Доппельгангер

Впервые они встретились в поезде, если это можно назвать встречей. Уперевшись виском в окно, Альфонс дремал, несмотря на грохот поезда, несмотря на вибрирующее стекло, не смотря на стук перекатывающихся на верхней полке тубусов с чертежами, над которыми он работал несколько дней без сна. Он улыбался, видя во сне нечёткие, расплывчатые, но прекрасные миры далёких неизведанных планет, согретых лучами незнакомых солнц, видел бесконечные россыпи созвездий и галактик — бескрайнюю вселенную, которая совсем скоро станет чуточку ближе. Он, Альфонс, поучаствует в этом и обязательно оставит яркий след в истории космостроения, будет практически первооткрывателем. Альфонс, как любой уважающий себя мечтатель, мечтал на широкую ногу и, как человек прагматичный, он бросил всё своё время и силы на достижение мечты. В своём возрасте он уже заработал репутацию подающего надежды талантливого инженера и стажировка у доктора Оберта*, на которую удалось попасть с большим трудом, должна была открыть дорогу в большую науку. По крайней мере он на это рассчитывал. Кроме науки и космоса, кроме всевозможных проектов ракет Альфонс ничего вокруг себя не видел. До тех пор, пока на границе Венгрии с Румынией, подвергшись дотошному паспортному контролю, из-за чего соседи по купе начали странно поглядывать, он не решил размять затёкшие мышцы и пройтись по вагону. Потянувшись, он облокотился о перила около окна и принялся наблюдать за снующими туда-сюда людьми на станции, таскающими огромные, неподъемные на вид, баулы и переругивающиеся то с пограничниками, то с собственными родственниками. Краем уха он слушал, как таможенник проверяет пассажиров в остальных купе, как он трижды негромко стучит в дверь, перед тем, как её открыть, как монотонным, выработанным за годы службы голосом на чистом немецком просит предъявить документы и сообщить о целях поездки. Тихое копошение, то сбивчивые, то сонные, то воодушевлённо восторженные голоса пассажиров, доносящиеся как сквозь вату крики со станции, становятся приятным белым шумом, шелестом ветра в голове, лишённой каких-либо связных мыслей. Никакой астрофизики, только блаженная пустота. Вот очередной стук и скрип открывшейся двери последнего купе в вагоне, голос, начавший было привычную реплику, как её тут же прервал громкий всхрап, оглушительно разбивший заполнившую всё пространство вязкую мешанину из звуков. Альфонс от неожиданности едва ли не подпрыгнул и, неловко дёрнувшись, впечатался лбом в окно. Он тут же скосил глаза в сторону весело ухмыляющегося таможенника, который молча вошёл в купе и через несколько безумно долгих мгновений, во время которых было слышно только тихое сопение, звучащее даже громче, чем надрывный плач ребенка где-то за спиной, вышел из поезда, так не проронив ни слова. Альфонс постоял немного в нерешительности, но любопытство само собой привело его к загадочному соне. Сквозь мутноватое дверное окно ясно просматривался согнутый пополам лист бумаги, палаткой расположившийся на разложенном обеденном столике. Неаккуратный скачущий почерк, будто ребёнок писал, складывался в послание:

Не будить — опасно для жизни. И это не шутка.

