Доппельгангер

Альфонс знал, что это сон. Какими бы яркими ни были картины вокруг, как бы ни врезались солью под веки вспышки разноцветных электрических разрядов, каким бы оглушительным ни был повисший после них звон в воздухе, намного более громкий, чем скрежет металла, постоянно шуршащий на фоне, он осознавал, что все эти обрывки, такие чёткие и размытые одновременно, будто чьи-то воспоминания, — всего лишь сон. Только от этого менее страшно не становилось. Боль во всём теле неимоверная, будто кожу целиком содрали; и крики, крики повсюду, пусть и пробиваются к слуху как сквозь двойное стекло, пусть почти незаметны за звоном и скрежетом, но до того они истошны, что не зацикливаться на них невозможно. Кровь, смешанная со слезами, была на руках, она покрывала его всего, каждый сантиметр тела, воющего, как сплошной оголённый нерв; кровь стекала по лбу и соскальзывала со слипшихся ресниц, не давала рассмотреть чудовище, месиво из мяса, волос и костей, хрипло вздыхающее, разбавляющее крики хрустом. Но громче всего было дыхание, ледяное, как порывы январского ветра, жалящее прямо у уха. Кем была эта чёрная тень с двумя пожарами вместо глаз? Это она сжимает его горло, не позволяя вдохнуть лишний раз? Это её пальцы стискивают капканом запястье, не давая проснуться? Эта тень — его смерть? И снова крики — детские и женские, слова на смутно знакомом языке, которые невозможно разобрать, и боль, и кровь, и слёзы, и калейдоскоп вспышек перед глазами, и ощущение, что медленно проваливаешься вниз, в кромешную тьму, вместе с тенью. Попытка закричать обернулась только болью в лёгких и ещё крепче затянувшейся удавке. Дыхание у уха, оседающее на коже и волосах льдинками, стало напоминать тихий злой рык. Лишнее движение — невидимые клыки сомкнутся на шее. Лишний вздох и неосторожный взгляд могут стать последними. Альфонс знал, что это сон, но ощущение опасности было таким реальным, таким пугающим. Хуже, чем во время войны, когда он прятался в развалинах своего родного дома от бомбёжки. Хуже, чем лежать под балками рядом с телами родителей, вцепившись зубами в руку до тёплой влаги на языке: лишь бы не вдохнуть слишком сильно, лишь бы не закричать. Тогда по венам бурлил адреналин, а в мыслях решительная обречённость: повезёт или нет, другого не дано. Сейчас была неизвестность, куда более страшная, чем сапоги, хрустящие осколками рамок семейных фотографий. Сейчас была сгущающаяся темнота и покрывающиеся морозной коркой кровавые разводы. Был рокочущий шёпот и колокольные удары в висках. Боль простреливала каждый сантиметр тела, колола и обжигала. И нет этому падению конца, нет ни просветов, ни маленьких искорок, кроме горящих яростью глаз тени, куда более тёмной, чем окружающая бесконечность. Когти впиваются всё сильнее и с каждой звенящей секундой утекает его жизнь, невидимыми каплями срывается в огромное пустое ничто. Это просто сводит с ума: боль и холод, собственный вой в голове и зудящее желание убежать. Альфонс как никогда раньше хотел проснуться. Его растолкал перепуганный, бледный, почти посиневший Йоханс. Настолько жутко он выглядел в тусклом свете луны, пробивающимся сквозь щель между штор, дёрганный, взлохмаченный, с совершенно неадекватным взглядом, что Альфонс не сразу понял, что проснулся и чуть было не закричал. — Господи Иисусе, Альфонс! — шипел друг, стирая ладонью проступившие капельки пота. — Что это, чёрт возьми, было?! Он не знал, что ответить. Сон был таким осязаемым, таким настоящим, каким не мог быть по определению. Пальцы сами собой смяли ткань ночной рубашки у трепещущего сердца, готового проломить рёбра. В горле саднило, поэтому он в несколько жадных глотков осушил стакан воды, предусмотрительно оставленный на тумбе, выиграв несколько секунд, чтобы придумать объяснение, не похожее на бред душевнобольного. — Просто кошмар приснился, про «тот самый» раз, — ухватился он за промелькнувшее во сне его собственное воспоминание. Сочувствие в глазах друга, видеть не хотелось, поэтому оставалось только попытаться взглядом унять дрожь в побелевших от напряжения пальцах и неловко перевести тему. — Ты же атеист? — Услышишь такие вопли посреди ночи — во что угодно поверишь! Йоханс оскалился криво, вернулся на свою кровать и пробурчал в подушку пожелание хороших снов. Альфонс улёгся на спину, закрыв рукой лицо, и вслушался в тихие щелчки настенных часов. Заснуть он уже не сможет, не с лошадиной дозой бурлящего в венах адреналина; да и смысла в этом особого не было — время приближалось к утру. Думать не хотелось ни о странном