Ладан

[ Первородная мать, спаси наши души от греха, пока не наступил рассвет. Первый из отцов, спаси плоть и душу от жара похоти, которая меня захватила. ]

*** Уже несколько дней ходили слухи о новых жителях города. Прихожане редко видят новые лица, особенно положения более высокого, нежели они сами. Даже некоторые графы, изредка посещающие утренние мессы, перешептывались: “говорят, родственники короля, самые настоящие — герб, я слышал, пурпурный как кровь”. Нельзя сказать, что Гандам заинтересовался ими, но хотелось посмотреть на людей, которых боятся сильнее Бога. Сильнее проводника слова Его. — Я заходила как-то в их поместье, — одна из молодых девушек щебетала, вставая со скамейки. Как только служба окончена, все делают вид, будто никого более нет рядом, — такие милые люди! Но говорят, что только после окончания всех приготовлений зайдут в церковь. Ах, я видела их дочь — истинный агнец. — Агнец? — Гандам поднял взгляд. Он редко вмешивался в разговоры, но столь громкие слова соблазняли, — вы говорите о новоприбывших? — Преподобный? — она испуганно ахнула, быстро выдохнув, — да. Невермайнд сами по себе довольно близки к высшим чинам, но их дочь выглядит так невинно. Не могу поверить, что они в городе, так что, преподобный, посмотрите на них, когда они соизволят прийти. Может узнаете нечто еще. Он только хмыкнул. Не видел еще в своей жизни женщин, способных приблизиться к агнцам или ангелам в своем великолепии — и отчего-то сомневался, что увидит. *** Близость чужого тела казалась немыслимой — собственный жар перебивался чужим, тяжелое дыхание стало предвестником бури куда более ужасной, нежели Геенна. Но не боль ласкала тело, не агония, но запрещенная в этих стенах болезнь, воспаление. Страсть. Желание. Было ли у него вообще право испытывать подобное, коль клялся в верности Высшему, был ли шанс на то, что пройдет это так же внезапно, как и началось? Помутнение рассудка и души недопустимо, покуда клятвы давал перед собой. Но, черти, один вид ее заставлял забыть обо всем, пусть и ненадолго. — Гандам, — забыть успел, когда Сония в последний раз называла его “преподобный” наедине. Сам разрешил когда-то и ныне почти жалеет, — я хочу, чтобы вы выслушали меня? Пусть это не исповедь, но то, что гложет меня слишком давно. — Говори. — Я люблю вас. Прячет глаза стыдливо, но ни шага назад не делает. Будто не только слова сковали ее, будто хочет еще что совершить, но не позволяют ни приличия, ни манеры. Ответа ждет терпеливо — откажут ли, прогонят или примут, истинное благословение. Только слишком давно все было ясно. Еще когда она вошла в его келью, еще за дни и недели до злополучного момента признания, и Гандам, и Сония все прекрасно поняли. Остались формальности. Которым оба следовали с ужасающей выдержкой. Но стоило вслух заверить, подтвердить все опасения и сомнения разом, мужчина едва ли мог поверить в это. Не хватало самообладания, чтобы выдавить нечто вразумительное, сознание отключилось и осталось только сердце. — Я, — наконец, выдыхает, — обязан сохранить секрет ваш даже перед Богом. И перед смертными, что решат заглянуть за завесу. — Но что вы сами… — Потому что ни Господь, ни демоны, ни кто-либо другой не должен знать о том, что я чувствую к вам. Молчание. Лишь на первый взгляд неловкое, передышка перед настоящим испытанием и, вместе с тем, наградой за мучения. Поэтому, собравшись с силами и преподнеся всевозможные извинения Небесам, они выдохнули священное: — Можно ли… — ...