Доппельгангер

Следующие дни в Шессбурге тянутся резиной — медленно и безвкусно. Лекции сменяются работой над двигателем, которая стала представлять из себя больше бесконечные расчёты или проверки конструкции. Повторения инцидента со взрывом не хотелось ни группе доктора Оберта, ни владельцу исследовательского полигона. Откуда тот так быстро узнал о происшествии — загадка, но шуму он произвёл неожиданно много, когда ворвался внутрь и с порога начал кричать и сыпать угрозами. Ребята от неожиданности пороняли коробки с испорченными деталями, создавая жуткий грохочущий и скрежещущий аккомпанемент крикам невысокого, толстенького мужчины, который едва ли говорил на немецком, то и дело переходя на румынский. Доктор Оберт, возникший из ниоткуда, разрулил эту ситуацию не без потерь — им разрешили продолжать разработки, но сократили часы, отдав утреннее время и часть обеденного другой исследовательской группе. В ситуации нехватки материалов, нескольких важных деталей, повредившихся при взрыве и двух насосов нестандартного размера, которые удастся получить только к Рождеству, потеря получилась несущественной. Йоханс трудился над макетом кабины пилота с несколькими стажёрами, наивно уверенными, что во время стажировки до этого дойдёт. Более приземлённые ребята, рассчитывающие в лучшем случае доработать один только двигатель, воевали с топливом, его концентрацией, и заказали теплоизолятор из стекловолокна: дорого, зато взрывоопасность значительно снизится. Братья Кернеры поняли, что ничего пилотируемого скорее всего не выйдет — им просто не хватит времени и ресурсов, и загорелись идеей сделать боевую ракету, даже снабдить её аналоговым вычислителем и пачкой гироскопов, что позволило бы автоматизировать наведение. Они не были стеснены моральными дилеммами или пацифистскими убеждениями, поэтому тут же принялись за разработку. К ним присоединились и некоторые другие стажёры, из-за чего образовалась отдельная группа, практически игнорирующая всех остальных. Эдмунд с Гюнтером слишком складно говорили о том, что автоматическая система наведения и для пилотируемой ракеты пригодится, что всё — наука и ради науки, что если боевой ракетой заинтересуются военные, а они заинтересуются, то можно будет получить солидное финансирование и всяческую поддержку, а не ждать два треклятых насоса по три месяца. Доктор Оберт, побывавший на передовой Восточного фронта и там же тяжело раненый, был открыто недоволен всем этим, но пока близнецов не останавливал. В общем-то почти у всех искры в глазах несколько потускнели после взрыва и прямого столкновения с нехваткой ресурсов, которую в условиях Версальского мира не могло решить даже громкое имя Германа Оберта. Двое парней даже покинули проект. Йоханс, изначально относящейся ко всему довольно скептично, улыбался и качал головой, приговаривая, что их славная группа получила удовольствие в действии наблюдать, как наивные мечтатели спускаются с небес на землю. Альфонс едкие комментарии друга игнорировал с полуулыбкой и старался не отвлекаться от расчётов. Он не привык опускать руки с первыми пришедшими трудностями. С самого начала было ясно, что придётся тяжко. Без поддержки мирового научного сообщества, да и в сложившейся в мире политической и экономической ситуации работать над любым проектом будет чертовски сложно, а его разработку большая наука и вовсе воспринимает исключительно как атрибут фантастических романов. Стоило только представить вытянутые в удивлении физиономии седоволосых корифеев-физиков, когда его ракета покинет пределы земной атмосферы, стоило представить, что они все пороняют свои монокли, как появлялось желание работать. Однажды он поделился этими ребяческими желаниями с доктором Обертом, на что тот расхохотался и сказал, что ждёт этого с того момента, как отклонили его докторскую диссертацию по межпланетным полётам. Как ни странно, вместе с ним в чертежах и формулах окопался Эдвард, хотя кому, как не ему инцидент со взрывом мог отбить всяческое желание заниматься ракетой. Но тот только возмущался постоянным задержкам поставок