кошмаре, оставившем призрачные ощущения удавки и стальной хватки на запястье, ни о «том самом разе», о котором он лишь однажды рассказал близким друзьям во время хмельных посиделок в пабе, и больше никогда не заговаривал. Война у каждого что-то забрала, у кого-то отняла вообще всё, оставив человека существовать жалким подобием себя самого. Альфонсу ещё повезло — у него осталась мечта, остались его знания и дядя с тётей в Гархинге, которые приняли сироту и помогли пробиться в университет. Грех жаловаться. Он перевернулся на бок и обнял сбившееся в комок одеяло. Часы тикают, за окном журчат трели насекомых и шелестят листья, а в глаза будто спички вставили — не закроешь. И сердце продолжает колотиться, перегоняя адреналин. Тело практически само собой подскакивает с кровати. Альфонс накидывает на плечи плащ, бросив взгляд на похрапывающего друга, и выходит из номера. В коридорах гостиницы пусто и тихо, только шаркают альфонсовы шаги. Он кивает полусонному консьержу и выходит на улицу, в прохладу предрассветных сумерек. Пальцы будто сами собой находят в кармане нераскрытую пачку сигарет и нервно перебирают её в нерешительности. Данное самому себе обещание бросить впивается в руку колючками, а дыхание всё никак не успокоится и мысли перескакивают с одной неприятной картины на другую. Забавно сморщенное в праведном отвращении лицо Йоханса всплывает в памяти, когда Альфонс начинает расковыривать картонную упаковку. Смешок вырывается неожиданно и летит к покачивающимся на ветру, постепенно высыхающим листьям. Друг всегда говорил не верить ярким рекламным постерам с румяными и улыбающимися докторами, и твердил об авторитетных исследованиях, где чёрным по белому опровергались заманчивые заголовки газетных статей о пользе курения. Порой борьба с, по его словам, извергами, делающими деньги на здоровье людей, доходила до абсурда и глупых, совершенно бессмысленных проявлений агрессии, но все университетские товарищи ему верили и старались избавиться от пагубных привычек. Пусть Йоханс так и не стал дипломированным врачом, но в медицинском учился отлично и горел этим делом, пока физика не поглотила весь его разум. Альфонс всё-таки сдаётся и, присев на кованную скамейку, привычными движениями вскрывает пачку и, засомневавшись в последний раз, достаёт остро пахнущую табаком сигарету. Он снова разрешает себе поддаться слабости и, решив больше попросту не заходить в табачные лавки, прикуривает. Дым заполняет лёгкие и сразу же начинает усмирять адреналиновую бурю и расслаблять гудящие в напряжении мышцы. Вдохнуть полной грудью получается только сейчас. От пряного аромата воздуха с ноткой осенней свежести растворяются все неприятные мысли. Ветер шуршит кронами деревьев и ласково холодит виски, от чего щекочущие импульсы пробегают по коже. Альфонс выдыхает и открывает глаза, запрокидывая голову. Над ним тёмно-синее небо, усыпанное перемигивающимися огоньками звёзд, постепенно гаснущими под первыми рассветными лучами. Он зажимает сигарету губами, делая ещё одну глубокую затяжку, и тянет руки вверх. Его большие ладони, грубые, как из дерева вырубленные, будто обнимают такой далёкий и одновременно чертовски близкий кусочек бескрайнего космоса. Альфонс, в отличие от того же Йоханса, был убеждённым пацифистом и искренне не понимал, как могут воевать люди, живущие на одной планете, дышащие одним воздухом и согреваемые одним Солнцем. Как можно тратить огромное количество ресурсов на вооружение, когда в мире столько всего неизведанного? К людям воинственным и кричащим громкие лозунги с трибун у него было отношение особое, крайне негативное, хотя он честно пытался никого не ненавидеть. Никому не пожелаешь встретить четырнадцатый день рождения в охваченном войной мире и незадолго до шестнадцатого разом потерять обоих родителей и не иначе, чем чудом спастись самому. Но он не был наивным и понимал, что все научные исследования, в том числе и его собственные, в первую очередь обратят на себя внимание военных. Будто прошлой трагедии, от которой мир ещё не оправился, им не хватило. Договориться с совестью было нелегко, но победили доводы о том, что рано или поздно это всё равно сделает кто-то другой; что чем раньше, тем быстрее ракеты станут воспринимать не как оружие, а как средство для исследований космоса. Хотя сердце продолжало болеть, стоило только представить, сколько невинных в перспективе могут пострадать от его изобретения, если всё получится. Солнце уже начало лениво выкатываться из-за горизонта, а в Часовой Башне — главной достопримечательности города, зажглись