«Жена»

Теперь Рон точно знал, сколько месяцев выпало у него из памяти. Шесть. Ни одного воспоминания с января по июнь. Ни единого. Рон не помнил, когда и при каких обстоятельствах закончилась война, что стало с Гарри, Гермионой, его семьей и друзьями, получилось ли уничтожить еще хотя бы один хоркрукс, остались ли нетронутыми Нора и Хогвартс. Рон не помнил, что случилось в день его рождения, как выглядела тюрьма, если он вообще, конечно, действительно был в плену все это время, что он ел, где спал, во что был одет, кто отобрал его волшебную палочку. Проще говоря, сколько бы Рон ни старался, в памяти не всплывало ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Последнее собрание Ордена Феникса — размытое, искаженное, странное, но как будто бы настоящее воспоминание — и потом сразу его первая встреча с близнецами. Шесть месяцев абсолютного ничего. Рассказал ли Рон о своих проблемах с памятью Гойлу? Конечно же нет, и не потому, что это было опасно, а скорее… бессмысленно. У Рона был целый месяц, чтобы украдкой понаблюдать за Гойлом, понять, чего он на самом деле хочет, что с ним произошло и знал ли он что-то такое, что могло бы помочь. Если говорить об одной только памяти, то Гойл, кажется, помнил многое из того, что случилось после того, как он потерял ноги во время какой-то стычки, но рутина и скука сделали для него эти месяцы одинаковым месивом. Во всяком случае, он так говорил. Стал бы Гойл ему врать?.. Рон не знал ответа на этот вопрос и на десятки или даже сотни других очень важных вопросов. Рон знал только то, что и с ним самим, и с Гойлом что-то было не так. Он отложил в сторону газету, которую домовой эльф Пинки назвал новым выпуском «Ежедневного Пророка», и прижался лбом к отрезвляюще прохладному оконному стеклу. Какое-то время Рон просто наблюдал за тем, как какая-то особенно смелая змея пытается забраться на самую макушку статуи в самом центре внутреннего двора, и ни о чем не думал. Голова болела с самого утра, но не так сильно, как могла бы, Рон был в этом абсолютно уверен. После тридцати дней, которые он провел в компании тех близнецов, Рон знал о боли все. Почти все. Чтобы отвлечься он снова начал размышлять о Гойле. Он стал осунувшимся и похудевшим, едва передвигался на своих двоих и все же был похож на того Гойла, которого Рон знал со времен школы, пусть и не до конца. В его взгляде больше не было ни ненависти, ни презрения, только тоска и что-то еще, появлявшееся лишь временами и почему-то до усрачки пугавшее Рона. Что-то агрессивное и чужеродное, оно словно брало верх над Гойлом, на минуту или две показывало свое уродливое лицо и снова исчезало внутри него. В последние несколько дней это лицо появлялось все чаще. По странному стечению обстоятельств вот уже несколько дней Гойл добавлял себе в утренний кофе несколько капель какого-то нового зелья. Рон не решился спросить напрямую, что это такое — да и едва ли Гойл знал — но на днях «случайно» нашел и достал этот флакончик из кухонного шкафа, чтобы изучить повнимательнее. К сожалению, Рон был не так талантлив в Зельях как ему бы хотелось, поэтому сходу определить содержимое фиала ему не удалось, но он решил попытать счастья и найти что-нибудь подходящее в каком-нибудь справочнике из библиотеки Гойлов. Сегодня, например, он именно с этой целью взял с собой в спальню новый том «О корнях травных и галлеонах славных». Он помнил, что зелье ничем не пахло и цветом мало чем отличалось от крепко заваренного чая. На язык Рон попробовать его не решился, но осторожно вылил одну каплю в ложку и, не придумав ничего лучше, разбавил ее водой и решил предложить маленькому ужику. Ужик регулярно выползал на подоконник кухни и всегда вел себя поразительно нейтрально и даже дружелюбно — Рону отчасти было даже неловко пользоваться этим, но другого выхода у него не было — и тем поразительнее была его реакция на зелье. Как только он увидел рядом с собой ложку с разбавленным зельем, то сразу зашипел и как мог быстро сполз по оплетавшей оконную раму лозе обратно в сад. — Любопытно, — пробормотал себе под нос Рон. Выходит, в составе зелья мог быть какой-то ингредиент, который вызывал реакцию у более тонко чувствующих существ. На самом деле — и он к собственному несчастью прекрасно все понимал — это не обязательно значило, что зелье само по себе как-то вредило Гойлу или меняло его, ведь даже в самых полезных отварах порой содержались отвратительные по своей сути вещи, но Рона не покидало ощущение, что содержимое фиала из темного стекла могло все изменить к худшему. Впрочем, ему не