Сломленные

Метка Гарри появляется тяжело и болезненно — маленькой точкой, которая зудит и пульсирует. Поначалу он не придает ей особого значения. Возможно, если бы гриффиндорец не был так поглощен проблемами окружающих его людей, уделил бы ей чуточку внимания, а не расчесывал до покраснения. Через пару дней от метки расползаются отростки отдаленно напоминающие веточки, на кончиках которых образуются маленькие красноватые капельки. Метка заметно жжется, да и болеть не перестает — наверное, это не очень хорошо, но Гарри не идёт к колдомедику, ему банально некогда. На носу Турнир Трёх Волшебников. Потребовалось около двух недель, чтобы веточка сакуры «распустилась» и заиграла кроваво-красными цветками. «Какая-то неправильная вишня», — думает тогда подросток, но времени, увы, по-прежнему не хватает. Победил. Очередная словесная перепалка с Малфоем прерывается, когда тот замечает рисунок на руке однокурсника; Гарри тщательно скрывает от всех метку, натягивая рукав мантии чуть ли не до кончиков пальцев. Слизеринец буквально мазнул по сакуре взглядом, но Поттер уверен — блондин запомнил каждую черточку. Затем Малфой обдает гриффиндорца таким взглядом, что кровь холодеет — разочарование. Это читается в глазах слизеринца, в его позе. Он кривит губы фирменной ухмылкой, словно хочет скрыть свои эмоции и кидает очередную колкость. «Красиво…» — думает Гарри, стоя под струями горячего душа и проводя пальцами по замысловатому рисунку. Боль уже прекратилась, метка проявила себя во всей красе. Только имени ещё нет, и гриффиндорец не знает, как оно проявится — полностью или только инициалы; но Гарри надеется на первое, так будет проще найти свою вторую половинку.