Альфонс вник в смысл записки и, хихикнув, осторожно приоткрыл дверь, в порыве неконтролируемого любопытства. Он ожидал там увидеть спящего отца или мать с прижимающим палец к губам в призыве к тишине сыном-подростком или что-то ещё настолько же комичное, но никак не то, что увидел. На нижней койке спал, свернувшись калачиком под длинным плащом и обняв кожаный дипломат, невысокий, совсем молодой парень, то и дело всхрапывая и бормоча что-то на грани слышимости. И ничего больше не было, кроме маленького купе, до которого в одно мгновение схлопнулся целый мир, в котором спал человек, подобных которому просто не может быть на земле, который больше напоминал ангела, сошедшего с облаков к смертным, который вот-вот исчезнет, растает в призрачной дымке, вернувшись в свой райский сад. Однако человек не исчез, а перевернулся на спину, раскинувшись настолько, насколько позволяла койка, свесив вниз чуть тронутую летним загаром руку с узловатыми пальцами и сбитыми костяшками. Альфонс же стоял, поражённый, будто приклеенный и не сводил взгляда с умиротворённого лица, обрамлённого ореолом натурально золотых волос, подмечая каждую, даже самую незначительную чёрточку, вплоть до заживающей ссадины на нижней губе. Парень снова всхрапнул, заставив Альфонса отмереть и удивится своей странной реакции. Мысленно извинившись перед соней за излишнее любопытство и нарушение личного пространства, он хотел было так же осторожно, как и вошёл, покинуть купе, как раздался хриплый шёпот: — Ал… Альфонс… Хайдерих, замешкавшись на секунду, стремительно покинул купе, не думая больше о тихой осторожности. Собственное имя, произнесённое незнакомцем, прострелило позвоночник молнией, электрическими импульсами разошлось по нервам и цветными вспышками мелькнуло перед глазами. Он нетвёрдо добрался до своей койки и под настороженные взгляды соседей рухнул на неё, снова прислонившись лбом к стеклу. Он был уверен, что впервые видел этого парня, такого невозможно забыть, да и мало ли на свете Альфонсов. Только почему-то эти мысли не могли успокоить пустившееся галопом сердце и разжать холодную хватку волнения, сжавшую горло. Голова его по-прежнему была пуста от мыслей, только теперь эта пустота стала болезненной. До Шессбурга**, где доктор Оберт будет читать лекции и работать над новым поколением двигателей, ехать оставалось около восьми часов. Прийти в себя никак не получалось — при любой попытке о чём-то подумать череп будто гвозди изнутри царапали, а в висках ревел набат вместе с грохотом двинувшегося поезда. Альфонс достал из дорожного чемодана новенький учебник по астрономии и попытался если не унять странную тревогу чтением, то хотя бы спрятаться за книгой от острых жалящих взглядов. Он перелистывал страницы, не глядя, не думая, пытаясь зацепиться взглядом за буквы или графики, но зароившиеся, жужжащие в голове мысли то и дело улетали к той неловкой ситуации. Как ни старался, он не мог понять, чем его зацепил тот паренёк, но навязчивое желание снова увидеть его, поговорить было сравнимо только с неописуемым иррациональным волнением при мысли о встрече лицом к лицу. Альфонс не вспоминал за собой подобной зажатости или пугливости, а незнакомец, на самом деле, был самым обыкновенным. Да, с непривычно длинными волосами редкого оттенка, да довольно приятным на лицо, но не больше. Поэтому промелькнувшие тогда сравнения с ангелом вызывали недоумение и самую малость вгоняли в краску. За размышлениями он не заметил, как заснул беспокойным сном, выронив книгу из рук. Во сне перед глазами мелькали размытые яркие вспышки, неясные силуэты, неразборчивые возгласы на смутно-знакомом языке и скрежет металла. Единственное, что запомнилось чётко — это неотрывно следящие за ним откуда-то из-за спины печальные глаза. Альфонс проснулся от того, что проводник тряс его за плечо. Поезд вот-вот должен был выехать из Шессбурга, поэтому он быстро запихнул кем-то заботливо положенный на стол учебник в чемодан и, достав тубусы, зажал их под мышкой и поспешил на выход. Уже перед выходом из вагона внезапное предчувствие его остановило и заставило обернуться: за спиной находилось то самое купе, открытое и совершенно пустое. Зато на станции в толпе мелькнула ровная спина и струящиеся по ней золотые волосы, собранные в хвост, необычайно яркие, даже несмотря на закатные сумерки.