оборудования и сидел с Альфонсом до самого закрытия в попытках довести проект до идеала хотя бы в теории и предусмотреть всё, что только можно. Подобное рвение удивляло, особенно после не самого приятного разговора, которого они оба по молчаливому согласию решили не касаться. Нет, в первые дни после него было крайне неловко и неуютно оставаться наедине, но со временем всё действительно забылось и перекрылось приятным приятельским общением в перерывах между работой. Только Йоханс, так и не получивший от Альфонса объяснений в тот вечер, ещё более недоверчиво косился на Эдварда и демонстративно игнорировал. Так сентябрь муторно перетёк в октябрь и в Шессбург пришли нескончаемые дожди. Туристы давно разъехались, зазывалы и мелкие торговые палатки пропали с улиц, будто все заползли в берлогу и заснули до следующей весны. Город казался бы застывшей хмурой картинкой, если бы не немногочисленные рабочие, снующие туда-сюда по своему обычному распорядку. Вечерами народ ненадолго вытекал на улицы и набивался в питейные заведения: кому не терпелось обсудить последние новости, а кому на хмельную голову было проще справляться с послевоенной действительностью. Компания во главе с неугомонными Кернерами тоже пристрастилась уходить со стажировки пораньше в ближайший бар и обсуждать шумиху вокруг предстоящей конференции в Женеве*. Стоило только Часовой Башне отбить шесть вечера, как Эдмунд с Гюнтером оперативно собирали свои бумаги, накрывали куском выцветшего брезента погасшую аппаратуру и рвались натягивать плащи. В этот раз столпившуюся небольшую группку остановил ливень, барабанной дробью грохочущий по крыше исследовательского полигона. — Да, погодка, прямо сказать, не лётная, — пробормотал один из близнецов, опасливо высунув руку в открытую дверь, через которую бушующий снаружи ветер задувал в помещение редкие капли и обрывки жухлых листьев. Он повертел в руках сложенный зонт, оказавшийся единственным на всю их компанию и не особо полезным против разыгравшейся грозы. Оставалось только вернуться к рабочим местам и ждать, что дождь утихнет. Только продолжать работу никто не собирался и, собравшись у дальнего стола, группка полушёпотом принялась обсуждать последние новости, создав в относительной тишине шелестящий гул с то и дело выстреливающими фразами. — Ребят, что там в Женеве происходит? Я сегодня с утра даже газету купить не успел. — Посол из России** выступил в Лондоне и их всё равно не допустили. — Не могут простить выход из войны… — Говорят, там даже на улицах несколько десятков протестующих… Альфонсу чужая болтовня не особо мешала, тем более все самые сложные расчёты на сегодня он закончил ещё час назад, поэтому лениво возился с чертежами и краем уха слушал. Не то, чтобы он сильно интересовался политикой, но хотелось бы однажды перебраться в более безопасное и перспективное для исследователей место, чем Германия с нынешним правительством. — Может, эти ублюдки из Лиги Наций займутся и Версальским ошейником? — Именно! Если бы не поддержка университета, я бы не наскрёб денег на поездку. Эдварда же не относящиеся к работе разговоры откровенно нервировали: за какие-то минуты он успел издёргаться и сильнее нахмурить брови. Едва ли его так раздражала именно политика — ей он не интересовался совершенно, что даже несколько странно в нынешнее время. Обычно он был очень усидчивым и мог часами просидеть, уткнувшись в книгу или справочник, будто бы не шевелясь, разве что перелистывая страницы. Поэтому его нахохлившаяся, то и дело вскидывающаяся фигура, маячившая на периферии зрения, являла собой картину очень забавную, вызывающую желание гаденько пожурить за отсутствие концентрации. — Говорят в комиссии жаловались, что мы недобросовестно исполняем условия… — Да пошли они! Эдвард чиркнул по листу с расчётами, слишком сильно надавив на карандаш. Треск рвущейся бумаги растворился в голосах, которых стало неожиданно много: закончившие свою работу ребята тоже присоединились к обсуждению. Даже обычно неразговорчивый Йоханс спорил с одним из Кернеров о необходимости очищения Германии, да