огни. Альфонс затянулся в последний раз. Он чувствовал себя на удивление бодрым, будто не подорвался в несусветную рань от кошмара, который уже успел размыться в памяти. В голове гуляло предвкушение и тянущее любопытство перед долгожданной работой и следующей встречей со странным Эдвардом. Урны поблизости не наблюдалось, так что потушенный бычок пришлось придержать в руке. При мысли о том, как будет морщиться Йоханс, когда почувствует въевшийся в одежду табачный запах, губы расплылись в улыбке. Снова кивнув всё такому же сонному консьержу, с надеждой смотрящему на чашку горького кофе, Альфонс направился в свой номер. С каждым шагом всё четче становился взгляд и всё увереннее выпрямлялась спина. Вот-вот часы пробьют шесть раз, а одна фигурка на Часовой Башне сменит другую*. Вот-вот начнётся новый день.

***

Дни за работой пролетали быстро и один от другого мало чем отличались. Исследовательский полигон, в котором заседала команда доктора Оберта после лекций, постепенно обставлялся инструментами, коробками с отполированными, только сошедшими с заводских лент деталями и множеством макетов. Шутки и необидные подколки то и дело летели с одного конца помещения в другой и тут же гасли во взрывах хохота, от которого вибрировали стены. Альфонс вместе с доктором Обертом сидели над вычислениями и подбирали необходимой плотности материалы для основных компонентов ракеты. Дотошный Йоханс обложился книгами и пытался разобраться с созданием условий, необходимых для выживания пассажиров ракеты и периодически браковал слишком ненадёжные материалы для обшивки корпуса и кабины пилота. Близнецы-математики из Гейдельбергского университета — Эдмунд и Гюнтер Кернеры, колдовали над системами управления. Эдвард, вместе с несколькими другими стажёрами, работал над самим двигателем. Ближайшие заводы отдали им спирт практически за бесценок и были только рады избавиться от ненужного побочного сырья. Эдвард, когда огромные канистры внесли в техническую зону, просто лучился самодовольством, на что Альфонс только хихикнул в кулак. Вообще наблюдать за ним довольно забавно, если научиться не обращать внимания на странную ауру, неизменно затягивающую Хайдериха в состояние медитативного транса. Невысокий и откровенно хилый на вид Элрик упрямо таскал тяжести наравне с остальными и, казалось, совершенно от этого не уставал, зато на любые намёки о собственном росте реагировал покрасневшими ушами и возмущённым ворчанием. Когда что-то не получалось сварить или крепления расшатывались, он иногда громко хлопал в ладоши и на секунду застывал, сложив руки в молитвенном жесте. Ничего, разумеется, не происходило и он потерянно смотрел на раскрытые ладони с пятнами ожогов и стёршейся местами до крови кожи (или небольших дырочек в латексе). Смотрел так, будто бы собственные руки его предали. На немые вопросы и поднятые брови он отвечал неловким пожатием плеч и фразой про глупую привычку детства, после чего опускал голову в попытках спрятаться за чёлкой и как-то грустно улыбался. Альфонс замечал, как потряхивает его живую руку после таких неловких инцидентов, и нисколько не верил его объяснению. Что-то особенное было в этом жесте и громком хлопке, смутно знакомое, только никак не получалось вспомнить. Да и видно было, как болезненно это проявление для Эдварда, который под недоумёнными взглядами, и без того немногословный, замолкал совсем, становясь совершенно незаметным. Как мрачнее он становился с каждым последующим хлопком и как тускнеют периодически его глаза, взгляд которых обращён куда-то сквозь реальный мир. Однажды альфонсовой навязчивой компании удалось затащить Эдварда на обед в столовую вместо внезапно отменившейся лекции. Тот явно не был в восторге от этой идеи и посмотрел было с мольбой на Альфонса, к которому испытывал наибольшую симпатию, но, не получив поддержки, с тяжёлым вздохом согласился. Тяжело было не поддержать нового приятеля, безмолвно просящего опоры, но любопытство было сильнее. Всё-таки они ни разу не общались в неформальной обстановке и исследовательский дух требовал это исправить. Йоханс, глядя на всё это действо, демонстративно морщился и воротил нос. Для его радикальных взглядов Эдвард был недостаточно правильным, недостаточно светлокожим, недостаточно высоким и широкоплечим, недостаточно арийцем. — Так откуда ты родом, Эдди? — напрямую спросил у него один из близнецов, когда все уселись за общий стол. Шебутные ребята-математики, единственные представители своего университета, быстро стали своими в компании. — Из Ризенбурга, — без