поцеловать вас? *** В первый раз она пришла с семьей. В простом платье, лишь золотые украшения и заколки выдавали в ней наследницу одного из знатных родов — и цель для мужских глаз. Гандам не позволял себе таращиться. Только иногда смотрел в их сторону, подмечая про себя детали: пшеничные волосы, бледная кожа, элегантная походка. Молитва шла без запинок и ошибок, лишь внутри что-то откликалось странным жжением. И ведь действительно агнец, на первый взгляд. Но кому, как не ему знать — внешность обманчива. Во второй раз она пришла одна. Днем, когда церковь была почти пустой: все люди работали или пили чай в собственном доме. Несколько юнцов, что сидели с тетрадями на коленях — Гандам разрешал учиться в его обители, — тут же поднялись и направились к выходу, стоило ей войти. — Я не нарушаю ваш покой, преподобный? — улыбка мягкая-мягкая, совсем ребяческая, — в прошлый раз мне не выпало чести познакомиться с вами. Однако хотелось исправить глупое недоразумение. Занят он отнюдь не был. И в тот момент, когда представилась возможность рассмотреть гостью поближе, невольно подумал [тут же прогоняя мысли]: “действительно красива” Только смятение на лице девушки привело его в чувство. Продолжать стоять в молчании было опасно, потому Гандам чуть выше натянул ворот, — шарф снял еще при входе, оставил в келье, досада, — и покровительственно кивнул. — Нет. Пока паства не требует моего наставления и слова, я свободен для нужд смертных. Однако разве вы уже не были на службе? Я полагал, что на сим знакомство в миру смертных и кончается. — Была, ваша правда, — она улыбнулась, казалось, совсем мягко и почти стыдливо, — однако я посчитала за честь познакомиться с вами лично, в тот час, когда вы не обременены заботами. Думаю, Всевышний не будет против того, чтобы раба его знала пастора и подобным образом. — В таком случае, назовите имя свое. Вдруг в темный час мне придется просить за вас пред Господом, — кажется, ситуация переставала быть слишком напряженной, отчего он даже позволил себе полностью обнажить лицо. — Сония. Сония Невермайнд, преподобный. — Можете звать меня по фамилии. Танака, если вам будет удобно. Коль встретимся в миру иль необходимо вам будет имя проводника слов Господа, то, так и быть, я скажу вам его: как только нужда ваша окажется сильнее трепетного страха перед Создателем. — Как скажете, господин Танака. Но, значит, вы появляетесь и в миру? Могу ли я надеяться, что в дальнейшем ваше благосклонность снизойдет и до нашего дома? — Вы так легко открываете врата пред незнакомцами? — Скорее, моя матушка была бы невероятно рада такой милости. Она набожная и верная христианка, едва ли можно представить другое счастье для нее. Да и разве можно назвать вас “незнакомцем”? Мы уже знаем имена друг друга. — В древние времена, как я читал в некоторых книгах, с их помощью можно было управлять человеком — подобно еретическому колдовству или одержимость. Сколь много же имена значили раньше и как легко ими разбрасываются сейчас, — Гандам усмехнулся, — но не будем об этом. Пока я не знаю, могу ли ответить на ваше приглашение. Слишком многое лежит на плечах слуг Его, потому едва ли я могу позволить так праздно расслабляться. Но, думаю, мы можем обсудить это позже. И, взглянув на Сонию, добавляет на выдохе: — Если не узнаю перед этим все грехи ваши. *** Никто их не услышит — Гандам был единственным смотрителем и наместником этой церквушки. Келья единственная во всем храме божьем, потому комнатушка стала не клеткой, но глотком свободы. А дышать хотелось. Даже слишком сильно. Сония целовала нежно — будто боялась, что все происходящее развеется, если будет настойчивее. Целовала часто и слишком жадно, чтобы не жалко было каждую секунду назвать последней: вдруг потревожат? Касалась лица, шеи, движением осторожным то и дело проводила по волосам. Но напряжение чувствовалось в ее теле, невидимый барьер заставлял боязливо отряпнуть в какой-то момент. Или то был не страх? Гандам молчал. Не мог произнести ни слова, в горле ком, в мыслях — полный бардак; исчезли все строгие своды правил, колонны теософии треснули, даже самые сакральные, истинные желания были тронуты осознанием не менее разрушительным, чем интересом к Запретному. Он хочет увидеть ее без одежды — в облике самой Евы, священной наготе. Он хочет снять с нее все мирское, избавить от корсета, платья, белья — лишь бы прижаться к коже, коснуться губами плеч, припасть к ключицам и упереться лбом в живот. Плоть горела, в Адском огне, не иначе, ведь как никто иной знал свой грех. Похоть, смешанная с идолопоклонничеством, желание низменное с помыслами столь высокими, что едва ли небеса поняли бы его. Он хотел Сонию, хотел как женщину и хотел взять