и Европы в целом от цыган, евреев и прочих не-европейцев. — Я всё понимаю, все мы люди и внутренности у всех одинаковые, но эти паразиты сами ничего не сделали и пришли на всё готовое! — Вот-вот! Живут на нашей земле, едят нашу еду, занимают наши рабочие места! Ещё и пытаются учить наших детей, пытаются проникнуть в суды и политику! — А цыгане ещё и гипнозом бесовским пользуются! Моргнуть не успеешь, как ограбят! — Господа! — доктор Оберт, до того момента находившийся в подсобном помещении, выделенном исключительно для работы с топливом, остановился в дверях и сурово сверкнул глазами из-под очков. Разговоры тут же стихли: столпившиеся синхронно повернули головы на голос, волной нечёткого эха пролетевший в образовавшейся тишине. — Господа, проявите хоть каплю уважения к своим коллегам! Разговаривайте либо тише, либо, будьте добры, не здесь. Стоило доктору Оберту снова скрыться за дверью, как помещение вновь наполнили тихие перешёптывания и шорох одежды: компания решила дойти-таки до излюбленного бара, хотя дождь и не думал стихать. Альфонс услышал тихий смешок со стороны Эдварда и сам невольно улыбнулся: Герман Оберт был худощавым, обладал непримечательным средним ростом и крайне мягкими, добродушными чертами лица, но иной раз, несмотря на общий приятный вид, мог, даже не повышая голоса, сказать так, глянуть так, что весь их балаган начинал ходить по струнке. Чувствовались в нём отголоски военной выправки и жёсткие командные нотки в речи, всегда исключительно вежливой. Эдвард как-то сказал, что доктор Оберт напоминает ему одного генерал-лейтенанта, давнего знакомого с родины, пожилого мужичка крайне безобидного вида, который железной рукой верховодил всем их округом и имел скрытые амбиции пробиться в высшую власть. — У него даже усы были такие же дурацкие! — смеялся тогда Эдвард, изображая завитки над верхней губой. — Другие, конечно, но выглядели так же нелепо! Альфонс тогда смотрел на доктора Оберта, на чёрные усы, такие неподходящие его моложавому, бледному лицу, и хихикал в кулак, упоминая, что сам когда-то хотел отрастить для солидности, чем вызвал новый приступ смеха. Ему нравилось, когда Эдвард смеялся, нравилось, когда он с улыбкой рассказывал о чём-то из прошлого, которое явно было больной темой. В эти моменты он не выглядел потерянным, таким грустным и выцветшим, болезненно одиноким в шумной толпе других стажёров. Радовало, что таких моментов становилось всё больше, что всё реже золотые глаза смотрели сквозь окружающий мир куда-то очень далеко, будто в другую реальность. Альфонс не понимал, как можно быть таким молодым и таким уставшим, хотя самому в последние годы пришлось хлебнуть суровой послевоенной сиротской жизни. Хотелось, чтобы у Эдварда всё было хорошо, просто потому, что это страшно — когда у совсем юных людей такой взрослый взгляд. — Альфонс, идёшь с нами? — крикнул Йоханс перед тем, как уйти с остальными. — Не в этот раз — я ещё не закончил. Тот только махнул рукой, раздражённо цыкнув, и вылетел из здания, шлёпая по лужам под дружный гогот, громом доносящийся с улицы. И снова воцарилась уютная рабочая тишина, а немногие оставшиеся, блаженно выдохнув, поспешили закончить свою работу. Сам Альфонс не торопился: надежда на то, что дождь если не прекратится, то хотя бы поутихнет была глупой, но всё же нежелание промокнуть было сильнее рационализма. И с чертежами всё же неплохо было бы закончить сегодня, а в следующий раз взяться за системы управления, раз уж Кернеры забросили разработку. Альфонс мало что понимал во всех этих датчиках и приборах, которые, окутанные ворохом проводов, лежали на столе близнецов, он был плох в системах управления летательными аппаратами, но желание сделать что-то настоящее и грандиозное, что станет первой ступенькой к большому и неизведанному космосу, буквально толкало его в местную библиотеку, где наверняка найдётся хоть какая-нибудь книжонка по авиастроению. Ему уже приходилось разбираться в ракетостроении на пути к первостепенной своей страсти — астрофизике, с управлением ракетой, значит, тоже разберётся.