энтузиазма отозвался тот, ковыряя свой обед. И пояснил в ответ на недоумевающие взгляды: — Это маленький городок. Друзья переглянулись и забубнили о том, что было, кажется, такое местечко в Пруссии**, и тут же переключились на болтовню о своих родных городах. Альфонс же не сводил взгляда с сидевшего напротив него Эдварда и хмурился. Почему тогда немецкий — не его родной язык? В раннем возрасте переехал в Лондон? Нет, на самом деле он быстро справлялся с изучением языка и с каждым днём в его речи всё реже проскакивали английские слова, но это не было свойственно человеку, выросшему на германской земле. Эдвард поднял на него глаза и улыбнулся уголками губ, чуть склонив голову на бок. Ставшее привычным поле окутало их двоих, наполняя пространство знакомым металлическим запахом, прочно ассоциирующимся именно с Эвардом Элриком. Этот элриковский гипноз немного пугал в первые разы, но каждый раз ничего неожиданного не происходило, только будто странные невидимые нити между ними натягивались. Альфонс уже хотел было вернуть улыбку, но вовремя заметил, что золотые глаза смотрят не на него. А снова через. Будто видят что-то совершенно другое, а не окружающую действительность. В такие моменты наблюдать за ним было очень интересно, в такие моменты он будто был настоящим, пусть и не с ними. У него неизменно разглаживались хмурые морщинки и расслаблялась напряжённая спина. Мутноватый взгляд теплел и не прятался за чёлкой, а губы трогала лёгкая улыбка, обращённая в никуда. Эдвард сразу становился таким открытым и уязвимым, что приходилось бороться с желанием в поисках других таких же наблюдателей посмотреть по сторонам и неизбежно разрушить волшебство. Иррационально не хотелось, чтобы таким его видел кто-то ещё, и Альфонс пока отказывался искать объяснения этому неожиданному собственничеству. Особенно удивляло то, что чаще всего Эдвард выпадал из реальности, глядя на него, Альфонса. Невольно вспоминались и довольно неловкий первый разговор, и ещё более неловкое первое столкновение в поезде, где с его губ слетело альфонсово имя. Вспоминались походы общей компанией от учебного центра к исследовательскому полигону и обратно, во время которых он всегда держался рядом с Альфонсом, вспоминалось, что во время стажировки именно к Хайдериху обращались все его вопросы и предложения. Можно верить в совпадения, но не до такой же степени. — Вспоминаешь дом? — спросил он, не в силах больше смотреть на находящегося где-то далеко приятеля. Эдвард вздрогнул слегка, возвращаясь к настоящему, из-за чего прошло колебание и в магнитном поле, отозвавшееся электрическим импульсом в затылке. — Да, — ответил он едва слышным шёпотом, но Альфонсу этого было достаточно. — Я очень скучаю. — Вернёшься туда после стажировки? Эвард застыл на мгновение и отрицательно покачал головой. Он мог бы не продолжать — Альфонс не спросит, не полезет по чужим больным местам, но всё равно продолжил. — Я хотел бы вернуться, но мой дом так чертовски далеко, — сказал он всё тем же шёпотом, чтобы его услышал только один человек. И столько в этом было сокровенного, громкого, болезненного, что перехватило дыхание, а время вокруг застыло. В солнечной столовой стоял оживлённый гул и перезвон посуды, в котором тихие слова буквально утонули и растворились. Искрящееся поле будто бы выдернуло их двоих в зазеркалье, отгородив от мира тонким невидимым стеклом. Остальные ребята, в первый же день по-доброму окрестив их парочкой странных молчунов, обсуждали что-то своё и не обращали на них никакого внимания. Даже Йоханс, который периодически хмурился и стрелял в их сторону глазами, сейчас увлечённо выискивал что-то в медицинском справочнике. И шелест перелистываемых страниц, такой четкий на фоне остальной мешанины, будто отсчитывал секунды до того, как волшебство рассеется. Нужно было что-то сказать, как-то поддержать, но правильных слов не находилось. А видеть на лице Эдварда эту тень тоски и неизлечимого горя было физически больно, где-то под кончиками пальцев. — А от моего дома остались развалины, — само собой вырвалось, каким-то элриковским колдовством вытянулось наружу. Но Альфонс не жалел. Откровение за откровение. Эдвард посмотрел на него пронзительно и медленно кивнул. Они не расспрашивали друг друга — уже сказанных слов и выразительных взглядов было достаточно. Они услышали и поняли. Под оживлённую болтовню компании они молча доели свой обед и так же молча выдвинулись на стажировку. Невидимые нити, связывающие их в магнитном поле, зазвенели и стали немного короче. Дистанция чуть сократилась.

