Доппельгангер

Ещё перед пятничной лекцией Альфонс предупредил доктора Оберта о том, что собирается какое-то время изучать авиастроение в тишине местной библиотеки. Наставник нахмурился, задумавшись, и дал добро на свободное посещение стажировки до Рождественских каникул, после которых как раз все необходимые для ракеты детали будут доставлены в Шессбург. — Вы ведь уже закончили со своей частью проекта, верно? Так что работайте спокойно. Если понадобитесь, я свяжусь с вами через герра Баума. Альфонс улыбнулся, кивнул благодарно и поспешил занять привычное место в пустой ещё аудитории. До лекции оставалось около получаса. Глаза закрылись сами собой, стоило только прилечь на сложенные на столе руки: хроническая усталость брала своё. Яркие сны, приходящие каждую ночь, казалось, совсем не давали отдыха, только заставляли удивляться играм собственного разума. Идея выбраться в библиотеку после лекции и на следующие несколько дней забыть о проекте становилась всё более привлекательной. Он действительно заработался. Сквозь незашторенные окна пробивались последние тёплые солнечные лучи и ласково касались незакрытой одеждой кожи. По ту сторону стёкол едва слышно шуршал листьями ветер, сильнее убаюкивая. Редкие голоса, доносящиеся из коридора, и шелест страниц доклада доктора Оберта, перепроверяющего материал, слились в колыбельную и увели куда-то далеко-далеко, за пределы Земли. Мысли блуждали по холодному космосу вместе с хвостатыми кометами, обнимали планеты и грелись в лучах неизвестных звёзд, вспыхивая яркими картинками под закрытыми веками. Сквозь дрёму промелькнуло осознание, что даже сейчас, уставший, он поглощён одним только космосом. Оно осело короткой улыбкой на губах и лёгкой дрожью ресниц. Альфонс не заметил, как дверь аудитории открылась, как неровные шаги остановились справа от него, совсем рядом. Он вынырнул из дрёмы только тогда, когда тихо скрипнул отодвинутый стул и чужое дыхание чуть задело его волосы, но не пошевелился. Кем бы ни был сосед, разговаривать сейчас не хотелось, зато хотелось подольше насладиться сонной негой. К тому же сосед сидел спокойно, только периодически перелистывал какую-то книгу. Это не мог быть Йоханс или кто-то из компании — они тут же разбудили бы, создав шуму на всю аудиторию. Приоткрыв один глаз, Альфонс заметил струящееся по рубашке сияющее золото. Эдвард. Глубокий вдох заставил ощутить металлические отголоски, тут же ворвавшиеся в пропитанный книгами воздух, будто бы оседающие солью на языке. Мгновением позже почувствовался плотный запах табака и капля машинного масла. Подумалось, что это забавная комбинация, и уголки губ самовольно дёрнулись. Именно так пах Эдвард Элрик: пыльными книгами, табаком, горечью машинного масла и сталью. По нервам пробежалась электрическая искра, заставив поёжиться и покрыться щекочущими мурашками. Но Альфонс упорно изображал спящего. Зачем — сам толком не понимал. Было что-то волнующее в этом — наблюдать с закрытыми глазами, только на уровне ощущений, звуков и запахов, оставаясь незамеченным. Он буквально чувствовал, как их двоих опутывают невидимые нити, натянутые до тонкого звона, щекочущего слух колебаниями часовой стрелки. По нитям, наверное, и проходят все импульсы, все нечёткие, тут же расплывающиеся сияющие образы, все непонятные эмоции, выбивающие почву из-под ног. Они натянуты так сильно, что леской впиваются в кожу. Хочется придвинуться ближе. Слышится хлопок закрывшейся книги, и она опускается на стол совсем рядом. Время застывает в невесомости, становится вязким и будто оседает обжигающими частичками пыли на кончиках пальцев. Воздух сгущается, становится сложнее дышать. Колебание ощущается оглушающим разрядом, до покалывания в загривке и дыбом вставших волосков. Перед глазами вспыхнуло ослепляюще ярко, до влаги в уголках, и приходится сдерживаться, чтобы не разомкнуть веки. Но ничего не происходит. Чувствуется, что Эдвард мнётся, не