***

Второй раз Альфонс увидел этого парня через несколько дней на лекции у доктора Оберта в учебном центре Шессбурга. В тот день начиналась и работа по проектированию ракеты, из-за чего Альфонс с самого утра был немного не в себе от радости и приятно щекочущего нервы предвкушения. Он летел на лекцию, не глядя на дорогу и окружающих людей, поглощённый переливающимся калейдоскопом мыслей-картинок об учёбе и грядущем светлом будущем, которое раскроется перед ним после работы с Германом Обертом. Вот прямо сейчас он делает первые серьёзные шаги на пути к своей мечте — далёкому неизведанному космосу. О неловкой сцене в поезде он и не вспоминал с тех пор, как вышел с вокзала прямо на мощёные улочки, по которым изредка проезжали конные упряжки, каких в любом современном городе уже и не встретить. То тут, то там виднелись яркие вывески туристических контор и сувенирных лавок, слышались голоса зазывал, то на немецком, то на английском предлагающих продемонстрировать все достопримечательности легендарной Сигишоары, родины Влада Дракулы. Начало осени — туристический сезон ещё не закончился. Альфонса городская суета расслабляла. Он чувствовал себя маленьким островком посреди реки, берега которого омываются бурными водами, приносящими приятную прохладу и свежесть. Да, с самого первого дня в этом городке он дышал полной грудью и чувствовал, буквально ощущал на кончиках пальцев, что совсем скоро случится что-то неординарное, что навсегда изменит его жизнь на «до» и «после». В аудитории собралось удивительно много людей, в том числе и университетские друзья-единомышленники Альфонса, помахавшие ему с одного из средних рядов. Он, пожав всем руки и шутливо поклонившись, опустился на занятое для него место, пристроив тубус с чертежом перед собой. Беседы молодых учёных и просто интересующихся сливались со стуком переставляемых стульев и шелестом страниц — своеобразная музыка рабочей суеты. Пусть сегодняшняя лекция будет лишь вводной, раскрывающей основные тезисы современной астрономии и ракетостроения, основные перспективные сферы разработки, всеобщее предвкушение повисло в воздухе прозрачным туманом, невидимым, но физически ощутимым. Хлопнула дверь. Оживлённый гул, в который смешались голоса собравшихся, затих резко и внезапно, как выключенное радио. Все люди превратились в расплывчатую массу, будто перед глазами Альфонса повисло мутное стекло, выделяющее среди размазанных силуэтов только одного человека — того самого парня из поезда с золотыми волосами. Он, не глядя по сторонам, не обращая никакого внимания на косые взгляды в его сторону, ловко проскользнул мимо занятых мест и устроился прямо перед Хайдерихом, едва ли не мазнув кончиком хвоста по его лицу. Это было странно, это было оглушающе, это не могло быть просто совпадением. От незнакомца веяло чем-то неопределимым, чем-то загадочно-завораживающим, хотя он не выглядел как-то по-особенному, наоборот, обыкновенно; как-то неестественно обыкновенно при том, что ощущался совершенно чужеродным среди десятков таких же, абсолютно обычных людей. Йоханс Баум— товарищ, сидящий от Альфонса по правую руку, едва смог растолкать того, когда в аудиторию вошёл доктор Оберт и, поприветствовав собравшихся, начал напутственную речь перед лекцией. Хайдерих этого и не заметил бы — незнакомец снова зачаровал его, волшебными силами, не иначе, приковал к себе взгляд. Все его движения были отточенными, хлёсткими, но не то, чтобы скованными, просто какими-то неправильными. И запах. Когда этот парень сел совсем близко, настолько, что без труда можно было разглядеть короткие светлые волоски на загривке, в воздухе появился отчётливый металлический запах. Или только Альфонс это чувствовал? Герман Оберт слыл чудаком в кругу светил