***

Все ожидали, что с первого раза ничего не получится, но никто и представить не мог, что просчёт приведёт к небольшому взрыву, пожар после которого, впрочем, удастся быстро потушить. Ничего особо важного не пострадало, кроме пары ящиков с деталями, самого прототипа двигателя, уязвлённой альфонсовой гордости и элриковских автопротезов. — Герр Элрик, с вами всё в порядке? — поспешил тому на выручку доктор Оберт, пока сам Альфонс застыл в ступоре, пытаясь понять, где ошибся. Сидевший в стороне Йоханс тяжело вздохнул, подошёл к Эдварду и начал рассматривать ожоги, попросив кого-нибудь из столпившихся после ликвидации возгорания ребят принести аптечку. Всё-таки, как бы он ни недолюбливал некоторых людей, медицинский долг оставался превыше всего. Он дал отмашку доктору Оберту, готовому вызывать врача, что ничего серьёзного не произошло и обработал ожоги на руке мазью, специфический запах которой смешался с запахом палёных волос. Именно эта резкая горелая нота отрезвила Альфонса, и он подорвался было вперёд, но Йоханс уже помог Эдварду подняться и усадил на заботливо придвинутый кем-то стул. — Руки-ноги не болят? Головой не ударился? — в очередной раз спросил он, игнорируя раздражённое цоканье. — Ничего не болит, док, я же сказал! В ушах звенит немного — скоро пройдёт. Бывало и хуже. Йоханс сощурился недоверчиво, поочерёдно оттянул веки и на свету осмотрел глаза, после чего пробурчал что-то себе под нос, но отходить не спешил. Скрестив руки у груди, он окинул недовольным взглядом нахохлившегося, не выглядящего сколько-нибудь болезненным Эдварда. — Да всё со мной нормально! — взорвался тот взмахнув рукой и жалобно скрипнувшим, вышедшим из строя протезом, тут же выплюнувшим сквозь дыры в латексе несколько капель масла. — На мне всё заживает как на собаке! — Что-то не видно, чтобы у тебя отросли новые конечности. На мгновение все застыли в ужасе и хотели было с осуждением покоситься на нетактичного приятеля, но Эдвард, вопреки ожиданиям, ехидно фыркнул: — Ну так я сказал: как на собаке, а не как у ящерицы. Йоханс усмехнулся и развернулся к своему рабочему столу, бросив через плечо рекомендацию обратиться к врачу, если будет кружиться голова или начнёт тошнить. Собравшиеся облегчённо выдохнули и транспортировали пострадавшего подальше от места происшествия. Пока остальные занимались уборкой и разборкой испорченного двигателя, Альфонс пристроился рядом с ковыряющимся в протезе ноги Эдвардом. Впрочем, с одной рукой у него ничего не получалось. — Может тебе помочь чем? Тот посмотрел на него задумчиво, перевёл взгляд на лежащий рядом ящик с инструментами и, в конце концов, указал на шатающийся болт в коленной чашке: — Может. Найди подходящую гайку и закрути покрепче, пожалуйста. Пусть нога сгибаться не будет, но так я хоть вперевалочку идти смогу. Хайдерих кивнул и, присев на корточки, выудил из ящика банку с гайками. Выискивание одной нужной среди десятков остальных мало отвлекало от кислого чувства вины перед приятелем. Он так и не мог понять, где же просчитался. На восстановленной в памяти схеме упорно не виделось ошибок и из-за собственной оплошности