решаясь, опасливо оглядывается по сторонам, но в аудитории никого, кроме них и доктора Оберта, копошащегося в подсобке и полностью занятого подготовкой к лекции. — Ал… — слышится вздох, впивающийся иголками между рёбер. Когда живая рука неуверенно опускается к волосам, Альфонс изо всех сил старается не задрожать. Пальцы несмело касаются топорщащихся кончиков у макушки, одёргиваются пугливо, до скрипнувшего стула, и застывают в воздухе на долгое мгновение. Бегающий взгляд явственно ощущается на лице, но Альфонс и не думает открывать глаз, только наигранно тянется, чуть разминая успевшие затечь плечи. Хочется ещё. Ещё прикосновений, мимолётных, сворованных украдкой, предназначавшихся не ему, очень хочется. Настолько, что он сам едва ли не тянется навстречу неподвижно зависшей руке. От Эдварда буквально исходит какое-то тепло, не физическое, эмоциональное, будто возвращаешься после долгого отсутствия домой. Будто солнце обнимает, не обжигая, а согревая каждую клеточку тела своим светом. Эдвард отмирает, тянет руку ко лбу настолько близко, что в образовавшемся между ними крохотном пространстве потрескивают незаметные глазу электрические вспышки и бегут волнами вдоль позвоночника. Ледяные пальцы, слегка задевая кожу, откидывают упавшие к глазам пряди. Сначала аккуратно, боясь лишний раз дотронуться и разбудить, затем смелее, отводя за ухо, чуть щекоча подушечками. Следующее холодное прикосновение ощущается у виска, скользит вниз к шее и бережно поправляет задравшийся воротник рубашки, спускается ниже и выворачивает перекрутившуюся подтяжку. Альфонс буквально чувствует на себе полный болезненной нежности взгляд и лёгкую улыбку. Магия рассеивается, когда со стороны коридора раздаётся топот шагов и весёлая какофония голосов и смеха. Эдвард отнимает руку, садится ровно и снова шелестит страницами книги. Будто не было ничего, ни тепла, ни натянутых нитей, ни ласковых, почти невесомых, таких интимных прикосновений. Альфонс не шевелится, оглушённый наплывом чувств, ему даже не нужно притворяться. В себя его приводит Йоханс, с грохотом усевшийся по левую сторону и пихнувший локтем под рёбра так, что он едва не свалился со стула под дружный хохот компании. — Йоханс, придурок, — шипит он, почёсывая затылок и, прищурившись, как можно незаметнее косится в сторону Эдварда. Тот смотрит своими сияющими глазами, в которых бликами играет солнце и улыбается мягко, немного потеряно, очень искренне, как не улыбался никогда прежде. И всё адресовано куда-то далеко, кому-то далёкому. Алу. Это отрезвляет и бьёт под дых. — А ты чего лыбишься, Элрик?! — вызывающе спрашивает Йоханс, вздёргивая нос. Эдвард за долю секунды приходит в себя, выпрямляется уверенно, искривляет губы в привычной ехидной ухмылке. — О, вы просто не слышали, как он причмокивает во сне губами! Не хотелось, знаете ли, разбудить его своим хохотом. — А кому-то далеко до такой тактичности, — восклицает позади один из близнецов и хлопает Йоханса по плечу. Альфонсу остаётся только хихикнуть неловко и перевести тему, не выдавая такой маленькой, безобидной лжи. Пусть волнительный момент останется их общим секретом, даже если сам Эдвард об этом не догадывается. Не успели ребята завести привычную дискуссию о мировой политике, как доктор Оберт призвал собравшихся слушателей к тишине и начал читать материал, не дожидаясь опаздывающих. Справа Эдвард облегчённо выдохнул и уселся удобнее, устремив всё своё внимание на кафедру и формулы на доске. После лекции Альфонс буквально сбежал в библиотеку, ни с кем не попрощавшись. Разговаривать не хотелось, не хотелось давить наигранную улыбку и объяснять своё отсутствие в ближайшую неделю. Ему необходимо было побыть одному и просто отдохнуть, отвлечься, написать письмо дяде с тётей, может быть выслать им каких-нибудь местных сувениров. Необходимо было обо всём подумать и разобраться. Дорога запомнилась плохо: весь путь перед глазами стояла картинка, как