***

Метка так и остается «безымянной» и не беспокоит Гарри и через неделю, и через месяц, и даже через несколько месяцев, ровно до тех пор, пока он снова не остается с Малфоем наедине. Пока не видит вновь разгорающуюся ненависть в его глазах, слегка сдвинутые брови и жуткий оскал. Поттер растерялся от резкой боли, пронзившей запястье и не заметил луч заклинания, стремительно несущий к нему. Тело цепенеет мгновенно, он не может даже пошевелить губами — лишь судорожно смотрит по сторонам. — «Золотой мальчик», — кривляясь, буквально выплёвывает Малфой, ближе подходя к гриффиндорцу. — Как же я тебя ненавижу… — его жестокое лицо оказывается напротив Гарри. Блондин легко толкает Поттера в плечи, и он с грохотом падает на пол. Мысок дорогих лакированных ботинок больно врезается в бок; потом ещё раз; и ещё. Удары прекращаются так же резко, как и начались. Малфой тяжело дышит и давит в себе необоснованный гнев. Когда тупая боль в ребрах слегка утихает, на смену приходит другая — ноющая в запястье. В голове вспыхивает пугающая, отрезвляющая мысль: «Неужели причина боли — Драко Малфой?». — Я не хочу тебя бить… — неожиданно спокойно произносит Малфой — Но ты… Какой же ты… — слизеринец не находит нужных слов и поджимает губы. Он подтягивает Гарри за воротник к своему лицу, и Поттер чувствует едва уловимый травянистый запах вперемешку с огневиски. — Я всегда мечтал сломать тебя, уничтожить, а сейчас… Обидчик смотрит устало, а затем переводит взгляд на закрытую дверь каморки по левую сторону от Гарри и, словно взвесив что-то в своей голове, заклинанием левитирует туда гриффиндорца. Поттер чувствует, ощущает всеми фибрами души, что ничем хорошим это не кончится. Он чокнулся — Малфой совсем рехнулся. Перебирая в голове все известные заклинания, Гарри пытается мысленно их произнести — нужно скинуть оцепенение. Он почти кричит в своей голове, когда наконец это приносит свои плоды и он, хоть и с большим трудом, но может пошевелить пальцами. А спустя ещё несколько долгих секунд у Гарри все же получается вяло оттолкнуть от себя Малфоя. Блондин шумно выдыхает и вновь припечатывает брюнета к полу. — Какого черта, Малфой?! — кричит Гарри и пытается врезать, но удар проходит по касательной, лишь немного задевая скулу слизеринца — тело ватное. В ответ Малфой шепчет связывающее заклинание и руки Поттера оказываются обвиты веревками. — Прекращай! —в голосе нотки отчаянья. — Почему? — замахивается, но ударяет в пол в сантиметре от лица Гарри. Малфоя трясет от неконтролируемой ненависти. Внутри ураган. Гнев. Он зажимает гриффиндорца между своим телом и полом каморки. Понимание происходящего придет потом. Позже. Гореть он будет в Аду… — Почему-почему-почему?! — блондин сжимает ворот чужой рубашки, комкая в руках, а лицом утыкается Гарри в шею: — Как же… — дышит глубоко через нос, будто пытается успокоиться. Сквозь сумбур мыслей, Гарри понимает, что Малфой болен. Неадекватен. Блондин проводит пальцами по метке гриффиндорца — она кровоточит и жутко болит, пульсируя. Сердце Гарри заходится раненной птицей и стучит по ребрам, когда он чувствует прикосновения к рисунку. Для него метка — это нечто интимное, Малфой не должен, просто не имеет никакого морального права к ней прикасаться! Чуть ниже необычной сакуры, прорывая кожу, выступили буквы. — Э. К. — тихо шепчет блондин, до боли сжимая запястье Поттера. И тут же хватает брюнета за упругое бедро, прижимаясь ближе. — Не смей… — отчаянно шепчет Гарри, пытаясь вразумить слизеринца. Малфой не отвечает. Он разочарован, разгневан, но, тем не менее, ничуть не удивлён. Блондин утыкается Гарри в шелковистые, вечно лохматые волосы, и глубоко вдыхает. От гриффиндорца пахнет яблоком и совсем немного потом. Мальчишка под ним слабо дергается, когда Малфой зубами прикусывает его шею. Раньше природного страха о неправильности ситуации напоминает метка, посылая болезненный импульс, когда слизеринец тихо шепчет неизвестное заклинание и тело Гарри ослабевает. Будто все мышцы разом атрофировались. Малфой ничуть не играет, протискивает колено между ног Поттера, сильно сжимая пальцы на бедрах гриффиндорца, и тяжело дыша Гарри куда-то в ключицу. Гриффиндорец никогда не видел Малфоя таким: совершенно дикие глаза, расфокусированный взгляд, резкие рваные движения — торопится. Гарри страшно. Невыносимо тошно от собственной беспомощности, да ещё и метка зудяще болит. Малфой что-то говорит на своем колючем языке и судорожно сдергивает вещи с Поттера. Блондин дышит загнанно, периодически утыкаясь в шею брюнета, а тот всё перебирает в голове заклятия, пытаясь сбросить наваждение. В какой-то момент слизеринец неожиданно резко переворачивает Гарри на живот, стягивая с него брюки и дергает его бедра к себе, прижимая. Ужас захлестывает Гарри с головой, когда тот чувствует чужое возбуждение. Он пытается сказать что-нибудь, попробовать призвать Малфоя к здравому смыслу, но язык будто окаменел и выходит только тихое мычание. Малфой больно сжимает нежную кожу, царапая её короткими ногтями и, словно, зачарованный смотрит за появлением красным полос. Это особенное удовольствие. От осознания собственной беспомощности, на глаза волнами накатываются горячие, душащие слезы. А когда Малфой снова что-то прошептал и, гриффиндорец почувствовал, что внутри стало влажно и тепло, то начал бороться с остервенением, потому что всё стало слишком реальным, слишком… Ему всё же удается сорваться на крик, когда в его тело входят резко, без подготовки, слезы безостановочным градом льются из глаз, потому что больно-больно-больно; больно телу, больно душе…

***

В носу свербит, а слезы уже не текут. Сейчас Гарри чувствует себя настолько разбитым и уничтоженным, что хочется просто исчезнуть. Говорят, боль — это привилегия живых, но сейчас ему хотелось бы умереть, только бы не чувствовать ничего. Он действительно думал, что за свои шестнадцать лет пережил столько дерьма, что его уже ничем не проймешь, но так мерзко, обидно и больно ему никогда не было; даже когда Дурсли впервые затолкали его в темный чулан, где казалось, в каждом углу обитают пугающие монстры, он всегда видел свет в маленькой щелочке под дверью… Однако сейчас, когда Малфой молча ушел из грязной каморки, Гарри даже не хотелось шевелиться. Не из-за того, что любое движение тут же простреливало поясницу болью; не из-за того, что метка с уже засохшей кровью, все ещё не унималась и горела — ему просто не хотелось. Такое чувство, что по нему проехались бульдозером, щедро насыпав сверху навоза фестрала. Жаль, что нельзя снять с себя кожу, как ненужный мешок и заменить на новую — чистую. Не заляпанную... Даже странно немного… Тело болит, а душа нет… В принципе, плевать. Сейчас ему не хочется видеть никого. Проще исчезнуть… Ну, или сдохнуть. Главное что бы его никто не видел таким жалким. Позор такой... за всю жизнь не отмоешься... Взгляд символично упал на метку с нежной, хоть и такой необычной, сакурой и аккуратно вычерченными инициалами Э. К. На сердце стало тепло, кажется, даже физическая боль чуть утихла… Палочка легко скользнула в руку, когда Гарри, с которого наконец спали чары, смог аппарировать.