хотелось рвать на голове волосы. Пусть ничего непоправимого и не произошло, на душе было паршиво. — А ты неплохо разбираешься в этом всём, — кивнул Альфонс на протез, развернувшись с нужной гайкой. — Приходится, — пожал плечами тот и внезапно хохотнул. — Главное, чтобы об этом не узнала мой механик. А то последние мозги мне гаечным ключом выбьет. Он улыбался смущённо, почёсывая затылок и по выражению лица было ясно, что он снова где-то далеко в своих мыслях. Уточнять что за механик не хотелось — это казалось слишком личным и, вполне вероятно, было не самым приятным. Взгляд сам собой поднялся до бугрящейся шрамами кромки кожи у стыка с протезом, не скрытой подвёрнутой штаниной. Пришлось как можно тише сглотнуть. Насколько же это, должно быть, больно! Альфонс покосился на Эдварда, приготовившись оправдывать нетактичное любопытство, но тому, казалось, было всё равно: он закрыл глаза и что-то неразборчиво мурлыкал себе под нос, периодически смешно морщась. — Прекрати винить во всём себя! — потребовал он, сверкнув глазами, когда с механическим коленом было покончено. — И не смотри на меня так — у тебя на лбу всё написано. Повторю ещё раз — ты тут ни при чём. К тому же, у меня есть запасные протезы. — Я спроектировал этот двигатель, значит и виноват я. А ведь я даже понять не могу, что не так! Альфонс вскинулся и уловил сияющий взгляд, без капли осуждения, направленный на почти разобранный прототип, рядом с которым столпились все стажёры, во главе с доктором Обертом. Они не обращали никакого внимания на сидевших в дальнем углу и что-то бурно обсуждали, только разобрать ничего не получалось. Подумать только, они с Эдвардом в первый раз так долго находятся практически наедине. Почему это так волнительно? — Проблема в насосе, — внезапно сказал Эдвард. — Одного недостаточно. На него приходится избыточная нагрузка, а вместе с ним и на парогазогенератор. Капля избыточного давления и тепло где не надо — и всё. Альфонс нахмурился, задумавшись. В его словах был смысл и, наверное, им всем повезло, что легко отделались. Можно будет подумать над теплоизоляцией внутренних компонентов ракеты, с насосами же будет сложнее. Заводы работают только со стандартными размерами или же крупными заказчиками, и на заявку от их небольшого коллектива не обратят внимания. Оставалось надеяться на связи доктора Оберта. — Давай я провожу тебя до дома, — предложил он, заметив, что уже темнеет. Время близится к восьми вечера, рабочий день давно закончен. И с невинной улыбкой добавил, когда приятель скривился: — Можешь считать, что только так я перестану испытывать вину. Эдвард хмыкнул, блеснув весёлыми искорками в глазах и согласился. Он действительно чувствовал себя наиболее свободно рядом с Альфонсом, меньше замыкался и охотнее что-то рассказывал о себе именно ему. Искреннее любопытство так и бурлило в мыслях, постепенно вытесняя переживания об ошибке в конструкции. Перспектива вдвоём пройтись по узким мощёным улочкам и спокойно поговорить приятно будоражила. И никакие косые взгляды Йоханса, выстреливающие в их медленно удаляющиеся спины, не могли омрачить подскочившего вверх настроения.