большой науки, но восходящей звездой среди молодых мечтателей, считающих, что человечество способно подчинить себе всё. Он первый, кто всерьёз заговорил о межпланетных перелётах, когда мировые учёные считали это красивым вымыслом, достойным страниц фантастических романов. Он с энтузиазмом говорил о возможностях, о своих старых проектах: слишком дорогих для массовой разработки, но работающих, говорил о просторах, которые откроются науке, стоит перешагнуть одну только ступень. Слушатели будто оцепенели под напором сильного голоса, вещающего с нескрываемым вдохновением, кроме которого слышен был разве что стук их собственных сердец в ушах. И только один человек во всей аудитории, уставленной бесчисленными рядами столов, не пал под этим напором. — Ты опять витаешь в облаках, — прошептал Йоханс, ткнув друга локтем в рёбра. Альфонс встрепенулся и понял, что да, он пересчитывал волосинки на золотой макушке и мыслями был где-то нигде. Он не помнил, о чём думал и думал ли вообще, поэтому голос доктора Оберта из белого шума за гранью сознания резко выплыл на первый план и звучал настолько громко, что, казалось, эхом отскакивал от стенок черепной коробки и отдавался вибрацией в висках. — Прости, задумался. Йоханс недоверчиво посмотрел на друга, старающегося не глазеть по сторонам и выглядящего комично потерянным, будто разбуженным посреди ночи, потом перевёл взгляд на незнакомца и подозрительно сощурился. — Ты с этого мужика глаз не сводишь, — кивнул он на гипнотическую макушку. — В поезде его видел, — пожал плечами Альфонс, пытаясь скрыть снова накатившее иррациональное волнение. В подробности своего смущающего поведения в тот раз он решил не вдаваться, иначе подшучиваний не избежать. Йоханс пожал плечами и, отвернувшись, сосредоточился на лекции. Альфонс, проморгавшись и протерев глаза, в которые будто песка насыпали, последовал его примеру и постарался вникнуть в слова об открытых формулах, свежих исследованиях и многообещающих разработках американца Роберта Годдарда, лишь изредка косясь на сидящего перед ним парня, то и дело что-то помечающего в своём блокноте. Доктор Оберт хорошо читал материал, достаточно медленно, чтобы успеть вникнуть в суть, но и достаточно живо, чтобы не заскучать. Он был искренним фанатом своего дела и чуть ли не танцевал у доски, выводя формулы, рисуя схемы и графики, а некоторые моменты, забывшись, изображал на руках. Мечтательный взгляд доктора, подобно вирусу передавался всем его слушателям, зажигая огонь в глазах, которые наверняка этим же вечером будут устремлены в звёздное небо. Под конец доктор Оберт объявил расписание лекций и в каких аудиториях они будут проводиться, после чего попросил слушателей, также прошедших отбор на стажировку, через час быть у здания исследовательского полигона, находящегося на окраине городка. Стоило его прощанию затихнуть, как поднялся гул: все вставали со своих мест и активно делились впечатлениями. Альфонса, охваченного всеобщим возбуждением, буквально вынесло на улицу потоком десятков вразнобой говорящих голосов, среди которых то тут, то там мелькали знакомые по университетским временам лица. Мягкие порывы по-летнему тёплого сентябрьского ветра путались в волосах и пахли совсем иначе, чем два часа назад, до начала лекции: они пахли мечтой. Так же, как пахнут разваливающиеся от старости и совсем новые книги по астрономии, как пахнут чертежи и обломки карандашного грифеля, как пахнут швы от сварки и пятна машинного масла, въевшиеся в одежду и мозолистую кожу на руках. Альфонс с друзьями, ведомые этим ветром, расправляющим за спиной крылья, готовы были оставить позади учебный центр, как нос защекотали нотки металла. Незнакомец с золотыми волосами стоял чуть в стороне от тротуара и склонился