***

Ни слезинки, Поттер. Спина ровная. Подбородок выше. Взгляд прямой. Нельзя себя жалеть. Нельзя… С того дня прошло около недели и почти всё это время Гарри не спал — просто не мог. Закрывая глаза, он раз за разом оказывался в той пыльной маленькой комнате для швабр, где его жестоко поимели и бросили. Перед глазами стояла яркая картинка, хотя, казалось бы, особо острые эмоции и воспоминания должны были уже сгладиться и частично забыться. Раньше его тоже мучали кошмары, но они были связаны с возвращением Волан-де-Морта и он мечтал от них избавиться. Что ж, мечта сбылась, теперь мечтать даже страшно. Неизвестно, чем другие его желания кончатся. Кажется, в его душе образовалась кислота, выедающая всё доброе, что было в его, и без того не особо радостной и счастливой, жизни. Порой, гриффиндорец просто замирал со стопкой вещей в руках, считая удары своего сердца, осознавая, что все ещё живой. Только вот — всё стало серым. Все чувства и эмоции можно было описать одним лишь только словом — серость. Гарри не испытывал ничего. Вообще. Привычный мир рухнул. И если бы не метка, которая в особо тяжелые моменты посылала ободряющие импульсы, он бы, наверное, умер уже, ну, или же свихнулся. А может быть он... уже? Гарри просто исчез; исчез из Хогвартса; исчез из жизни своих друзей; исчез отовсюду… По-другому он бы не выжил, не смог бы чисто психически вынести всего этого и сидеть, пусть и не за одним столом, но в одном зале с человеком, который растоптал его. Стёр в порошок чужие чувства. И заявить в Аврорат тоже бы не смог. Ведь это бы значило, что все узнают, что его... Тошнота снова подступила к горлу и гриффиндорец сделал несколько глубоких вдохов. Но тяжелее всего было рассказать друзьям. Гермиона бы, вероятно, охнула и сказала какую-нибудь ободряющую чушь, а Рон... Гарри кажется, что Уизли бы даже за руку с ним не поздоровался. Темнота, поселившаяся в его сердце, поражала воображение. Гарри не видел ничего. Мрак… Абсолютный и всепоглощающий. Он не видел своего будущего, да даже настоящее слабо осознавал, просто чувствовал, что ему нужно уехать. Далеко и… Навсегда. Периодически ему было страшно даже двигаться, тело будто не слушалось. Мнимые образы, либо же, галлюцинации. Фантомы. Казалось, будто он снова под действием того неизвестного заклятия, тогда он резко дергался и оглядывался, пытаясь скинуть с себя невидимые путы. Удивительно. Меньше чем за неделю из-за недосыпа, недоедания и стресса, Гарри сильно осунулся, лицо стало таким бледным, что казалось серого оттенка; появилась мышечная слабость и головокружение, но самое страшное — глаза. Словно кукольные, стеклянные, в них не было искорки жизни, будто, робот, обтянутый человеческой кожей, ходит по дому Блек. Очевидно, он всё ещё пребывал в шоке. Как в трансе, Гарри собрал чемодан, поднял ключи, выпавшие из конверта банка Гринготтс, где записан адрес его нового дома в Форксе. Поразительно, но Гарри хватило ума, обратиться в банк, где ему сделали фальшивые маггловские документы, прибавив пару лет, купили и оформили дом в тихом малолюдном городке и даже оформили в школу, правда, в выпускной класс, но именно он соответствует его задокументированному возрасту. Естественно, всё абсолютно конфиденциально. Конечно, он вывалил целое состояние, но зато теперь его не найдут даже по ритуалу крови — гоблины постарались на славу. Оставшиеся деньги он обналичил, все зацепки уничтожены, будто, и не было никогда Гарри Поттера в Магическом Мире. Он остался только в памяти, любая же документация, таинственным образом, исчезла.