Эдвард то и дело прокручивал в пальцах карандаш, лишь изредка помечая что-то важное в блокноте, как сосредоточен был его взгляд, как периодически подрагивали и хмурились в задумчивости брови, создавая забавную на его юном лице морщинку. Пусть это было очевидно, но только под конец лекции пришло осознание, что он — левша. Йоханс тогда ощутимо пихнул замершего Альфонса и пригрозился треснуть по голове, раз уж он всё равно ей не пользуется. Наверное, он действительно выглядел по-идиотски, поражённый и захваченный всё ещё звенящими натянутыми нитями, сотрясающими пространство короткими колебаниями. Взбежав на мост через неширокую реку, омывающую город, Альфонс выдохнул и остановился, облокотившись о перила. Только в этот момент он понял, что запыхался. За спиной прогрохотала повозка, запряжённая двойкой лошадей, застав врасплох и заставив испуганно отпрыгнуть от перил, едва ли не под копыта. Извозчик обложил его красочным выражением на румынском и, покрутив пальцем у виска, подогнал коней. Альфонс усмехнулся, ругая сам себя и, оглянувшись на красивый на самом деле вид пёстрых жёлто-красных холмов с редкими вкраплениями зелёных ёлок, спокойным шагом направился к библиотеке. Погода в последние дни, в противовес недавнему дождю, стояла ласковая, тёплая, какой в скором времени останется ждать только к весне. Закралась мысль понаблюдать с какой-нибудь крыши за звёздами. Или попроситься на Часовую Башню: говорили, у них там стоит простенький общественный телескоп. Глаза потянулись к низко нависшему небу, по которому лениво проплывала пара небольших облаков. Если к следующей пятнице небо останется таким же чистым и не ударят первые заморозки, то можно будет попробовать. Библиотека была очень большой для такого маленького городка. Она расположилась в старом, чуть покосившемся белом здании, которое когда-то занимало городское управление, о чём гласила табличка у входа. Внутри его встретила тишина, разбавленная тихим бурчанием стоявшего на подоконнике радио. В кресле рядом расположилась женщина средних лет, вышивающая крестиком, то и дело подслеповато щурившаяся. Когда звякнул дверной колокольчик, она улыбнулась приветливо, прошла к прилавку и рассказала на довольно сносном английском о разных читательских билетах. Альфонс купил тот, что позволял выносить книги из библиотеки, вовремя вспомнив, что Йоханс утром просил посмотреть для него какой-то медицинский справочник. Да и вдруг им дальше по проекту что-то понадобится. По практически пустым залам летала пыль, искрящаяся в свете солнечных лучей, пробивающихся сквозь оконные решётки. Посетителей было немного: пара смутно знакомых лиц с лекций доктора Оберта и несколько собравшихся за одним столом и уткнувшихся каждый в свою книгу пенсионеров. Отдел авиастроения обнаружился на втором этаже и оказался неожиданно большим, предоставив широкий выбор книг, журналов, схем и чертежей, выстроенных пирамидкой на одной из полок. Пробежавшись глазами по корешкам, Альфонс взял те, фамилии на которых были знакомы и направился к стоящему в углу креслу, позади которого расположился периодически помигивающий торшер. Сложив книги стопкой на низком столике, он достал из дипломата карандаш с блокнотом для пометок и устроился поудобнее. Начать было решено с книги на немецком.

***

Спустя неделю вокруг занятого Альфонсом кресла громоздились стопками книги и журналы с торчащими закладками, а к вороху чертежей на полу присоединился и его собственный набросок. Добродушная библиотекарь придерживала этот уголок специально для него, даже разрешала не убирать разросшийся беспорядок. Было неловко, но она улыбалась тепло и объясняла, что отдел авиастроения не пользуется большой популярностью: даже во время съездов и конференций учёные и инженеры предпочитают выписывать книги из куда более обширной библиотеки Бухареста и привозить их с собой в Шессбург. Альфонс, успевший привыкнуть к предвзятому пренебрежению из-за