над туристической брошюрой с картой города, на которую смотрел так, что если бы взглядом можно было высекать огонь, то от неё осталась бы горстка пепла. — Я могу вам помочь? — повинуясь какому-то инстинкту, Альфонс откололся от товарищей, только махнул им рукой, чтобы подождали. Незнакомец оказался ниже на голову, но ребёнком не выглядел. Глаза, медовые, невозможные, слишком взрослые — глаза человека, пережившего многое, взглянули сначала настороженно, но спустя миг, за который будто время остановилось на одну маленькую вечность, они распахнулись в удивлении. И столько в этом удивлении было эмоций, что Альфонс в них едва ли не захлебнулся: и неверие, и непонимание, и ошеломляющая тоска, и проблеск болезненной надежды. В первую очередь — узнавание. Взгляд скользил по лицу Хайдериха и было видно — узнавал. Может быть, они и правда раньше встречались? — Альфонс Хайдерих, — представился он, протягивая руку. Незнакомец вздрогнул, когда тягучее молчание, туманом обволакивающее их, лопнуло, как пузырь. Медовые глаза встретились с небесно-голубыми, и искра тут же потухла, а сияющее золото мгновенно потускнело. Парень отвёл взгляд, совершенно потерянный и пустой, и, рвано выдохнув, ответил на рукопожатие. — Эдвард Элрик, — назвался он в ответ, а у Альфонса в венах будто появились иглы: рука у Эдварда была ледяной, даже сквозь перчатку. А тот продолжил на неуверенном немецком с явным британским акцентом: — Простите мне эту неловкость: на секунду я признал в вас другого человека. Он смотрел сквозь Альфонса, будто сквозь всю окружающую реальность, куда-то чертовски далеко. Это было неудивительно и ни капли не обижало: война ещё бушевала в сердцах людей, которых лишила чего-то важного. Она не жалела никого и породила поколение молодых людей с глубокими тенями в слишком тяжёлом взгляде, таком, как у Эдварда. — Я не расслышал, что вы спросили? — Я видел, как вы испепеляли взглядом карту и решил, что смогу чем-нибудь помочь, — отозвался Альфонс и замялся неуверенно, вспомнив, что сам в Шессбурге впервые. Ему отчаянно захотелось дать себе подзатыльник. Эдвард нахмурился, зашептал что-то беззвучно и было во всей его фигуре, во всей сути происходящего что-то такое, что отвергала современная наука, что продолжало существование только на страницах детских сказок и в сплетнях впечатлительных женщин. Рядом с ним почему-то верилось; и россказни сварливых старух о владеющих гипнозом цыганах не казались таким уж абсурдом. Он притягивал к себе, как сильнейший магнит, и удерживал в своём поле, пронизанном металлическим запахом и невидимыми вспышками энергии: протяни неосторожно руку — обожжёшься. А отстраниться нет ни малейшего шанса, ведь за пределами поля ничего настоящего нет: всё окружение — иллюзия, обманывающая сознание долгие годы. И друзья, резкими жестами поторапливающие продолжить дорогу, и проходящие мимо силуэты, и доносящиеся как через толщу воды голоса, прерываемые шёпотом ветра, запутавшегося в кронах желтеющих деревьев — лишь покрытые дымкой иллюзии. Только золото — в волосах и во взгляде, только оно реально. — Простите, я не слишком хорош в немецком, — выговорил Эдвард наконец, смущённо качнувшись на пятках. — Мне бы добраться до доктора Оберта, на стажировку. Альфонс почти уверовал в провидение, когда сообщал, что с друзьями направляется как раз туда же, и что он может составить им компанию. Элрик предложение принял и улыбнулся криво, когда пришлось пожимать руки альфонсовым товарищам. Почему-то казалось, что, не будь на руках перчаток, от соприкосновения кожи с кожей неизбежно произошёл бы взрыв, почему-то странное магнитное поле воздействовало только на Альфонса. Йоханс только подозрительно переводил взгляд с него на Эдварда и ничего не говорил.