хватило храбрости вылить зелье или даже спрятать его. Возможно, зря. Почти сразу после попытки выяснить, что за «укрепляющую настойку» подсунули Гойлу Рону стало казаться, что кто-то невидимый начал наблюдать за ним с картин. Ему и раньше мерещилось что-то подобное, но теперь ощущение стало удушающим, давящим и, что хуже всего, постоянным. Взгляд невидимки никогда не покидал его насовсем. Новая порция его собственных зелий тоже здорово подливала масла в огонь, повысив общую эмоциональность и сделав его организм еще более нестабильным и чужим. Рон мог расплакаться даже тогда, когда совершенно того не хотел — к счастью для него подобные эпизоды еще ни разу не происходили в присутствии Гойла — иногда слезы перерождались в самую настоящую истерику, его трясло и мотало, пару раз даже почти вырвало. Постепенно начало меняться и тело. Пока это были маленькие изменения, почти незаметные, но они все равно бросались Рону в глаза, особенно теперь, когда после шести месяцев пустоты и тридцати дней бесконечных пыток он старался сохранить в памяти любую даже самую незначительную деталь, чтобы не проваливаться в яму из пережитого и забытого. На теле Рона стало меньше волос, а те, что остались, как будто истончились и укоротились, борода и усы стали расти гораздо медленнее, а внизу живота образовался маленький мягкий бугорок, которого раньше абсолютно точно там не было и который нельзя было объяснить изменениями в питании. Наверное, внутри него происходили куда более заметные метаморфозы. Где-то там под бугорком в самом низу живота образовывались новые органы, которые должны были... Каждый раз, когда Рон думал об этом, на глаза сами собой наворачивались слезы, поэтому он как последний трус старательно избегал этих мыслей. Вот и сейчас в надежде остановить новый поток непрошеных слез Рон схватился дрожащими пальцами за том «О корнях травных и галлеонах славных». Это была странная книга, в которой неведомый автор, пожелавший остаться анонимным, умудрился сочетать разговоры о травологии и зельеварении с размышлениями о деньгах и здорово посыпал все это ровным слоем Темных искусств, но она оказалась куда интереснее, чем Рон мог подумать. И полезнее. Когда Рон дошел до главы про обман, то почти сразу наткнулся на описание нескольких трав, с помощью которых можно было заставить «маггла али волшебника, мужчину али женщину» выполнять «дела различные». Автор указывал, что это менее эффективный и куда более долгий процесс, чем простое Империо, но куда более выгодный в долгосрочной перспективе, потому что — если верить нескольким примерам из жизни анонима — и окружающие жертвы, и она сама могли не замечать влияния и даже искренне полагать, что все решения были приняты жертвой самостоятельно. Отдельно Рон подметил для себя вскользь упомянутое «...травы эти, так сильно низшими существами избегаемые», что в целом неплохо увязывалось с реакцией ужика на зелье. Впрочем, Рон понимал, что этого недостаточно, чтобы сделать какие-то однозначные выводы. И потом, та штука, что так пугала Рона в Гойле, проявлялась слишком резко и уходила в никуда. Как будто это был не совсем он. Зачем тому, кто посылал зелья, нужно было пробудить или создать в Гойле чудовище? — Ничего не понимаю, Моргана меня побери, — пробормотал себе под нос Рон, в очередной раз отложив книгу в сторону. Голова стала болеть сильнее. *** Интересно, что хуже: то, что он расклеился и разоткровенничался перед Гойлом, или то, на короткий миг посчитал его не просто соседом, а в каком-то смысле братом по несчастью? Рон лежал на кровати, спрятавшись под одеялом, и раз за разом прокручивал у себя в голове все, что произошло в спальне Гойла. Обычная скрипучая кровать — его собственная была куда более вычурной, чем эта, взять хотя бы сложную резьбу и несколько позолоченных элементов — с простыми простынями. Тело Гойла сотрясали судороги. Мамина фальшивая магия как-то сама пришла Рону на ум и он, сам того до конца не осознавая, воспользовался ею. «Фините». Это подействовало. Наверное. Едва ли. «Можешь взять меня за руку?» Вопрос все еще звенел в ушах. Рука Гойла холодная и сухая, но прикасаться к ней было неожиданно... приятно?.. Рону внезапно захотелось чего-то еще, и это странное, липкое, неприятное желание пугало его почти так же сильно, как и медленно меняющееся тело. «Мне страшно». Слова слетели с его губ сами, он не мог их контролировать и, более того, не до конца понимал, о чем именно и с кем говорил. «Я сделаю все, чтобы ты жил». Рон сомневался, что у него это получится сделать. Он все больше и