своей национальности, с трепетом относился к такому простому человеческому отношению и даже пару раз брал в пекарне неподалёку булочки, чтобы угостить женщину и поболтать с ней за чашечкой чая перед тем, как снова окунуться в книги. В библиотеке было очень уютно и всегда приятно тихо, расслабляюще. Несмотря на активное изучение новой отрасли, мозги отдыхали и больше не гудели от перенапряжения. Даже Йоханс заметил, что лицо перестало выглядеть таким болезненно измученным. Мысли, события и идеи, накопившиеся за последний месяц и смешавшиеся в голове в жужжащий клубок, постепенно распутывались и раскладывались по воображаемым полкам ровными стопочками. Поэтому, когда Эдвард выловил Альфонса после лекции по физике, ничего не перевернулось внутри, выбив почву из-под ног и лишив спокойной расслабленности, только обняло приятной радостью. — Хайдерих! — крикнул тот, возникнув на пути из ниоткуда, из-за чего спешащий Альфонс едва не врезался, споткнувшись и остановившись на расстоянии полушага. — Куда пропал? Эдвард стоял, засунув руки в карманы плаща, придерживая под мышкой книгу, и смотрел с подозрительным прищуром, выглядя при этом угрожающе-воинственно, если бы только не его рост, достающий едва ли до альфонсова плеча. Последнее мысленное замечание заставило хмыкнуть в кулак, прикрывшись кашлем, и настроило на исключительно миролюбивый лад, выбив из головы желание поскорее определиться с местом наблюдения за звёздами: тёплые деньки кончались и время откровенно поджимало. — Ничего я не пропал. Просто сижу в библиотеке. Всё равно я закончил со своей частью работы и на стажировке пока не нужен. — В таком случае… — сверкнув глазами, Эдвард перехватил книгу, оказавшуюся знакомым учебником астрономии, и подошёл ближе. — Позволь составить тебе компанию. А то с этими придурками ни поработать, ни почитать. — Кернеры не оставляют в покое? — Альфонс понимающе усмехнулся, впрочем, разделяя повышенный интерес к загадочной личности товарища. Просто он был куда более тактичным, чем прущие напролом близнецы. — Они самые. Только и оставалось, что согласно махнуть рукой и неспешным шагом направиться по привычному уже пути: дорожка, поворот, переход через улочку под клаксон редкого автомобиля и грозно машущий из окна кулак, сдобренный крепким словом на румынском. Эдвард тогда, не оглянувшись, брякнул что-то непереводимое, но невообразимо забавно звучащее на английском, заставившее водителя вытянуться лицом, по-рыбьи пуча глаза. Тот едва вписался в поворот, резко тормознув и громко скрипнув шинами, из-за чего женщины, бредущие по противоположной стороне, встрепенулись и едва ли не растеряли шляпки, озираясь по сторонам. Так смеяться — искренне, перехватив живот и утирая выступившие слёзы, не приходилось очень давно, даже не вспомнить уже когда. Для полной картины не хватало только ворчащей старушки с клюкой. Эдвард даже не понял, что случилось, только ссутулился и втянул голову в плечи в неубедительной попытке скрыть полыхнувшие щёки, выглядя при этом как нахохлившийся воробей. Как нашкодивший ребёнок, сам не понявший, что именно он натворил. Альфонсу как-то тепло стало на душе, свободно и легко, как в последнее время бывало только тогда, когда получалось что-то новое понять и придумать, или когда чертежи постепенно начинали складываться в что-то теоретически работающее. Только тогда тепло было взрывом, распирающим изнутри грудную клетку, щекочущими электрическими разрядами нетерпения на кончиках пальцев. Сейчас было мягко, только чуть согревающей вязкостью расползалось по венам, щемяще трепетно отзывалось у сердца, заставляя губы сами собой расплываться в улыбке. Увидь его сейчас Йоханс — покрутил бы пальцем у виска. Эдвард буркнул что-то неразборчиво, развернулся, взмахнув полами плаща, который никогда не застёгивал, и побрёл дальше, продолжая оскорблённо сопеть. Он уже почти не прихрамывал, не шаркал и в целом двигался куда естественнее, чем