не двойной и точно не чёрный

Он не помнит откуда взялись эти шрамы. Он не знает чьё это тело. Он боится смотреть в зеркало, ведь это не его руки. Он не знает, чьи это руки. Или он просто не хочет знать? Дазай просыпается на границе заката и не может понять, что ему делать дальше. Карие глаза не находят ответов на потолке. Ответов нет и за окном, где сиреневым разливается на небе вечер, их нет на стене, покрытой непонятными разводами, их нет в его голове. Зато там есть ноющая боль и бьющееся в висках беспокойство. Квартира стенами жмёт его грудную клетку и бьющееся раненой птицей сердце. Но встать всё-таки приходится. Пол холодный, ноги тоже, поэтому разница не такая уж и большая. Такой же холодный свет заливает всё вокруг, юрко обходя тюлевые занавески на окнах. Кто развесил этот кошмар? Дрожащими руками Осаму срывает их вместе с креплениями и зачем-то кричит. Срывает голос, продолжает кричать. Ему страшно, страшно, страшно. Потом под руку попадается какая-то безделушка в виде мыши, которая тут же отправляется на пол и разбивается остатками рассудка Дазая. А потом он оседает на пол. Среди этого собственноручно созданного хаоса опадает тряпичной куклой, разбрасывая конечности в незатейливой мозаике. И плачет, долго, навзрыд, пальцами-тростинками цепляется за чьи-то плечи. Но он же один в этой треклятой квартире. Так чьи же это плечи? Он засыпает в такой же истерике. Скорее просто отключается среди осколков вещей и собственного разума. А просыпается на границе сиреневого заката. В новой квартире. В чужом теле. И смотрит на всё те же чужие шрамы.