больше убеждался в том, что они оба были заложниками, пленниками, подопытными крысами, участниками дикого эксперимента Отдела Тайн. В противном случае Рону пришлось бы признаться, что мир сошел с ума окончательно, что быть «женой» — это не только его, но и чья-то еще реальность. И все же Гойл произнес эти слова искренне. Они были его собственные, пусть и наивные, почти мальчишеские. Рон знал, что Гойл всегда был Гойлом, когда обещал ему жизнь. Неловкий поцелуй в покрытый испариной лоб вместо благодарности. Это не было фальшивой магией, мама так не делала, это было его и только его решение, отголосок тридцать и три раза проклятого желания. Теперь Рон был уверен, что наделал бы еще больше глупостей, останься он в той комнате. Может быть, попросил бы объятий. Может быть, был бы не против настоящего поцелуя. От одной только картинки возможного будущего — или прошлого, это как посмотреть — ему стало дурно. Рон добежал до ванной комнаты и долго стоял на коленях у туалета, но из него ничего так и не вышло даже когда Рон засунул два пальца себе в рот и несколько раз ткнул куда-то за язык. В бессилии он сел на пол и прислонился к прохладной стене. Эмоции постепенно сходили на нет, и вот Рон уже ничего не чувствовал. «Ничего» было лучше, чем паника, лучше, чем ужас, от которого нельзя скрыться даже во снах. Он больше не думал о родных и друзьях, ему не приходило в голову звать их, как тогда, в грязной каморке без окон, где его держали близнецы. Наверное, «ничего» было одним из побочных эффектов его зелий. Рон еще не знал, что скоро он узнает все — или почти все — побочные эффекты по-настоящему. Это случилось ровно через тридцать три дня после того, как Рон стал принимать зелья. Тридцать три — это, конечно, странная цифра, но он был уверен в этом, потому что считал каждый день своего заточения в особняке. Все началось почти сразу после очередной вечерней пытки омерзительными зельями. Рон только-только успел ретироваться из столовой как вдруг коридор стал раскачиваться перед ним, картины запрыгали со стены на потолок, с потолка на пол и обратно, а домовой эльф, который всегда сопровождал его, превратился в трех точно таких же эльфов с одинаковой миной озабоченности на лицах. А потом пришла боль. И боль была чудовищной. Рон был готов поклясться, что кто-то аппарировал кучу крыс в его внутренности и те начали бегать и раздирать своими лапками и зубами нежные кишки. Он не мог сдержать вопль и не смог удержаться на ногах. Ковер с завитками фамильного вензеля Гойлов смягчил его падение, но и это тоже отозвалось в его теле болью, новой и слишком сильной для такого простого падения. Рону показалось, что он сломал несколько костей сразу. К счастью, он мало что помнил после этого. Кто-то перенес его в кровать, наложил компресс, от которого пахло полынью и древесной смолой, помог раздеться. Рон все-таки надеялся, что это был кто-то из эльфов, например Пинки, с которым у него сложились неплохие отношения, а не сам Гойл, но обманывать себя было попросту глупо. Гойл почти всегда был рядом и даже когда его не было Рон не мог избавиться от ощущения, что он по-прежнему наблюдает за ним. Иногда Рон просыпался среди ночи только чтобы увидеть знакомую фигуру в кресле у своей кровати, почувствовать теплую ладонь на своей щеке, услышать мягкое «Фините». Забота и странная нежность Гойла сбивали Рона с толку, потому что иногда даже в эти тихие моменты он видел в его глазах ту штуку, то чудовище. Забота и странная нежность Гойла порождали в сердце Рона ненависть, потому что он осознал, что хотел этого, хотел, чтобы кто-то — и точно не домовой эльф — сидел рядом с ним, прикасался к нему, помогал пережить эту боль не в одиночестве. И Рон не был уверен, что это желание появилось исключительно из-за зелий. Отчасти это было его собственное желание, простое человеческое: «Я не хочу проходить через это один». За это Рон ненавидел их обоих. И себя, и его. Ненависть сплелась внутри него в давящий тягучий комок и вырвалась на свободу, когда Гойл решился на самый идиотский поступок в своей жизни и примерил на себя маску страдающего Рональда Уизли. *** Рон лежал на кровати и смотрел в потолок. Штаны все еще висели у него на щиколотках, рубашка скомкалась у подмышек, сквозняк неприятно холодил обнаженную кожу, но у него не было сил на то, чтобы привести себя в порядок. Рон шумно шмыгнул носом и попытался собрать все хаотично пляшущие мысли в обычный последовательный поток. Начинать стоило с простого. Гойл попытался его изнасиловать, так? «Не совсем, — ответил Рон самому