раньше. Так, со спины, он казался совсем юным, несколько угловатым подростком, не привыкшим ещё к своему изменившемуся телу. Будто и нет никаких протезов. Как нет и тяжёлого взгляда. Только чуть ссутуленная спина и выбившиеся из хвоста поблёскивающее на солнце прядки, с которыми играет ветер. Он кажется таким реальным, таким настоящим, протяни руку — ощутишь тёплого человека, пышущего жаром молодости и жизни. Но Альфонс не протягивал. Знал, что тогда образ рассыплется крошкой штукатурки, оставляя привычного Эдварда: тоскующего, но не сдавшегося, забавного, но пропадающего временами в свою реальность, искреннего, но такого отличного от остальных, такого другого. Рядом с ним перед глазами маячила воображаемая сигнальная надпись: «Смотреть — можно, трогать — нет». Как в каком-нибудь музее. Оставалось только внутренне рассмеяться собственным мыслям и, покачав головой, быстрым шагом догнать Эдварда, кричащего на всю улицу, чтобы Альфонс поторапливался. Лёгкий тычок книгой в лоб окончательно вернул в действительность. — Что-то ты сегодня совсем в облаках витаешь! Всё грезишь о своих ракетах и двигателях? За ворчливым тоном проскальзывали не особо-то и скрываемые нотки озорства, а в наигранно сощуренном взгляде искрили чёртики. Хотелось шутливо пихнуться или стукнуть по плечу, но останавливало то, что Эдвард не особо любит подобное нарушение личного пространства: даже от прикосновений Альфонса периодически морщится, если считает их сверх необходимого, а от остальных же едва ли не шарахается и держится всегда на почтительном расстоянии. Дёрнувшаяся рука так и застывает в воздухе, прежде чем несколько неестественно опуститься в карман плаща. — Просто настроение хорошее. Стоило только приблизиться к реке, как ветер усилился и холодными стрелами засвистел у ушей. Альфонс, поёжившись, на ходу застегнул плащ до упора и, с мгновение поколебавшись, поднял ворот, за что получил смешок и комментарий про сыщика из бульварного романа. — Тебе только лупы не хватает и какой-нибудь странной шляпы! — Ага, и проститутки в помощницы. Эдвард откровенно веселился и, что было неожиданно, выглядел вполне наслаждающимся жизнью. Будто просветлел весь, совершенно осмысленно смотрел прямо перед собой, а не прятался за разглядыванием своих ботинок. Наверняка произошло что-то хорошее, что залатало зияющую внутри него дыру, даже если и на время. На мост они поднялись, обсуждая низкосортную литературу, постепенно набирающую популярность и всё чаще встречающуюся на полках самых разных магазинов. Не то, чтобы Альфонс был фанатом приключений Шерлока Холмса, но всегда возмущённо закатывал глаза, когда кто-то упоминал о новом чтиве, в очередной раз опошлившем образ благородной профессии сыщика и детектива. О Холмсе читали или хотя бы слышали все. Уж о том, что сама королева Виктория написала сэру Артуру с просьбой воскресить полюбившегося персонажа знал каждый, разве что кроме жителей далёкой глуши. И, как оказалось, кроме Эдварда. — Да что?! — возмущался тот, смешно покрывшись розовыми пятнами. — У меня не было ни времени, ни желания читать... развлекательную литературу. — Ну что-то же ты читал, когда всё ещё был ребёнком, но уже вырос из сказок на ночь? — Ага. Книги по алхимии. Секундное недоумение и повисшее молчание прервал полузадушенный всхлип, сменившийся глухим хихиканьем в ладонь. От стремительно бледнеющего в непонимании, а после снова краснеющего лица Эдварда хотелось засмеяться в голос и сдерживаться было очень сложно. — Ты очень странный, ты в курсе? — выдавил Альфонс, когда смог нормально дышать. — Ты много путешествовал, но почти ничего не смыслишь в географии Европы, буквально ничего не знаешь ни в истории, ни в политике, ни в литературе, зато в естественных науках хоть куда. Теперь ещё и алхимия! Серьёзно? Ты в курсе, что она изжила себя ещё два века назад? — Иди ты, Хайдерих! Тот только махнул рукой и, вздёрнув подбородок, ускорил шаг.