***

Гарри не помнил, как добрался до Америки, как доехал до штата — всё в тумане, словно гипноз. В себя его привел спокойный, низкий, мужской голос: — Хей, парень, ты слышишь меня вообще? — Высокий, широкоплечий, судя по значку на груди, местный шериф. Волосы густые, абсолютно мокрые, из-за чего кажутся совсем чёрными. — Простите, задумался, — Гарри нервно поправил лямку рюкзака, отмечая хрипоту в собственном голосе — это, наверное, первые сказанные за несколько дней, слова. — Заблудился? — карие глаза излучают тепло, однако, взгляд цепкий, подмечает каждую мелочь. — Эм, да, кажется, — ему немного неловко: — Я купил здесь дом где-то на побережье. — Да, наслышан, — мужчина убрал промокшие волосы со лба небрежным быстрым жестом: — Городок у нас маленький, так что каждый житель на счету. Я — шериф Свон. Чарли Свон, — он протягивает руку, делая шаг вперед. — Я Гарри Поттер, сэр, — одному Мерлину известно, скольких трудов Гарри стоило остаться стоять на месте, пожимая протянутую мозолистую ладонь. С того самого дня он не особо любит прикосновения и вторжение в личное пространство. Подобные жесты вызывают у него дрожь и желание уйти куда-нибудь, лучше — убежать, а осознание собственного страха — тошноту. От самого себя. Просто противно… — Я думал ты старше. — Мне восемнадцать, сэр, — Гарри приходится врать, но по-другому нельзя, он несовершеннолетний, а значит, прав у него слишком мало. Если не сказать, что почти их нет. — Ты выглядишь гораздо моложе, сынок, — шериф задумался, слегка сведя вместе широкие брови: — Давай доброшу тебя до дома, а то ведь совсем заплутаешь.

***

Дом был… миленький — небольшой двухэтажный особняк, в комнатах огромный слой пыли и немного старой мебели. На первом этаже три комнаты: гостиная, кухня и столовая, ещё есть веранда; на втором — спальня, ванная и небольшая терраса. Здесь пахнет старостью и, совсем немного, плесенью. Гарри даже слегка удивился, когда, щелкнув выключатель, понял, что свет тут всё же есть. Он прислонился к деревянной стене и сполз на пол, облокотившись о тумбочку. Конечно, ему бы привести дом в порядок, прочитав пару заклинаний, но так не хочется. Ничего не хочется, да ещё и дождь так убаюкивающе стучит по крыше…

***

Проснулся Гарри глубокой ночью, с удивлением отмечая — выспался. Правда, тело затекло и на щеке остался ровный красный след от тумбочки, но это такие мелочи, по сравнению со сном без кошмаров. Пару слов заклинания и дом засиял чистотой и свежестью, старые вещи, конечно, старыми и остались, но Гарри привередливым никогда не был — хорошо, что хоть что-то есть, а прожить он и в чулане сможет. В гостиной стоит пустой, слегка наклонившийся вправо шкаф и диван посередине, рядом с овальным кофейным столиком; кухня была оснащена всем необходимым, кроме посуды: пара тумб, холодильник, стол с двумя табуретками под ним, да плита; в столовой же только стол и стулья. На втором этаже большую часть занимала спальня с выходом на террасу, откуда открывался просто фантастический вид на лес. Несмотря на то, что это «дом у побережья», до самого моря нужно идти ещё несколько километров, но Гарри ничуть не расстроен — вид леса вызывает у него чувство спокойствия и умиротворения, он обязательно поставит здесь пару кресел, чтобы сидеть вечерами, наблюдая колыханием вековых деревьев. Гарри бы так и остался стоять здесь, на веранде, вдыхая ночной весенний воздух, но его снова клонит в сон. Он улыбается своим мыслям и ощущает неведомое ранее спокойствие. Такое чувство, что он наконец вернулся домой…

***

Он давно не спал так сладко и спокойно, кажется, сам Форкс решил залечить его раны. Метка его не беспокоила с того дня, лишь периодически посылала подбадривающие импульсы, Гарри кажется, что именно поэтому он вообще до сих пор не свихнулся. Он с нежностью проводит тонкими пальцами по нежному рисунку и инициалам, стоя под струями горячего душа.