***

Они остановились около общежития, в котором Эдвард арендовал комнату, когда уже совсем стемнело, а затихшие без людей улицы освещались редкими фонарями и тусклыми пятнышками окон. Им комфортно было вдвоём, пусть Эдвард изначально и пытался отказаться от поддержки в ходьбе, только Альфонс иногда мог быть очень настойчивым. Разговоры текли естественно и касались в основном науки и обсуждения их общих занятий, а неприятные личные темы обходились сами собой. Устанавливающееся периодически молчание, нарушаемое только стрёкотом насекомых и поскрипыванием протеза, было до того уютным и каким-то правильным, что Альфонс старался тише дышать. И когда дорога упёрлась в потрёпанное годами здание, со стороны которого доносился весёлый гвалт, прощаться и расходиться иррационально не хотелось. — Спасибо, что проводил, правда, — улыбнулся Эдвард, отступая на шаг и протягивая руку. — Иногда я бываю слишком придурком, чтобы попросить о помощи. Альфонс, глупо замешкавшись, пожал ладонь, непривычную, левую, холодную, будто это не рука живого человека. И, повинуясь внезапному порыву смелости, опьянённый прохладой и приятной компанией, решился задать вопрос, мучивший его все последние дни: — Я понимаю, что это личное и у меня нет никакого права у тебя спрашивать… И я пойму, если ты откажешься отвечать! В общем… это совсем не напрягает, просто интересно. Ты часто, когда смотришь на меня, уходишь в себя и я подумал… Может быть я напоминаю тебе кого-то из прошлого? Эдвард застыл с остекленевшими глазами и приклеенной улыбкой, выглядящей неприятно искусственной. Руку сжали неожиданно больно и Альфонс, оказавшийся внезапно в бушующем шторме своих и чужих эмоций, посреди вспыхивающего молниями поля, уже пожалел, что не удержал язык за зубами. — Ты прав, — раздался низки хрип, разбивающий на колючие осколки устоявшуюся тишину, которую до сих пор не нарушали ни сверчки, ни шепчущие порывы ветра. — Можно и так сказать. Оказавшиеся невозможно сильными пальцы отпустили ноющую руку только когда суставы протестующе хрустнули. Альфонс на самом деле хотел надавать себе тумаков за чёртово неуёмное любопытство, а от отсутствующего выражения лица приятеля и его потухшего, посеревшего взгляда это желание становилось всё сильнее. — Прости пожалуйста, — просипел он потерянно. Эдвард только покачал головой и горько усмехнулся, будто осуждал сам себя. — Это ты прости. Тебе, должно быть, было очень неудобно. — Всё в порядке, правда! Я всё понимаю, — засуетился Альфонс, но тут же был остановлен поднятой рукой, без слов просящей о молчании. Эдвард долго ничего не говорил и старательно отводил глаза, пока они не зацепились за маленькие холодные точки звёзд, рассыпавшиеся по темнеющему небу. Он вдохнул полной грудью, вытянувшись в струну, насколько позволял сломанный протез, и гулко выдохнул, медленно, будто набираясь сил. — Ты очень хороший, Хайдерих, знаешь? И ты действительно невозможно похож на одного человека, очень важного, — он тоскливо улыбнулся, блеснув влажным золотом. — Я смотрю на тебя, и он будто бы рядом. И дом кажется уже не таким далёким. Он помолчал немного, пожевав губы, разглядывая носки своих туфель, а сердце Альфонса отстукивало где-то в желудке, разъедаемое кислотой. — Иногда мне кажется, что всё вокруг — не реально, что это просто ночной кошмар. Что я вот-вот проснусь и всего этого, — он неопределённо махнул непослушной, тонко скрипнувшей механической рукой. — нет. А я там, где и должен быть. Дома. Тишина повисла тяжёлая, вязкая, затягивающая в какое-то отчаяние. Они долго не могли посмотреть друг другу в глаза, понимая, что оба растеряны и оба сболтнули лишнего. Найдя в себе силы встретиться взглядами, неловко попрощались короткими кивками и безмолвно пообещали друг другу забыть об этом эпизоде и общаться как ни в чём не бывало. По крайней мере пока. Медленно шагая к их с Йохансом гостинице, Альфонс пересчитывал мрачные тени деревьев, лишь бы отвлечься от нерадостных мыслей, жужжащих пчелиным ульем. Было обидно, хоть это и неправильно, хоть так не должно быть. До рези под рёбрами обидно. И неясно, от чего сильнее: от того, что Эдвард считает всё происходящее, всех людей и все счастливые события последних дней лишь страшным сном, несуществующим в действительности плодом его воображения; или от того, что он смотрит и улыбается Альфонсу, но на его месте видит совершенно другого человека, оставшегося где-то за чертой прошлого. Альфонсу паршиво. Зачем он вообще полез? Правду говорят: не задавай вопросов, ответ на которые может тебе не понравиться. Его начинает мутить. Вернувшись, он красноречивым взглядом пугает Йоханса и, быстро скинув одежду, падает на кровать. Перед сном он отчаянно старается думать над проблемой двух насосов и проводить мысленные расчёты. Ему чертовски, иррационально сильно обидно.