***

Библиотекарь, как и всегда, была приветлива и улыбчива, и оформила Эдварду такой же читательский билет — с правом выноса книг. Доводы о том, что в случае чего книги можно будет записать на имя Альфонса он не слушал. Говорил, что для него это принципиально. Оставалось только выдохнуть и согласиться. Они разошлись у лестницы на второй этаж, договорившись встретиться за столом у окна на первом этаже. Когда кончик золотого хвоста скрылся среди стеллажей, Альфонс направился к своему «персональному» креслу, чтобы перенести всё необходимое на сегодня к столу. Было тихо и немноголюдно, как и обычно. Старички-завсегдатаи поздоровались с ним кивками и снова окунулись в свои книги, знакомые с лекций кто помахал рукой, а кто и вовсе не заметил, полностью отключившийся от окружающего. Он и сам поддался ауре этой обители знаний и очнулся только тогда, когда рядом с его чертежами, последней вышедшей книгой по авиастроению и раскрытым англо-немецким словарём грохнула стопка пыльных книг. — Астрономия? — вопрос сам вырвался, когда глаза сфокусировались на очень хорошо знакомых обложках. — Угу, — хмыкнул Эдвард, падая на стул напротив и хватая верхнюю книгу в стопке, ту самую, которую нёс с учебного центра. — Хочу получше во всём этом разобраться. Альфонс правда старался сосредоточиться на чертеже и тексте о последних изобретениях, но буквы размывались перед глазами и только что прочитанный абзац приходилось перечитывать — информация будто насквозь пролетала. Взгляд то и дело соскальзывал на другую половину стола, на учебник по астрономии и обтянутую латексом механическую ладонь, на погрызенный кончик карандаша, то мельтешащий, когда делались пометки в блокноте, то крутящийся в ловких пальцах, то зажатый между зубами. Хотелось сказать, что этот учебник — не лучший выбор для начала и посоветовать другой, дать указания на что обратить внимание и обсудить недавние открытия, но приходилось себя одёргивать и возвращаться к авиастроению, хотя в груди всё зудело от желания поговорить о звёздах и космосе. Как же давно он об этом ни с кем не разговаривал! Только и думал, что о ракетах и двигателях и возможности пилотирования в условиях космоса, совершенно забыв о своей истинной страсти, ради которой это всё и затевалось. Кольнула мысль, что в погоне за мечтой он мог пропустить какие-нибудь важные открытия… Хотя, наверное, доктор Оберт следит за научными новостями и точно скажет, если что-то произойдёт. Когда очередное только что переведённое слово напрочь вылетело из головы, Альфонс перестал бороться с самим собой и пересел на свободное место рядом с Эдвардом, тормоша его за плечо. — Прости мне мой непрошенный совет, но это — не самая лучшая книга для начала. Лучше начать вот с этой, — он выудил из стопки наиболее потрёпанный учебник и получил в ответ удивлённый кивок. — А вообще… можно я сам тебе расскажу основы? Второй кивок сорвал тормоза. Альфонс рассказывал обо всём, что знал сам. Изначально он старался сохранять какую-никакую структуру подачи материала, чтобы вышло похоже на лекцию, но после просто перескакивал с темы на тему, стоило только вспомниться чему-то интересному. Он рассказывал обо всём с самого начала: от истории астрономии со времён Вавилона и Древнего Египта, до теории Коперника и изобретения Галилеем телескопа. Даже затронул борьбу церкви против научных гипотез, признанных ересью, из-за чего Эдвард поморщился и тихо выругался на английском, из чего стало понятно, что если он и не атеист, как многие молодые учёные, то подобное в любом случае осуждает. Он вообще был благодарным слушателем и с горящими глазами следил за тем, что Альфонс указывает на оперативно найденной карте звёздного неба, спрашивал, если хотел что-то уточнить или просто узнать подробности и впитывал каждую крупицу информации, делая заметки о заинтересовавших его вещах и интересных книгах. — Представляешь, совсем недавно, в 1904 году Гартман смог доказать, что космос — это не пусто ничто утыканное звёздами и планетами, как мы считали, а полноценная среда, наполненная межзвёздным газом. А после уже смогли найти в межзвёздной среде атомы кальция и натрия, а позже открыли и космические лучи, пронизывающие пространство, — это потоки заряженных частиц, которые движутся с просто огромной энергией. А самое смешное знаешь что? Скорее всего большую часть массы всей нашей вселенной составляют не планеты со звёздами, а как раз «пустое» пространство между ними. Альфонс остановился, переводя дух и радуясь тому, что по дороге решился-таки купить бутыль воды. Звякнув крышкой, он сделал несколько