Пусть это скажет он

      — Как жа-арко! — жалобно протянула Ясиро, активно обмахиваясь скетчбуком.       Она распласталась на постели в форме пятиконечной звезды, пока её соседка прихорашивалась у зеркала. Нэнэ не могла оставить это без внимания.       — Хана, сегодня последний учебный день перед каникулами. Куда ты так марафетишься? — Нэнэ перестала махать на себя, наигранно-осуждающе зыркнув на подругу. — Неужели собираешься прогулять пары?       Обычно Ёсида красилась ярко — подводила глаза так, что их трудно было не заметить, и никогда не использовала нежные оттенки. Чёрная одежда помогала ей растворяться в толпе, быть «никем» для случайных прохожих. Но сегодня…       Сегодня макияж Ханахары был другим. Почти естественным. Без обычной чёрной драмы вокруг глаз, без вызывающих стрелок. Более мягким, более… настоящим.       Ханахара замерла у зеркала с помадой в руке. На секунду в её глазах мелькнула паника.       — Это… — она сглотнула, быстро отвернулась обратно к зеркалу, делая вид, что поправляет чёлку. — Просто эксперимент.       — Эксперимент? — Нэнэ прищурилась. — Ты же никогда не выходишь без своих боевых чёрных стрелок.       — Вот именно. «Никогда» надоедает. — Ёсида чувствовала, как щёки начинают предательски розоветь.       На самом деле у неё сегодня была съёмка. А после — сразу встреча с менеджером. И чтобы не сидеть потом полчаса в гримёрке, стирая с лица тонны косметики, она решила сделать более естественный макияж прямо в комнате. Но говорить об этом Нэнэ она не могла.       — И куда ты в таком виде? — Ясиро отложила скетчбук и села на кровати, подперев подбородок рукой. — Неужели свидание?       — Что? Нет! — слишком быстро ответила Ёсида, и её голос сорвался на фальцет. Она резко отвернулась к зеркалу, схватила тушь и принялась красить ресницы, хотя уже накрасила их три минуты назад. — Просто… просто погода. Жарко. Хочется лёгкости.       — Лёгкости, — повторила Нэнэ с усмешкой. — Ага, конечно.       Вдруг Ёсида остановилась, отложила тушь и медленно повернулась к соседке. Румянец на её щеках никуда не делся, но в глазах появился совсем другой огонёк — хитрый, почти кошачий.       — Знаешь, — протянула она, скрещивая на груди руки. — Ты так активно интересуешься моей личной жизнью… Может, потому что не хочешь думать о своей?       — Чего? — Ясиро нахмурилась. — О чём это ты?       — О том, — Ёсида сделала шаг вперёд, и её тени на стене стали длиннее, — что ты сама влюбилась, Нэнэ.       Нэнэ замерла. А потом громко фыркнула и закатила глаза.       — Я? Влюбилась? В кого, например?       — Давай вспомним! — Ханахара прищурилась. — Последние две недели ты только и делаешь, что жалуешься. То сердце колотится без причины, то дыхание сбивается, когда кое-кто входит в аудиторию.       Ясиро нервно дёрнулась.       — И ещё… — Ёсида с насмешливой улыбкой наклонила голову.       — Что? — выдохнула Нэнэ.       — Ты перестала спать по ночам. Сидишь с этим своим скетчбуком до двух-трёх. И улыбаешься. В темноте. Одна.       Ясиро вскочила с кровати как ошпаренная.       — Я? Улыбаюсь? Одна? В темноте? Ты… следишь за мной?       — Ты очень громко переворачиваешь страницы, — пожала плечами Чикэко. — И хихикаешь. Это жутко, если честно.       — Я не хихикаю!       — Хихикаешь, — твёрдо повторила Ёсида, и в её голосе зазвучали тёплые нотки. — Думаешь о своём Аманэ и хихикаешь!       Нэнэ открыла рот, чтобы что-то возразить, но Чикэко уже схватила сумку, подмигнула и выскользнула за дверь, оставив после себя только тихие смешки в коридоре.       — Я не… — начала было Ясиро в пустоту. — Не думаю я о нём! Да ни за что! Никогда! Просто… Фу! Гадость!       