***

Компания перешла на родной для Эдварда английский и тот охотно, с большим энтузиазмом вступал в дискуссии о покорении космоса и высказывал интересные замечания по поводу существующих прототипов ракет. На вопросы же о себе либо отвечал сухо, либо умудрялся заговорить зубы так, что никаких разъяснений в итоге не давал, а придраться не к чему. Из него удалось вытянуть, что в Шессбург он прибыл из Лондона изучать ракетостроение и астрономию, как и они, что большую часть сознательной жизни провел в путешествиях, и что недавно получивший известность изобретатель Ван Хоэнхайм, создатель инновационных протезов — его отец. — Единственное, что этот мерзавец сделал хорошего, — усмехнулся он, постукивая по протезу правой руки, который, если не снимать перчатки, отличить от настоящей можно было только по тихому гудению механизма и чуть неестественным движениям. Когда речь заходила о чём-то, кроме науки, Эдвард вообще старался отмалчиваться и сделаться как можно незаметнее, будто прячась за Альфонсом, к которому старался держаться ближе. А тот не против был послужить щитом от навязчивости товарищей — у Элрика на лице было написано, с каким трудом он выдерживает внимание к себе: он будто съёживался, сутулился сильнее, отвечал резко, лишь бы сменить тему. Только обменивался косыми взглядами с Йохансом, тоже не слишком разговорчивым. Когда началась работа с доктором Обертом, Эдвард заметно оживился, пытливо изучал каждую линию на чертежах и, казалось, даже делал меньше ошибок в немецком, на котором шли почти все обсуждения. В огромном, почти пустом техническом помещении полигона звонкий голос мячиком отскакивал от стен, а он сам, какая-то аура его неиссякаемого энтузиазма будто освещала помещение, намного лучше тусклых лам, половина из которых не реагировали на кнопку включения. И непонятно, как у человека с горящими глазами и лёгким румянцем от волнительного нетерпения могли быть обжигающие холодом руки, которых Альфонс случайно коснулся, передавая ящик с инструментами. Руки — живая и механическая, обтянутая бежевым латексом; эти руки, казалось, напрочь игнорировали естественный теплообмен и даже в душной подсобке с чертежами и инструментами нисколько не стали теплее. Эдвард тогда отшатнулся, едва не уронив ящик, и отвёл взгляд — почувствовал электрический разряд, пробежавший сквозь соприкосновение пальцев. — Прости, я немного не в себе сегодня, — бросил он, направляясь к команде, склонившейся над старым макетом твердотопливного ракетного двигателя. Альфонс вышел из подсобки следом, закрыв дверь с тёплой металлической ручкой, и постарался до конца дня не обращать особого внимания на этого чертовски странного человека. От одного только контакта кожи к коже мир стал ярче — буквально ярче и чётче, как если бы он всю жизнь прожил в полупрозрачном пузыре, приглушающем не только свет, но и звуки: больше не было гула смешивающихся друг с другом голосов. Чётко слышался голос доктора Оберта, говорящий, что ему удалось договориться со знакомыми учёными из Венгрии и они смогут помочь с финансированием, так что можно не волноваться о стоимости будущего проекта. Отдельными звуками лились слова Йоханса, бросившего медицинский ради физики, что в первую очередь нужно думать о том, сможет ли человек выдержать перегрузки во время полёта и космическое излучение, когда незнакомый Альфонсу собеседник отвечал, что сначала нужно разобраться с двигателем: — Нам вообще запрещено сейчас создавать ракетные двигатели, — пессимистично напомнил он во мгновенно образовавшейся тишине. — Или вы забыли про этот унизительный Версальский договор? Все присутствующие поникли и покосились на доктора Оберта, загадочно улыбающегося, только Эдвард непонимающе переводил взгляд с одного хмурого лица на другое. Альфонс подмигнул ему и достал свои чертежи из тубуса, сиротливо лежавшего на дальнем, покрытом густым слоем