жадных глотков, искоса наблюдая за оцепеневшим Эдвардом и его возбуждённо блестящими глазами. Несчастный кончик карандаша, который тот вертел в руке, был весь в полукруглых отметинах от зубов. И это всё определённо стоило потраченного времени, которое он мог бы потратить на изучение авиастроения и чертежи. — Ещё совсем недавно, три года назад, американец Шепли создал модель структуры Галактики и выяснилось, что наше Солнце находится на самом её краю. А ведь люди почти всю свою историю считали себя центром мира! — Альфонс воровато оглянулся по сторонам и, склонившись ближе, понизил голос до шёпота. — В прошлом году Шепли с другим американцем — Кёртисом, устроили дебаты, которые гремели на всё астрономическое сообщество. Шепли утверждал, что вселенная ограничивается нашим Млечным Путём, а все наблюдаемые туманности — только отдалённые её части. А Кёртис уверял, что они — отдельные галактики, а вселенная куда больше, чем мы можем себе вообразить! Он замолк, чуть подняв уголки губ в загадочной улыбке, снова хлебнул воды и с внутренним ликованием выждал несколько секунд, давая ёрзающему на стуле Эдварду проникнуться нетерпением, которым был переполнен сам Альфонс во время Большого спора и, на самом деле, переполнен до сих пор, ожидая финальной развязки этой дискуссии. — Многие именитые учёные поддержали Шепли, фактически не оставляя Кёртису никаких шансов… И он ушёл бы ни с чем, если бы не третий американец — Хаббл, который с девятнадцатого года и до сих пор работает в Калифорнии за самым мощным современным телескопом. Хаббл несколько месяцев назад, незадолго до нашего прибытия в Шессбург написал небольшую заметку о том, что цефеиды* в туманностях Андромеды и Треугольника слишком далеки, чтобы быть частью Млечного Пути. И что, скорее всего, они — действительно находятся в отдельных галактиках. Альфонс замолчал, переводя дыхание, и отодвинулся от Эдварда, к которому сидел практически вплотную, шепча на ухо, будто они обсуждают сверхсекретную информацию, а не научные новости. Но тот проникся атмосферой и несколько безумно долгих секунд наполнились только их общим тяжёлым дыханием и шелестом страниц, доносящимся от одного из соседних столов. Альфонс хотел было вернуться на своё место и поработать над чертежом до тех пор, пока Эдвард не переварит информацию, ну или до тех пор, пока не закроется библиотека. Его остановил мгновенно отреагировавший на шевеление ошалелый взгляд, стрелой пригвоздивший к стулу, заставивший мысленно победно ухмыльнуться — ещё один человек не устоял перед «астрономической сектой», как Йоханс называл кафедру в университете, на которой Альфонс получал второе образование. — А… что дальше? — Ждём, — пожал плечами он, улыбаясь расстроенному выдоху, больше звучавшему как стон. — Хаббл всё ещё собирает данные. Когда их будет достаточно, чтобы утверждать что-то, а не строить догадки — он обязательно опубликует свои исследования. Поверь, об этом будут трубить все газеты. Он прекрасно понимал Эдварда и неудовлетворённое желание получить ответ как можно скорее — они были похожи в своей жажде познания. Именно она заставляла учёных во все времена изучать мир и двигать науку вперёд, именно она и привела Альфонса сначала к астрономии, а потом и к ракетостроению, благодаря которому он приехал в Шессбург и познакомился с самым удивительным человеком из всех. Интересно, к чему жажда познания привела Эдварда?

***

Было решено покинуть библиотеку раньше времени — всё равно в таком состоянии они ничего путного не сделают. Эдвард взял с собой две книги, которые посоветовал Альфонс, карту звёздного неба и, немного задержавшись у стойки для заполнения бумаг, и чтобы убрать все в дипломат, нагнал того у выхода. Время близилось к половине шестого. Воздух немного посвежел и дышалось несравнимо легче после пыльной библиотеки. Прохладный ветер, путающийся у крон, шевеля самые верхние листья, не норовил пробрать до дрожи вплоть до самой реки, в глади которой отражались оранжевые, красноватые и сине-голубые мазки предзакатного неба, по которому лениво проплывало единственное небольшое облачко. Альфонс под насмешливым взглядом снова застегнул плащ и поднял воротник, только фыркнув, что посмеётся, когда кое-кто заболеет. Вырвавшийся немного вперёд Эдвард дошёл до середины моста, где обернулся, щурясь от жаляще-ярких лучей, и облокотился о перила. Хорошо смотрелось: тихий провинциальный городок, закат, река, красно-жёлтые холмы вдалеке и задумчивый паренёк на мосту с дипломатом у ног и сложенным вчетверо листом звёздной карты в руке. Художника бы сюда или