***

— Темень. Альфонс вздрогнул и чуть было не испортил последний, только что законченный чертёж. Он покосился недовольно на Эдварда, задумчиво смотрящего в окна, расположенные ближе к потоку. — Ничего нового, мы с тобой опять засиделись и уходим последние. Он свернул чертежи и задумался на мгновение, стоит ли оставить их, или лучше взять с собой. Раскат грома, заглушивший так и не утихшую дробь ливня по крыше, был красноречивее любых аргументов — на улице чертежи могут безвозвратно испортиться, промокнув в ненадёжном тубусе. Альфонс даже не сразу вспомнил, взял ли с собой зонт, настолько сильно в голове смешались рабочие дни, превратившись в одну бесконечно повторяющуюся картину, прерывающуюся разве что на сон и разговоры с Йохансом за завтраком. Ночной сторож уже раздражённо ворчал что-то на румынском, позвякивая связкой ключей, поэтому собираться приходилось в спешке, боясь ненароком перемешать стопки папок в общем шкафу, оставленные утренней исследовательской группой. Вывалились наружу они под одним зонтом и даже ухваченный под локоть и насильно затащенный под этот самый зонт Эдвард возмущался и вырывался не долго, только до первого попадания ногой в лужу, после чего, хлюпая насквозь промокшим ботинком, он сам быстрее потянул Альфонса к центру города. Они практически бежали, чуть не поскальзываясь на вымощенных брусчаткой тротуарах, то и дело наступая в наполненные водой выбоины. Небо полностью заволокло тучами погрузив и без того мрачный в поздние вечера город в кромешную темноту, разбавляемую только редкими светлячками тусклых фонарей, затерявшимися где-то среди ещё не облетевших деревьев. По пути горели только редкие окна жилых домов, едва освещающих огромные лужи, которые не обойти и не перепрыгнуть, горели окна питейных заведений и кафе, из которых доносились откуда крики и смех, откуда переливы музыки, разбавленные белым шумом неутихающего ливня. Под навесом у одного из баров, кажется, мелькнули знакомые одинаковые макушки Кернеров и Эдвард с Альфонсом, прикрывшись зонтом, поспешили быстрее пройти дальше. Не то, чтобы Альфонс был ярым противником выпивки или как-то недолюбливал близнецов, хотя не одобрял того, что они оставили первоначальную разработку в пользу того, что может заинтересовать военных, просто сейчас хотелось побыстрее вернуться в комнату, согреться чашкой чая и лечь в кровать. Хотя он признавал, что заработался и надо бы отдохнуть, отвлечься, чтобы перестать видеть перед закрытыми глазами одни только цифры и изображения деталей. Под арку, ведущую сквозь дом к внутреннему двору они забежали немного перевести дыхание и поворчать на разгулявшуюся погоду. Из-за ветра, то и дело выбивающего зонт из руки, они противно промокли, так что долго стоять под ледяными порывами было невозможно. Они почти синхронно достали из внутренних карманов плащей пачки сигарет и вопросительно глянули друг на друга, застыв на мгновение, после чего так же хором хмыкнули, сверкнув усталыми улыбками. — Будет вообще замечательно, если они отсырели, — ворчал Эдвард, трясущимися от холода пальцами вскрывая новую пачку. — Если что у меня возьмёшь, — Альфонс чиркает зажигалкой и затягивается. Дым щекочет лёгкие и оседает привычной горечью на языке, принося умиротворение. — Не думал, что ты куришь. Тот придирчиво осматривает сигарету и, попросив зажигалку, прикуривает и едва не закашливается при первой затяжке. Не будь Альфонс сейчас таким уставшим, обязательно подколол бы и усмехнулся смешливо, но всё, на что его хватает — нервное подёргивание уголков губ. — Не так давно начал, — бурчит Эдвард, сплёвывая в сторону. — Нервы шалят, можно сказать. Раньше