаться в моей голове тебе придётся взять топор и раскроить мне череп

— и всё же, — осторожно спрашивает кирилл. — зачем ты вернулся? — а смысл мне было оставаться? у меня в америке никого нет — знакомые, да, но не друзья или близкие люди. а тут, — адик наконец-то переводит взгляд на черика, смотрит прямо в глаза, не разрывает контакт. — есть ты. они одновременно тянутся к своим кружкам, выпивая содержимое залпом. горло неприятно жжет, но лучше чувствовать эту боль, чем ту, которую они причиняют друг другу.

мне не больно — переломы заросли мне не больно — я здоров и полон сил мне не больно слышать глупости и бред мне не больно — я привык мне не больно, а тебе?

— так что, правда или действие? — спрашивает адик. кир думает, что ему нечего уже терять, да и говорить особо не хочется. — действие. — поцелуй меня. и кир правда целует — сначала осторожно, обращаясь как с маминой любимой фарфоровой куклой — боясь её разбить. но адик так не любит. адик любит боль, адик любит чувствовать весь негатив в мире и отдаваться ему с головой. поэтому он углубляет поцелуй, отставляет кружку в сторону, кладет киру руку на талию, притягивая ближе к себе, заставляя кира громко вздохнуть в поцелуй. он и правда ни с кем не спал полтора года. кирилл чертовски устал дрочить в одиночестве. адик тащит его за собой в одну из кабинок, запирая её изнутри. где-то на фоне егор снова меняет песню.

я заслонил тебе солнце я заменил тебе социум и наступаю на горло я перекрыл тебе воздух

воздух будто и правда исчезает из легких кира, когда адик наконец-то тянется к его ширинке. как будто не было этих полутора лет молчания. как будто они снова влюбленные старшеклассники, собирающиеся по приколу попробовать каждую позу из камасутры. — кир. адику не надо просить или говорить что-либо вслух — кир всё знает, кир всё помнит. кирилл сжимает свою руку на горле адама, перекрывает доступ кислорода к легким, точно знает куда и как сильно давить — такие вещи не забываются даже после нескольких лет.

петелька на шее совсем разболталась давай-ка потуже

адик приятно стонет, прижимаясь к киру своим стоящим членом — трется ткань по ткани, будто ебаная кошка при течке. кирилл знает, что адаму бы понравилось такое сравнение. адаму нравится подчинение и унижение, ему нравится асфиксия и ограничение движения. адаму нравится быть в чьей-то власти — полностью и безвозвратно. кир знает это всё. кир помнит. — опускайся на колени. адик хватает ртом воздух, когда рука наконец-то разжимает его горло. ему непривычно, ему хочется задохнуться, ему хочется, чтобы голова снова шла кругом, а все чувства обострились до максимума. кир готов предоставить ему всё это и даже больше. адам быстро снимает штаны прямо с трусами, заглатывая член до самого основания. кирилл прижимается спиной к кабинке, чтобы устоять на ногах, запускает свою руку адику в синие волосы, надавливает ещё глубже. знает, что адаму это нравится. самому кириллу это нравится до ебаных звезд в глазах.

обними меня крепче чтоб кости покрылись обилием трещин

адик давится, у адика слёзы из глаз, стекающие по подбородку слюни и невозможность нормально дышать. для адама это настоящий кайф — намного сильнее, чем таблетки экстази или любой психотроп, которые он пробовал в америке. сам кир — это главный наркотик адама, без которого жить почти невозможно.

мы с тобою станцуем на битом стекле обольёмся бензином, потом подожжём это всё для того, чтобы было теплей

кир не хочет думать о происходящем — кир закрывает глаза, толкается бедрами в чужой рот, заставляет брать ещё глубже и держать ещё дольше. киру хорошо впервые за полтора года. киру настолько блять хорошо, что он не уверен сможет ли выдержать такой кайф ещё раз и не словить передоз. слыша, как кто-то заходит в туалет, кир затыкает себе рот рукой, пытаясь заглушить стоны. кирилл начинает дрожать и, даже не видя адама, готов поклясться, что тот улыбается — тоже знает про все кинки и фетиши своего черика, знает, насколько того возбуждает возможность быть увиденными или услышанными. точно в этом убеждается, когда кир вжимает его голову настолько сильно, как может — кончает, почти вырывая волосы на корню. пацаны слышат их вздохи и сглатывание адама — смеются, но уходят, оставляя их наедине. кир разжимает глаза, отпуская адама, а сам адик наконец-то начинает дышать настолько громко, будто впервые пробует кислород на вкус. вытирая рот рукой, он спрашивает простое: — снова хочешь сбежать? кир не может говорить, не может думать — лишь кивает, даже не проверяя заметил ли этот жест адам. но адик негромко смеётся и тоже не смотрит на кира. — ну беги. я не держу. он никогда не держит — боится, что может случайно сломать или раздавить. бабочки должны летать на свободе, а кирилл сакулин — это самая красивая и особенная бабочка, которую адик встречал. и кир правда уходит — застегивает ширинку на ходу — выбегает из школы, сам не зная куда бежит. главное подальше оттуда. главное не оборачиваться.