пыли столе. — Герр Баум, — обратился доктор к Йохансу. — Я рад, что вы настроены оптимистично и уже думаете о будущих пилотах нашей ракеты, но ваш собеседник прав: сначала разберёмся с самой ракетой. Мы действительно не имеем права создавать твердотопливные двигатели, но, коллеги, в этом замечательном документе ни слова не сказано о жидком топливе. А ваш приятель как раз не сидел на месте и занимался разработкой. Альфонс, переполненный воодушевлением и гордостью, осторожно сдвинул со стола макет и, чуть замешкавшись из-за непослушных дрожащих пальцев, разложил свой чертёж поверх старых, практически бесполезных сейчас. — Нам твёрдое топливо и не нужно, на самом деле: оно слишком тяжёлое и не позволит преодолеть притяжение Земли, — начал он. — Можно было бы, конечно, проконсультироваться у химиков и придумать что-нибудь, скажем, с нитроцеллюлозой, но — запрещено. Он обвёл взглядом ребят, смотрящих на плод его трудов с любопытством и, глубоко вдохнув, перевёл взгляд на наставника, чья диссертация и вдохновила его на создание жидкостного двигателя. Сам же Оберт лучился довольством от того, что его труд, его мечта зажгла огонь в глазах человека, который смог сделать её возможной. Спустя столько лет, столько веков, человечество, наконец, стало способно покинуть свою маленькую, уютную планету. — Если расположить в корпусе один над другим два бака с жидким топливом и жидким же окислителем и подавать их в камеру сгорания с помощью центробежного насоса… — И как ты заставишь работать насос? — спросил тот скептично настроенный мужчина. — Парогаз. Установить парогазогенератор, разлагающий перекись, и катализатором использовать какой-нибудь манганат. Использовать максимально возможные лёгкие сплавы для топливного отдела, искусственно повысить в нём давление, чтобы избежать поломки и взрыва… и, по моим расчётам мы сможем создать одноступенчатую ракету, с достаточной тягой для преодоления земной атмосферы. Собравшиеся застыли в благоговейном молчании, пока Альфонс переводил дух. Так волнительно он себя не чувствовал даже когда защищал диплом. Из него будто разом вынули все кости — настолько непослушным казалось тело. Доктор Оберт одобрительно похлопывал его по плечу, откровенно наслаждаясь изумлёнными лицами своих стажёров, рассматривающих заветный чертёж как новое чудо света. Только один взгляд, горящий золотым огнём восхищения, был направлен на самого Альфонса, раскрасневшегося, старающегося унять дрожь. — А что думаешь по поводу топлива? Какой состав? — спросил Эдвард, ухмыляясь довольно. Хайдерих повернулся на голос и застыл. Снова этот запах. Снова магнитное поле, пронизывающее каждую клеточку, пускающее щекотливые импульсы по нервам, горячее, обжигающее, как сверкающая лава в глазах, смотрящих прямо на него, впервые не сквозь. Этот взгляд был откровением, на Альфонса никогда не смотрели так. Будто он не двигатель спроектировал, многообещающий, но ещё не факт, что работающий, а как минимум мир спас. Или дал миру надежду, ту самую, которая плескалась на поверхности во время их первого неловкого диалога, которая сейчас смущённо пряталась за настойчивым интересом. — Ну… — замялся он, когда Эдвард, слишком долго ожидающий ответа, выразительно выгнул бровь. — Я думал над смесью водорода и кислорода, но это будет слишком дорого, необоснованно дорого. И возникнут технические сложности — и в хранении, и в погрузке в топливные баки. Тот нахмурился, потирая подбородок, покрытый едва заметной светлой щетиной, приковавшей к себе потерянный альфонсов взгляд, точно тем самым цыганским гипнозом. Кто-то на фоне предлагал использовать нефтепродукты, тот же автомобильный бензин, кто-то возражал, что сейчас такой дефицит, что на один единственный прототип ракеты они потратят целое состояние, кто-то предлагал связаться со знакомыми химиками из Мюнхенского технического и спросить у них, Йоханс ворчал