я постоянно путешествовал, постоянно в чём-то активно участвовал и времени на вот это всё не было. Он облокачивается спиной о стену, медленно оседает на корточки и ведёт плечом протезированной руки, морщась. — Никак не привыкну к папашиным протезам… — Ты говорил, в Ризенбурге у тебя хороший механик? — Ага, Уинри. Она делала для меня первоклассную автоброню, — он выпускает в ноги струйку дыма, улыбнувшись, снова шагнув на секунду в ту другую реальность из прошлого. — Автоброней мы называем протезы. «Автомейл» по-английски. Я бы многое сейчас отдал, чтобы она снова собрала мне конечности и пусть хоть изобьёт до полусмерти гаечным ключом. Он пытается удержать горькую кривую улыбку и перед очередной затяжкой закрывает глаза. Альфонс сам глубоко затягивается, ёжится и косится на стихающий, кажется, дождь, едва заметный в свете фонаря и редких окон во внутреннем дворе. Почему все самые откровенные разговоры у них случаются поздним вечером, когда они оба слишком устали, чтобы себя контролировать и не переходить на опасные темы? — Я даже по одному придурку с лошадиной мордой скучаю. Представляешь, мы с ним только и делали, что трепали друг другу нервы, а я вообще открыто мечтал набить ему рожу, а теперь скучаю! Смешно даже. — Я тоже скучаю по своим близким, — наученный прошлым разом Альфонс не расспрашивает, только делится своим сокровенным, отвечая доверием на доверие. — Но почти всех не стало во время войны. Меня тоже могло не стать. Тело бросает в неприятную дрожь, и он спешит затянуться. Взгляд сам собой находит Эдварда, смотрящего прямо на него снизу вверх, глаза в глаза. Это мгновение проходится уже привычным электрическим разрядом по венам до кончиков пальцев. И снова нет ничего в мире кроме их двоих, тлеющих сигарет в руках и шуршания дождя за пределами арки, кажущейся внезапно такой тёплой. Ветер будто изменил своё направление и теперь разбивается о стену дома, но не доходит до них, продрогших. — Ненавижу войну и военных, — отрезает Эдвард, возвращаясь к разглядыванию противоположной стены, мнётся неуверенно. — Я знаю, что это такое. Прозвучит бредово, но я служил в армии с двенадцати лет и мне этого дерьма на всю жизнь хватило. Он зарывается пальцами в чуть завивающиеся из-за влажности волосы и откидывает назад чёлку, наверняка неприятно липнущую к лицу, лишь бы избежать зрительного контакта. Помолчав немного, пока Альфонс пытался хоть как-то обдумать и принять эту новость, он затянулся в последний раз и, потушив бычок о землю и оглядевшись, убрал его в карман плаща. — Я представляю, как это звучит, но, поверь, я не сумасшедший! — его голос чуть надломанный, какой-то отчаянный, будто он держится за Альфонса как за единственную соломинку, будто эта соломинка — единственное, что спасает от падения в бездну. — Просто так получилось. Сначала отец бросил нас, потом мама умерла, а мы с братом вляпались в одну… ужасающих масштабов проблему, после чего пришли военные и ничего хорошего нам не светило, если бы они не заинтересовались мной и моими знаниями… Не спрашивай даже! Я не смогу сейчас это объяснить, но однажды обязательно расскажу. Он почесал затылок и медленно поднялся, скрипнув протезом ноги. Нет, ни для кого не секрет, что дети и подростки участвовали в войне: кого подобрали солдаты вблизи мест боевых действий, а кто сам сбежал из дома, чтобы урвать кусочек славы. Однако то, что военные могли сами заинтересоваться ребёнком, тем более совершившим какой-то проступок, действительно походило на бред сумасшедшего. А Эдвард сумасшедшим не выглядел. Где-то сломленным и разбитым, с болезненным тяжёлым прошлым — да, но не безумцем. — У тебя... есть