Она плюхнулась обратно на кровать, громко и возмущённо выдохнув. Взяла скетчбук, который так и лежал раскрытым где-то на середине, и принялась нервно листать.       — Просто практикую портреты, — бормотала она. — Просто тренирую руку. В конце концов, он хорошо выглядит, с него рисовать одно удовольствие…       Она пролистала страницу. Знакомый профиль.       Ещё одну. Его руки на баскетбольном мяче.       Ещё. Он смеётся в столовой — этот набросок она сделала из-за колонны, чтобы не заметил.       Ещё. Он спит на лекции, подперев голову ладонью.       Ещё. Ещё. Ещё.       Десять рисунков. Пятнадцать. Двадцать. Целый архив, который она вела, сама того не замечая. Нэнэ поднесла скетчбук ближе к лицу, рассматривая каждую чёрточку, каждый штрих, каждую улыбку, которую зачем-то сохранила на бумаге.       — Это ничего не значит, — прошептала она, но голос дрожал.       Сердце колотилось. Дыхание сбивалось. Ладони предательски потели.       Скетчбук выпал из ослабевших пальцев и шлёпнулся прямо на лицо — твёрдой обложкой, уголком, больно и неожиданно.       — Ай, чёрт! — Нэнэ дёрнулась, но блокнот не убрала. Так и осталась лежать, придавленная собственными рисунками, глядя в белую изнанку обложки.       Её щёки горели. Сквозь белый картон пробивался жар, которого не могло быть от простой бумаги. За дверью стихли шаги Ёсиды. В комнате было тихо, только летний Токио шумел за окном. Где-то там Аманэ, наверное, репетировал или пил кофе. И не знал, что в маленькой комнате общежития одна очень злая на весь мир девушка лежит с блокнотом на лице и не понимает, как так вышло, что он застрял у неё в голове.       — Не думаю, — прошептала Нэнэ в бумагу, и это было самым жалким «нет» за всю её жизнь.

જ⁀➴ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ♡ﮩ٨ـﮩﮩ٨ﮩ෴ﮩ__

      Модельный офис, где работала Чикэко, располагался в тихом районе Токио, на втором этаже старинного здания с коваными перилами. Ёсида любила это место — запах старой бумаги, мягкий свет настольных ламп, кофемашину в углу, которую Иида-сан чинил своими руками, когда та ломалась. Здесь она чувствовала себя живой.       Сегодня она вошла как Ханахара Мабучи — тихая студентка с чёлкой, закрывающей глаза, в простом сером платье и с минимумом косметики. Перевоплощение было безупречным. И всё же что-то было не так.       Она замерла на пороге, и сердце пропустило удар.       У окна, опершись бедром о стол Ииды, стояла Мисато-сенсей. Она смеялась. А Иида, обычно сосредоточенный, холодный, вечно загруженный работой, смотрел на неё так, будто она была единственным солнцем в сером небе.       Чикэко почувствовала, как внутри всё сжалось. Ревность — острая, неожиданная, нелепая — кольнула под дых. Она не имела на это права. Она была просто моделью, просто сотрудницей. И всё же.       — Чикэко, — заметил он её первой, и улыбка с его лица исчезла, сменившись привычным деловым выражением. — Проходи. Мы как раз обсуждали с Мисато… Мисато-сенсей летний график съёмок и твоё отсутствие на некоторых парах. Она поможет всё уладить.       — Мисато-сенсей, — Чикэко вежливо поклонилась, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Добрый день.       — Мабучи, — Мисато повернулась к ней с вежливым интересом. — Или здесь мне называть тебя Ёсидой?       — Как вам удобно, — ответила Чикэко, опускаясь на стул у стены.       Следующие полчаса были пыткой. Иида и Мисато обсуждали контракты, расписания, какие-то незначительные детали, но между делом перебрасывались шутками, которых Чикэко не понимала. Они знали друг друга давно — это было очевидно по тому, как легко он поправлял прядь волос, упавшую на её лицо. Как она касалась его руки, принимая чашку с кофе. Как их взгляды встречались чуть дольше, чем следовало.       