себе. — Не совсем Гойл». Почему сейчас? Почему этого не случилось раньше, когда Рон лежал на кровати и не мог сопротивляться? Что изменилось? Он поднял руки и осторожно дотронулся до своего лица. Пальцы скользнули по влажной мягкой коже, но если не брать в расчет отсутствующую бороду и следы от слез, то все казалось прежним. Едва ли зелья стали бы менять его лицо, едва ли его лицо стало причиной всему этому безумию. «Зелья должны сделать из меня женщину. Хотя бы частично», — напомнил себе Рон. Он начал ощупывать свою грудь. Это было странно и по-своему нелепо, но неожиданно исследование дало свои плоды: тело отзывалось на прикосновения совсем не так, как раньше. Соски стали гораздо более чувствительными. Рон приподнялся на локте, чтобы рассмотреть их получше; ему показалось, что они стали больше, на одну двенадцатую дюйма или даже меньше, но... Рон упал обратно на кровать и закрыл лицо руками. Мысли в голове снова запрыгали туда-сюда как безумные, и ему потребовалось несколько долгих минут, чтобы призвать свой разум к порядку. Что изменилось? Где-то на грани сознания медленно вырисовывался ответ на этот вопрос, но панический страх спешно вымарывал правду, прятал ее в ворохе других идей, бесполезных и бессмысленных. Борясь с собственным страхом Рон заставил себя снова вернуться к исследованию. Он опустил ладонь к лобку, потом задержал дыхание —словно готовился броситься в омут с головой — и, чуть раздвинув ноги, прикоснулся к промежности, где еще тридцать и три дня назад совершенно точно ничего не было. Пальцы нащупали что-то, похожее на щель, и Рон сразу же отдернул руку. С самого начала он догадывался, что зелья меняют его половую систему, но не ожидал, что все пойдет именно по этому пути. Между яйцами и анусом Темная магия прямо сейчас создавала ему вагину. Безумие. Чистое безумие. Если бы Рон был смелее, то встал бы у зеркала и попытался рассмотреть все вблизи, но сегодня он был трусом, поэтому его хватило только на то, чтобы изучить все на ощупь. Рон никогда не трогал настоящую вагину или просто не помнил этого, но довольно быстро понял, что у него между ног совсем не то, что есть у обычных женщин. Щель была неглубокой и, сколько бы Рон ни пытался, ему не удалось нащупать ничего, что даже напоминало бы отверстие. Получалось, что процесс физических изменений был запущен, но до финала было еще далеко. «Вот и ответ, — мрачно подумал Рон. — У меня появилась щель, и то, что появилось внутри Гойла, почувствовало это и захотело рассмотреть поближе». Рона замутило. Он спешно свесился с кровати и его уже в который раз стошнило прямо на ковер, украшенный золотыми завитками фамильного вензеля Гойлов. Запах желчи — как удивительно быстро эти зелья проходили по пищеварительной системе — к удивлению быстро привел Рона в чувства. Он поднялся, вытер губы, застегнул штаны, поправил рубашку и тихо позвал Пинки, чтобы тот помог убрать следы его слабости с ковра. — Мастер Уизли, сэр, Пинки может помочь вам дойти до своей комнаты, — мягко предложил эльф, когда закончил с уборкой. — Не стоит, — хрипло ответил Рон и заставил себя улыбнуться. Пинки был отличным домовым эльфом. — Я сам, спасибо. И он побрел по коридору в гордом одиночестве, цепляясь за стены, подсвечники и подоконники. Это крыло выходило окнами на сад, поэтому Рон смог увидеть силуэт Гойла точно у фонтана. Гойл стоял на коленях, согбенный как старик. Время от времени он с силой бил кулаком по мрамору. Его отчаянное и бессмысленное «Прости» Рону, наверное, не забыть уже никогда. И все же эти извинения много значили. Когда Рон оказался в своей комнате, то сразу же упал на кровать. Он не знал, что делать дальше, не знал, какое решение было бы правильным или хотя бы стоящим. В попытке выплыть из моря отчаяния Рон попытался привязать свою новую реальность к чему-то знакомому. — Это все как игра в шахматы, — пробормотал он куда-то в потолок. — Вот только правила неизвестны и ошибаться нельзя. Потолок оставил эту мысль без ответа. Рон понимал, что умрет, если сделает неправильный ход — или снова окажется в руках близнецов, что было отчасти даже хуже смерти — как знал и то, что играть эту партию в одиночку не получится. Выход был только один. Рону нужно будет убедить Гойла, что они оба в западне, что им обоим пора не просто слепо подчиняться чьим-то приказам, а пытаться найти выход. У него уже появилось несколько идей насчет того как именно это можно было провернуть. Рон улыбнулся. Он не заметил, что его левая рука все это время поглаживала тот самый мягкий бугорок в самом низу живота.