брат? — Альфонс вовремя прикусывает язык, чтобы не сказать «был». И не так важно, что там с армией, пусть будет так, как он говорит. До сих пор Эдвард не давал поводов усомниться в собственном здравомыслии. А там всякое может быть, в военное время чего только ни происходит. — Да, Ал, младший братишка. Я из-за него и согласился пойти в армию, не мог позволить, чтобы с ним что-то случилось после нашего… инцидента. А военные обещали с этим посодействовать. — И они посодействовали? «Ал» промелькнуло в голове сигнальным маячком и увело мысли к самой первой встрече в поезде, когда Эдвард во сне шептал его имя. Следом вспыхнул неприятный разговор, в котором тот признался, что частенько вместо Альфонса видит другого человека, близкого и важного, что они с этим человеком очень похожи внешне. А выходит, что ещё и носят одно имя. Вон оно как... Видимо поэтому Эдвард всегда зовёт его по фамилии. Альфонс чувствовал себя странно и непривычно, чем-то похоже на то чувство, когда в далёком детстве соседские мальчишки пытались отнять его игрушки. Как с игрушками, так и со своей индивидуальностью расставаться не хотелось. И если с обращением исключительно по фамилии трюк работал, за что он стал внезапно благодарен, то с собственным лицом и лицом «Ала» ничего сделать было нельзя — они уже родились такими, какие есть. Интересно, похожи ли они характерами? Эдвард хохотнул и крутанулся на каблуках, убрав руки в карманы. — В общем-то да. Полковник Мустанг, мой начальник с лошадиной рожей, хоть и чёртов эгоистичный карьерист, но слово своё сдержал. Надеюсь, что мы закончим с ракетой и я смогу вернуться домой и пожать ему руку, — он подходит к выходу из арки, по ту сторону которой дождь практически прекратился и только редкие капли пускают круги в скопившихся лужах.— Пойдём, пока снова не зарядило. И так уже продрогли. Альфонс кивает согласно и тушит о стену собственный бычок, успевший догореть до фильтра, и так же прячет в карман. Они снова идут рядом под одним зонтом, пусть и не так близко, как до этого, но от одного только присутствия Эдварда становится легче смириться и с хлюпающими, пропитавшимися водой ботинками, и с замёрзшими ногами, и с местами отсыревшей, неприятно леденящей кожу одеждой. Может потому, что они вместе страдают во всём этом мокром безобразии, а может потому, что с ним просто приятно находиться. Со всеми странностями и заморочками, со всеми секретами и недомолвками Эдвард умудряется быть искренним. По крайней мере именно с Альфонсом.

***

В гостиничном номере Альфонса ждал хмурый Йоханс и две чашки остывшего чая на столе. Скомкано поздоровавшись, он быстро прошмыгнул в ванную, стараясь не встречаться с другом взглядами. Смысла в этом никакого не было — в такое позднее время горячую воду не подавали, поэтому он только умылся и повесил мокрую одежду на холодную батарею. Сразу же стало ещё более зябко, поэтому, завернувшись в висевший на крючке у двери халат, он поспешил переодеться в ночное. Йоханс за всё это время, казалось, не шевельнулся, только раздражённо пыхтел. Усевшись за стол напротив него, Альфонс придвинул к себе чашку и медленно отхлебнул. — Спасибо за чай. Фраза повисла в воздухе, внезапно ещё сильнее потяжелевшем, и на долгое время осталась без ответа. Обстановка начала нагнетать и пробуждала малодушное желание сбежать и спрятаться под одеялом, а не выяснять чужие проблемы после изнурительного рабочего дня. Когда до носа долетел лёгкий запах пива, у Альфонса начала звенеть голова. — Что-то не так? — Всё не так, — пробурчал Йоханс и отхлебнул из своей кружки. — Какого ты с этим Элриком возишься?! Вы прямо как попугайчики-неразлучники