фотографа. Альфонс подошёл медленно, устроился рядом на расстоянии полуметра и втянул полной грудью воздух, щекочущий особым речным запахом, смешанным с пряностью осени и тонкими металлическими нотками. — Мне нравится здесь. Стоять и смотреть на реку, на то, как отражается в ней небо. Спокойно так, — пробормотал он в пустоту, не с целью начать разговор, а просто поделиться ощущениями. — Тырнава-Маре. Альфонс открыл было рот, чтобы прокомментировать, но так и не понял, что это было. — Что? — Река называется так. Тырнава-Маре. Я на брошюрке прочитал в тот день, когда мы с тобой познакомились, — Эдвард скинул вниз с перила невесть как попавший сюда жёлтый листик, тут же подхваченный течением и скрывшийся под мостом. — Вот. Запомнилось. Брови сами собой поползли вверх. Смешок сдержать было невозможно. Особенно после приятно щекочущей мысли о том, что они весь день веселятся и потешаются друг над другом. — Ну пусть будет так. Только давай она останется просто «рекой». Не хочу сломать язык, выговаривая это румынское нечто. В ответ он получил взгляд, расшифровывающийся как: «Давайте, поговорите мне тут о сломанных языках с вашими немецкими названиями и терминами». Оставалось только хмыкнуть и продолжить в приятном молчании наблюдать за водой и отражёнными в ней яркими красками неба, обрамляющими тень от моста их нечёткие силуэты. — Мне нравится этот город, — говорит вдруг Эдвард. Тоже, чтобы просто поделиться ощущениями. — Здесь всё так мирно и размеренно. И тихо. Будто бы под защитным куполом. Как в сувенирном шаре. — Каком-каком шаре? — Ну… подарочном. Я в Лондоне видел. В нём стоит какой-нибудь снеговик, украшенная ёлка или домик. Если потрясти — будто снег идёт, — попытался объяснить тот, давя зевок и укладываясь головой на сложенные на перилах руки. Альфонс припоминал похожие рождественские сувениры, которые видел на одной из ярмарок. Довольно милая безделушка, быстро завоевавшая любовь коллекционеров. Хотя сравнение подходящее — маленький Шессбург действительно будто бы жил отдельно от всего остального мира, если не обращать внимания на газетные заголовки и обсуждающих по вечером новости завсегдатаев питейных заведений. Внезапно пришедшая идея взвилась зудящим предвкушением на кончиках пальцев. И если бы не приподнятое настроение и лёгкость, пронизывающая весь сегодняшний день, он никогда не решился бы предложить. — Слушай, не хочешь завтра-послезавтра выбраться посмотреть на звёзды? Как раз пройдёт метеоритный поток Ориониды** — завораживающее зрелище, — протараторил Альфонс и сдавил зубами язык до тех пор, пока не увидел заинтересованный взгляд. — В сегодняшней газете до конца недели обещали безоблачную и довольно тёплую погоду. — А телескоп где взять? — В нашем учебном центре можно арендовать, я узнавал. Хотя на Часовой Башне есть общественный… Но не думаю, что мы хотим топиться в очереди с другими астрономами-любителями. Эдвард нахмурился, задумавшись. Казалось, что он откажет, и внутренности от этой догадки сворачивались в тугой клубок. На секунду захотелось отмотать время назад и удержать свои глупые идеи при себе. Но он выпрямился, подхватил дипломат и приятельски стукнул Альфонса в плечо некрепким кулаком, сжимающим звёздную карту. — Давай, с удовольствием. — Какой-то ты слишком сговорчивый и слишком весёлый. Подозрительно, — ухмыльнулся Альфонс, в попытке скрыть облегчение. — Просто настроение хорошее, — передразнил тот, улыбаясь широко и открыто, совершенно искренне, и побрёл дальше по мосту, насвистывая известную только ему одному мелодию. Оставалось только порадоваться за приятеля и, подтянув воротник, поторопиться следом. Что бы ни произошло, главное — Эдвард весь день такой живой и счастливый, каким ни разу не был за время их знакомства. Любопытство, конечно, защекотало, но это не повод нарушать чужие границы. Особенно в их случае, когда общение периодически кажется хождением по тонкому льду и любое неосторожное слово или вопрос могут разрушить то непонятное, но удивительное, что между ними происходит. Если будет нужно, подумалось, — Эдвард расскажет. Только когда они разошлись, договорившись так же встретиться после лекции на следующий день, Альфонс почувствовал, как сильно колотится о рёбра сердце и как сбилось дыхание. В голове одна за другой мелькали мысли-картинки о предстоящем наблюдении. Какое место лучше выбрать для просмотра? Какими в этом году будут Ориониды — редкими или множеством сияющих искр пролетят по небесному куполу? И тысячи других вопросов безрезультатно пытались вытеснить один главный. Почему это всё так волнительно?