Когда обсуждение закончилось, Мисато поднялась, поправила юбку и улыбнулась Ииде той улыбкой, от которой у Чикэко снова неприятно сжалось сердце.       — Тогда до завтра, Иида-кун?       — До завтра.       Она вышла. Чикэко осталась сидеть, сжимая в руках папку с новыми макетами, которые ей передала секретарша ещё на первом этаже.       — У тебя всё хорошо в университете? — спросил Иида, возвращаясь к деловому тону. — Подружилась с соседкой?       — Да, — ответила она, хотя нет, не всё. Ей было что сказать, спросить, но она только закусила губу. — Я принесла новые фотографии на утверждение. И список локаций на следующую неделю.       — Оставь на столе, я посмотрю вечером. Уже уходишь?       — Да, мне пора, — сухо проговорила она.       Чикэко встала, положила папку. Поправила парик. И вышла, не оглядываясь.       На улице было душно. Токио плавился под июльским солнцем, воздух казался густым, как сироп. Чикэко сделала несколько шагов от офиса, остановилась у стены и почувствовала, как к горлу подкатывает ком.       — Придурошная, — прошептала она себе. — Чего ты ожидала?       Она шла по улице бесцельно, не замечая прохожих. В голове крутилась одна и та же мысль. Она мечтала проснуться однажды и понять: есть человек, для которого она — не работа, не контракт, не удобное вложение времени. Человек, который будет смотреть на неё так же, как Иида смотрел на Мисато.       Но вместо этого она была одна. В душном Токио. С пустым сердцем.       Она закусила губу, пытаясь сдержать слёзы. Мисато умная, красивая женщина, не уступающая даже моделе вроде Чикэко. И с ней Иида вёл себя иначе — это главный удар.       В этот момент рядом затормозила машина — дорогая, чёрная, с тонированными стёклами. Окно опустилось. И оттуда выглянул тот, кого она совсем не ожидала увидеть.       — О? — протянул Цукаса, прищурившись. — Ханахара? Или сегодня ты Ёсида? С этими твоими маскировками никогда не угадаешь.       Он сидел за рулём, откинувшись на спинку, и смотрел на неё с ленивым любопытством — как кот, который нашёл забавную игрушку. В его прямых волосах запутался ветер, а на губах играла та самая кривая улыбка, от которой Чикэко всегда становилось немного не по себе.       — Ты чего тут? — спросил он, склонив голову. — Плачешь? А если папарацци увидят? Скандал будет. Заголовок: «Таинственная модель Ёсида рыдает посреди улицы».       — Я не плачу, — ответила она, быстро вытирая глаза. — И называй меня Ханахарой. Иначе точно влипну.       — Ну да, конечно. — Он усмехнулся, и в его усмешке было что-то жутковатое — словно он знал, что она врёт, и наслаждался этим. — Пыль в глаза попала? Или аллергия на солнце? Садись в машину.       — Зачем?       — Затем, что стоять на оживлённой улице с красным носом и мокрыми глазами — плохая стратегия. — Он постучал пальцами по рулю.       Она колебалась. Что-то подсказывало ей: садиться в машину к Цукасе — плохая идея. Он был слишком непредсказуемым. Слишком… странным. Иногда она ловила себя на мысли, что не понимает, шутит он или говорит серьёзно. И это пугало больше всего.       Но с другой стороны — ему было всё равно. Он не будет лезть в душу. Он просто подвезёт.       Она села.       Он вёл машину одной рукой, другой переключал музыку, что-то напевал под нос и поглядывал на неё сбоку — то ли насмешливо, то ли изучающе.       — Рассказывай, — сказал он, когда они выехали на набережную.       — О чём?       — О том, почему знаменитая Ёсида Чикэко, она же тихая Мабучи, плачет на улице, как обычная девчонка. — Он произнёс это так, будто не видел в этом ничего особенного. — У тебя кто-то умер? Или ты влюбилась и тебя отвергли? Или у тебя кризис среднего возраста? У тебя есть все деньги, какая-никакая слава. Чего не хватает? Любви?       