таскаетесь друг за другом и сидите вдвоём в своём уголке. Смотреть тошно. Альфонса заявление ошарашило. Йоханс всегда был мнительным и с толикой пренебрежения относился ко всем, не подходящим под определение «высшей арийской расы», о которой вычитал в каком-то учебнике ещё когда учился на медицинском. По его словам, брошенным между делом когда-то давно в университетские годы, они с Альфонсом как раз представители идеально чистых арийцев, высокие, светлокожие, светловолосые и голубоглазые, с правильными, чуть вытянутыми лицами. Но он никогда не лез со своими взглядами и мнением к другим людям и их кругу общения. Максимум — фыркал и демонстративно воротил нос. — Я, конечно, понимаю, что он тебе не особо нравится… — Да причём тут нравится или не нравится?! Меня больше волнует то, как вы милуетесь друг с другом! — Йоханса прорвало, и он громко стукнул чашкой по столу, расплёскивая её содержимое. — Мне плевать на него, но не плевать на тебя! Ты представляешь, как вы со стороны смотритесь с этими переглядками?! — Я понятия не имею… — Да всё ты имеешь! Всем видно, что он только с тобой нормально общается и как он на тебя смотрит. Особенно когда ты не замечаешь. От этих слов стало неожиданно противно и Альфонс скривился, так и не сделав очередной глоток. Он прекрасно знал, что существуют люди, предпочитающие собственный пол и не питал к этому какой-то особой ненависти, как большинство людей. Ему даже хватило сил признаться самому себе, что, наверное, предпочитает не только женщин… вернее не столько женщин, сколько интересных личностей, хотя раньше мужчины его никогда не привлекали. И, возможно, его на самом деле в каком-то смысле тянет к Эдварду, к его загадочно-притягательной личности, к его пытливому разуму и выдающимся способностям, но, чёрт возьми, он никогда не думал об этом так мерзко и пошло. Он вообще об этом не думал. — Йоханс, послушай меня, — начал он ровно, глянув на друга исподлобья. Тот захлопнул открывшийся было рот и даже как-то сдулся, но смотрел прямо. — Я спрашивал его об этом. Я просто очень похож на человека из его прошлого и напоминаю ему о доме. Ничего большего. Упоминать о сходстве с младшим братом Эдварда он не стал, слишком уж личным это было, раз он до сих пор никому не рассказывал о нём. Вполне вероятно, что с «Алом» что-то случилось во время войны, из-за чего золотой взгляд, который Альфонс периодически ловил на себе, был таким несчастным, что, казалось, глаза вот-вот наполнятся слезами. Захотелось, чтобы этот незнакомый ему мальчик был жив. Йоханс цыкнул и залпом допил свой чай. — Напомню тебе, что за мужеложство в лучшем случае сажают. Принудительного лечения я даже этим самым не пожелаю. Повторюсь, мне плевать на него, но за тебя я волнуюсь. А ты какой-то чудной в последнее время. Совсем общаться с нами перестал, от всех посиделок отказываешься, только и делаешь, что работаешь, да... с этим Элриком... Альфонс пообещал в следующий раз пойти в бар со всеми, улыбнулся как можно мягче, ставя точку в разговоре, и принялся убирать со стола, просто чтобы чем-то занять руки и очистить голову перед сном. А в неё, и без того болезненно пульсирующую, лезли мысли что, наверное, они с Эдвардом действительно выглядят странно: этакие чудаковатые одержимые трудоголики, игнорирующие всех, кроме работы и друг друга. И если он приятельствовал с тем же Йохансом и другими ребятами с университета, то Эдвард лишний раз не заговаривал ни с кем, кроме него самого и доктора Оберта и откровенно сторонился компании. Укладываясь в кровать, Альфонс поймал себя на мысли, что ему на самом деле наплевать, как они выглядят со стороны и что о них подумают.