о том, что ни один здравомыслящий человек не залезет в бочку с несколькими тоннами токсичного горючего, которое может отправить половину города на воздух от одного только неверного чиха, доктор Оберт молча просматривал свои записи, то-то в них выискивая; Альфонс ни на кого из них не обращал внимания, только на задумавшегося Эдварда, на то, как длинные живые пальцы постукивали по столу, как механические перебирали в воздухе с едва-едва слышным скрипом, но таким громким в вихре голосов. Создавалось ощущение, что как только оторвёшь взгляд от него — небо разверзнется и затянет их всех в космический холод. И в то же время смотреть хотелось — до того человек выглядел невозможным, невозможно живым и ярким, среди их всех, похожих на бледные манекены. — А что, если взять спирт? — прошептал он тихо себе под нос, сжав протезированную руку в кулак. Всё внимание тут же переключилось на Элрика, который несколькими часами ранее сжался бы весь, побледнел бы, а сейчас только смотрел на Альфонса, глаза в глаза, искры в голубое небо. — Что, если использовать этанол? — продолжил он, обращаясь к одному Хайдериху, будто всех остальных и не было, будто не было недоверчивых и любопытных физиономий, по которым можно было рисовать карикатуры, будто не было недружелюбно сжавшего зубы Йоханса, будто они остались вдвоём во всём этом огромном помещении, а свидетелями выступали только безмолвные стулья и столы, заваленные инструментами, бумагой и разобранной аппаратурой. — У многих предприятий он выходит побочным продуктом и в большом количестве, так что мы можем избавить заводы от лишней мороки, и сами сэкономим на топливе. И токсинов намного меньше, чем от бензина. Доктор Оберт оторвался от блокнота и, поморщившись, обратил глаза к потолку, будто там были все ответы. Воцарившееся молчание прерывал только нестройный хор из вдохов и выдохов, да стрелки часов, неумолимо приближающиеся к отметке в девять вечера. — Герр Элрик, — отозвался, доктор, разрушая охвативший всех медитативный транс, не иначе. — Это должно сработать.

***

Альфонс распластался на своей кровати в номере гостиницы, который делил с Йохансом, сидящим на полу у койки напротив и что-то остервенело рассчитывающим, используя тумбочку вместо стола. Запах порошка от чистых простыней приятно щекотал нос, шуршание бумаги со стороны товарища и стрёкот ночных насекомых, доносящийся через приоткрытое окно, только дополняли расслабляющую атмосферу. И он заснул бы непременно, если бы не прозвучал вопрос, слишком резкий, чтобы спустить на тормозах: — Что ты думаешь об этом Элрике? Альфонс приподнялся на локтях и обратился к неестественно прямой, напряжённой спине друга: — Да ничего, на самом деле, — пожал он плечами скорее сам для себя. — Странный малый. Довольно умный. Зажатый, но в его ситуации это не удивительно. Раздался скрипучий шелест рвущейся бумаги. Йоханс шумно выдохнул и, отбросив карандаш, повернулся к окну, ещё сильнее выпрямляя спину, хотя, казалось, прямее некуда. — Странный, — выплюнул он. — Чужой он какой-то. Будто… не знаю, неправильный он. Альфонс улыбнулся уголками губ и рухнул обратно, заставив пружины жалобно взвыть под его весом. Потянул носом: порошок, чистая ткань, свежесть вечера и далёкая, едва заметная капелька металла, скорее воспоминание, чем запах. Он поднял руки до уровня глаз и всмотрелся в кончики пальцев, тех самых, что касались ледяного латекса, обтянувшего протез, и такой же ледяной кожи. Никаких изменений. — Ты ведь тоже это заметил? — спросил друг, поворачиваясь. — Я видел, как ты на него глазеешь. Если бы я верил во всё это, то подумал бы, что он тебя приворожил. — Знаешь, — улыбнулся Альфонс, давя смешок. — Я тоже не верю во всякую чушь, но когда он посмотрел на меня, тогда, когда мы обсуждали топливо… Я не знаю, что это было, но ощущение такое, будто я наконец проснулся. После долгого-долгого сна.