Она не ответила. Он вздохнул, остановил машину у парка и повернулся к ней всем корпусом. На секунду его лицо стало почти серьёзным — настолько, что это показалось ещё более жутким, чем его обычная кривая улыбка.       — Слушай, — сказал он, рассматривая её как задачу, которую надо решить. — Я не буду лезть, если не хочешь. Мне, в общем-то, плевать на чужие страдания. Но у меня есть чутьё на такие вещи. И оно говорит: тебе нужна помощь. А я, знаешь ли, умею помогать. Не всегда правильными способами, но всегда — эффективными.       Чикэко смотрела на него. В его глазах горел тот самый огонь — опасный, непредсказуемый, обещающий скандалы, приключения и последствия. И почему-то именно это заставило её выдохнуть и сказать правду.       — Иида, — начала она тихо. — Он… наверное, встречается с другой. Или скоро начнёт. А я думала… — Она запнулась. — Это глупо.       — Влюблена в менеджера, — констатировал Цукаса. — В скучного дядьку с вечным графиком? — Он присвистнул. — Что ж, и такое бывает. Я тоже влюблялся не в тех. Но в отличие от тебя не плакал на улице. Я делал что-то глупое. Например, бил стены кулаком.       — И что, помогло? — наивно моргнула она.       — Нет, конечно. — Он усмехнулся. — Потом кулаки болели. И это помогло мне отвлечься.       Она фыркнула, сама не ожидая от себя такого.       — Я могу помочь, — сказал он вдруг. И в его голосе прозвучало что-то странное. Несерьёзное и одновременно опасное, как предложение сыграть в русскую рулетку.       — Помочь? Как?       — Я буду изображать твоего парня. Ну, знаешь, такого, который тебя везде сопровождает. Подаёт руку, держит за плечи, смотрит с обожанием. Твой Иида увидит и, может быть, заревнует. Даже если он тебя не хочет, мужской инстинкт — штука мощная. Никто не любит упускать то, что «принадлежит» ему.       — Это глупо, — сказала она.       — Это гениально, — поправил он, и его улыбка стала шире. — И потом, я же не предлагаю тебе спать со мной. Я предлагаю фальшивые отношения.       — А тебе какая выгода?       Цукаса уставился в лобовое стекло, и на его лице промелькнуло что-то неуловимое — то ли печаль, то ли злость, то ли просто очередная игра, которую он вёл сам с собой. На этот раз он рассчитал всё — её чувства, разочарование, безысходность. И то, как вовремя он подставит плечо, чтобы сделать шаг на встречу к выигрышу в споре.       — Я же твой друг, забыла? — ответил он, снова поворачиваясь к ней. — Друзья должны помогать друг другу.       Он говорил это так легко, так небрежно, что Чикэко снова почувствовала себя маленькой и наивной. Но в то же время в его предложении был какой-то смысл.       — Ты странный…       — Знаю, — он не обиделся, а, наоборот, будто обрадовался. — Так что? Согласна?       — Хорошо, — сказала она тихо. — Давай попробуем. Только если это игра!       — Игра, — согласился Цукаса.             Он завёл двигатель, и они поехали обратно к её общежитию.       Дорога была короткой, но Чикэко казалось, что прошла вечность. Цукаса молчал, только иногда насвистывал какую-то странную мелодию — то ли весёлую, то ли тревожную, непонятно.       Когда машина остановилась у входа в общежитие, он повернулся к ней и сказал:       — И запомни. Теперь мы друзья. А друзья доверяют друг другу. И иногда плачут в плечо. Но не на улице.       Она закатила глаза и вышла из машины.       Машина уехала, оставив после себя запах бензина и странное чувство — будто только что она подписала договор с дьяволом, который любит играть и улыбается криво.       Чикэко стояла у входа в общежитие, смотрела вслед удаляющимся огням и думала о том, что сегодняшний день начался с боли, а закончился чем-то вроде надежды. Странной, сомнительной, построенной на лжи и непредсказуемости парня, которому она не доверяла. Но всё же — надежды.