***

Расстояние от его дома до школы порядочное, поэтому вышел Гарри задолго до начала занятий, сначала он глупо шел вдоль по тротуару, а потом увидел группу школьников и направился вслед за ними, стараясь запомнить дорогу. Одаривать Гарри вниманием начали ещё на улице, практически каждый встречный без стеснения разглядывал юношу, а уж когда тот зашел на территорию школы, то готовился к худшему, но, слава Мерлину, была девушка, которой не повезло даже больше, чем Гарри — она не только оказалась новенькой, но ещё и дочкой шерифа Свона, с которым Поттер познакомился накануне. Кто бы что ни говорил, но Гарри никогда не нравилось быть в центре внимания, он по натуре скромный мальчишка, которого, по злой иронии Судьбы, всегда закидывало в гущу событий. Когда он забирал расписание у тучной престарелой женщины, его успели завалить кучей вопросов: «кто?», «откуда?», «зачем?» и «почему сюда?». Отвечал Гарри неохотно, и то только потому, что промолчать было нельзя, иначе интерес к его персоне резко бы подскочил, а это последнее, что ему сейчас нужно. Гарри совершенно не хотелось терпеть все эти расспросы, ненужные глупые разговоры, ему просто жизненно необходима тишина, и чтобы его никто не трогал, благо до окончания учебного года осталось пару месяцев. Он сейчас не в том состоянии, чтобы заводить новые знакомства. Гарри вообще пожалел, что решил пойти на учебу, кажется, ему нужно время чтобы немного отдохнуть и придти в себя. Он переоценил свои возможности, в этот момент это ощущается особенно остро — дыхания не хватает, он постоянно оттягивает воротник, душащего его, свитера; сердце бешено бьётся, с силой ударяя о ребра и эхом отдаваясь в ушах; волнами накатывает тошнота; подросток периодически то сжимает, то разжимает кулаки… Да ещё и люди. Так много людей... Он не понимает, что происходит с чувствами. Его словно колбасит из стороны в сторону. — Хей, ты Гарри, да? А я Джесс! — какая-то девушка, видимо его одноклассница, решила познакомиться с отстраненным бледным парнем, слегка хлопнув его по спине. Она не знала и даже не догадывалась какая буря сейчас внутри у нелюдимого подростка, её нельзя осуждать за вполне дружелюбный жест. Но больше она никогда не подойдёт к нему ближе, чем на три метра. Уровень адреналина в крови резко возрос, сердце стучало как сумасшедшее, стало плохо… Гарри даже не заметил, как подскочил и вылетел пробкой из класса. Он едва ли успел добежать до туалета, прежде чем его вывернуло наизнанку.

***

Так уж устроен мир, у кого-то появляется метка — это счастливчики, у таких людей есть пара, подходящая даже не на физическом — на душевном уровне; у других нет, это не говорит о том, что такой человек останется один до конца жизни, в конце концов, найти свое счастье можно и в ком-то другом. Эдвард Каллен уже лет пятьдесят, как минимум, не рассчитывал на появление метки. Он принял тот факт, что у его души просто нет половинки. Поэтому, когда в конце осени он обнаружил на своем запястье рисунок — удивлению не было предела. Его душа нашла себе пару спустя почти сто восемнадцать лет. О подобных случаях он никогда не слышал, обычно метки появляются в возрасте с тринадцати до двадцати лет, реже — у людей старше, после тридцатилетнего возраста — один случай на миллион. У вампиров, конечно, этот порог повыше раза в два, но это все равно слишком много. Несколько недель его метка была «безымянной», Эдвард не знал даже с какой буквы начинается имя его половинки, но уже любил его или её всем своим мертвым сердцем, так сильно как только можно любить. А потом имя появилось полностью — Гарри Поттер. И вампир днями напролет представлял себе его. По-первости, он порывался бежать на поиски своей пары, остановила его тогда Элис — «Он сам тебя найдет, а если ты сейчас уйдешь вы можете никогда не встретиться». Видение. Она видела их встречу, однако, не видела второго лица — только Эдварда, а как выглядит загадочный Гарри Поттер, оставалось только догадываться. Эдварду пришлось ждать, что ж, это он умел. Научился за свою долгую жизнь. Но ожидание встречи было, несомненно, самым мучительным, особенно тяжело стало, когда чуть больше недели назад его метка разрывалась от боли. Плохое предчувствие с силой сжимало виски, заставляя напряженно думать о причинах внезапной рези в руке. — Однажды встретившись, вы будете заполнять пробелы, оставленные прошлым; лечить старые, но ещё ноющие шрамы. Сейчас ты можешь помочь ему касаясь мыслями — пробуждать желание жить, — Карлайл успокаивающим жестом провел по спине сына: — Говорят, время лечит. Нет. Лечит родственная душа, Твоя, нашедшаяся среди миллиардов чужих… Бережно вытаскивая осколки из твоего сердца; собирая по крупицам заново… Тихо. Неспешно. Упорно, но терпеливо. Возрождаясь вместе с тобой и сливаясь в единое целое, неподвластное ни времени, ни воспоминаниям… А сегодня, по приезде в школу, он услышал в мыслях школьников о неком Гарри Поттере, который «какой-то странный» и, который сейчас убежал в мужской туалет.