***

Альфонс прекрасно понимал, что находится во сне. Подобное происходило всё чаще и время, прожитое во снах, становилось всё длиннее, превращаясь в привычные маленькие приключения. Он осознавал себя в небольшом городке, этакой деревенской глухомани, затерявшейся посреди бесконечных пастбищ, усыпанных пушистыми овцами, как маленькими облачками. Казалось, ничего в городке не было, кроме скромной площади, пары магазинов, железнодорожной станции и бара, в котором жители этого тихого места убивали время. Ну и устроившиеся на холмах и в низинах маленькие жилые домики не больше двух этажей, находящиеся друг от друга на почтительном расстоянии. Люди в городке ходили в довольно странной одежде и говорили на английском, но на каком-то совершенно невообразимом диалекте. Альфонс пробовал разговаривать с местными, но его довольно хороших знаний языка хватило только на то, чтобы объяснить смуглокожему пареньку, что он не здешний и получить совет обратиться к работнику станции. И то, большую часть слов в их корявом диалоге заменили жесты. Немецкую речь услышать надежды не было никакой, хотя в спрятавшейся среди административных зданий библиотеке можно было найти несколько книжек на немецком, тоже очень странном, но вполне понятном. Судя по содержанию и толстому слою пыли на корешках, книги были фантастическими романами, не пользующимися популярностью, и стояли нетронутыми не один год. Отчаявшись завести с кем-либо нормальный диалог, Альфонс просто бродил по городку и быстро перестал удивляться, что жители его не запоминают. Всё-таки сон есть сон, пусть и такой невообразимо реалистичный, забрасывающий его в одно и то же место на несколько часов практически каждую ночь. Каждую секунду во снах чувствовалось чьё-то незримое присутствие за спиной. Казалось, что он видел уголками глаз размытый силуэт и горящий взгляд, явно недружелюбный, но и не агрессивный. Обычно ничего не менялось, даже одни и те же люди всегда встречались на тех же самых местах. Всё окружающее раз за разом проживало один и тот же зациклившийся летний день. Но не в этот раз. Альфонс понял, что что-то не так, когда не заметил на пастбище привычного молодого пастуха, лениво развалившегося под деревом и пожёвывающего колосок. Вместо него неподалёку от стада мелькнула шумная орава мальчишек, больше занятых драками на палках, чем наблюдением за овцами. На первый взгляд ничего больше не изменилось, ну перешёл один бесконечный день в другой, а домики, овцы и зелень остались на своих местах. Однако в этот раз присутствие невидимого наблюдателя ощущалось как никогда остро и сам воздух вокруг казался совершенно другим, чужим для этого места. Веяло гарью. Место пожара нашлось сразу же, стоило только двинуться в сторону домов. На холме, на котором раньше стоял миленький двухэтажный домик, осталось только пепелище, опоясанное чёрным ореолом выжженной земли, и дерево с оборванной верёвочной качелей. Альфонс поднялся и с ужасом осмотрел обуглившиеся доски и обломки мебели, сглатывая подкативший к горлу кислотный комок. К счастью, тел не было, только переломанный скелет самого дома, но это не спасало от неприятных ассоциаций, настырно лезущих в голову. Раздался звонкий девичий голос. Альфонс прошёл дальше по холму, обогнув место пожара, и заметил ещё один дом, стоявший внизу, чуть в стороне от основной дороги, тянущейся ближе к центру города. На хорошо просматриваемом с высоты крыльце стояла, облокотившись о перила, совсем юная девчушка со светлыми волосами, убранными под косынку, а за ней на кресле-качалке расположилась низенькая бабуля с дымящей трубкой. Они спорили о чём-то и бросали взгляды прямо в сторону Альфонса, но его самого не замечали, только обгорелые развалины за его спиной. Девчушка говорила громко, почти кричала, но большинства слов было не разобрать, а из редких выцепленных фраз было ясно, что она ругает каких-то «их», но не совсем зло, а скорее тоскливо. Бабулю же слышно не было, только виднелись колечки сизого дыма, взмывающие к небу. Позади тяжело вздохнули. Обернувшись, лишь на короткое мгновение Альфонс увидел его. Того, кто в каждом сне незримо следовал за ним. Это был парнишка, довольно высокий — почти одного с ним роста, в странном чёрном костюме под ярко-красным плащом. Перед тем, как тот исчез, Альфонс успел рассмотреть только длинные русые волосы, собранные в хвост и подозрительно знакомые горящие золотом глаза. Когда паренёк растаял в воздухе, оставив после себя только запах озона, вытесняющий гарь, бабули с внучкой уже не было, хотя хлопка входной двери не слышалось. Только чёрно-белый пёс со странной, блестящей на солнце механической лапой устроился у нижней ступеньки перед крыльцом и с удовольствием грыз огромную косточку. Взгляд сам собой зацепился за вколоченную в землю табличку рядом с домом. Спустившись ближе, Альфонс смог прочитать надпись:

«Автомейл Рокбеллов».