её. Но божество не должно быть осквернено непочтительностью, потому Гандам готов был стоять на коленях в роли самого преданного жреца. — Правильно ли это? — она смогла заговорить. — Боишься гнева Господа? Даже если взор его коснется нашего… ложа, не обратит Он нас в пепел или пыль, не наречет павшими как детей своих, ведь не вершим мы преступление. А коль решит, что достойны мы вечных мук, что ж, пусть войдем мы Королем и Королевой, нежели рабами. Признание почти еретическое, страшное в своей искренности. И Сония поверила. Шнур корсета змеей зашевелился под пальцами и ослабил хватку, позволяя платью свободно висеть. — Тогда стань моим Королем. Гандам не мог [и не желал] ослушаться приказа. *** До этого в светских мероприятиях не было никакой необходимости: слишком много забот лежало на плечах и без этого, чтобы вливаться в порочный круг сплетен и знакомств. Но отказать Сонии было выше его сил — и хотелось дать себе подзатыльник за такую слабость. Вместо одеяний священника выбран костюм проше: черный плащ, белая рубашка и привычный шарф дикого цвета. Кто-то говаривал, что святой отец болезнен и так спасает оставшиеся крохи здоровья, другие сетовали на моду. Но ни те, ни другие и близко не приблизились к правде. И Гандама веселило, сколько вопросов может породить всего одна деталь. — Неужели! Для нас большая честь принять вас в нашем скромном доме, — не соврали, мать семейства и правда выглядела как праведница. Нужно было держаться правильно. — Как наместник Господа на земле, я не могу не почтить ваш дом подобным знаком гостеприимства, ведь, насколько мне известно, вы только недавно осели на нашей Земле Обетованной? — Да, мы переехали совсем недавно, — ответила не мать, но дочь, — поэтому не успели познакомиться со всеми или укрепить связи. Надеюсь, то будет лишь делом времени. Оставалось молиться, что ему не придется участвовать в светских соревнованиях и служить переходным звеном между смертными. Это настроение, кажется, передалось и девушке. — Впрочем, на это ведь не нужно благословение? — Ни в коем случае. Дела прихожан касаются меня лишь в том случае, если они сами обращаются за помощью, в ином случае нам должно держаться на расстоянии. Коль божественная длань должна будет вмешаться в пререкания и остановить неугодное, я исполню эту волю. Но не иначе. В этот раз повезло. Никто не решился спорить или просить рассказать подробнее о других, потому обед больше походил на неловкую попытку устроить допрос. Благо, едва ли ему придется бывать тут снова. Так Гандам думал. *** Он не спешил снимать свои одеяния. Это казалось лишним, ненужным, пока перед ним существует истинная красота — эллинская Афродита, римская Венера и аккадская Иштар были матерями ее, даже в одних панталонах и обнаженной грудью она чувствовала себя полностью одетой. Ни капли стыда, ни капли стеснения не было в движениях ее, в близости, что позволяла милосердно: руками в волосы зарывалась и гладила ласково, пока он покрывал поцелуями всю шею; прижимала сильнее, обнимая, желая ощутить сквозь ткань и плоть, и дух сразу. Гандам не спешил. Казалось, что у них есть все время мира, даже Апокалипсис не посмеет тронуть один единственный момент — и потому хотелось насладиться сполна. Опьянеть от ласк и прикосновений, познать женское тело так, как не познавал он ни одну другую тайну этого мира. Он не знал, как делать “правильно”. Не знал, слишком ли мягок или жесток, торопит события или слишком долго играется. На все было наплевать, пока кровь бурлила и нечто внутри сладко тянуло вниз: то ли встать на колени словно в молитве, то ли ее за собой утянуть. Прелюбодеяние: грудь целовал и пальцами сжимал осторожно, языком касаясь сосков. Гордыня: глаза закрывал и останавливался, услышав громкий вздох, а затем — тихий, просящий стон. Алчность: пальцами коснулся бедер и ниже опускался, бессмысленные знаки вырисовывая, пока в голове одно лишь “хочу”. Все и сразу. По отдельности вкусить каждую часть. Разницы, в сущности, не было. В конце концов, все богатство мира сейчас было в его руках. Неизвестно, сколько сил потребовалось, чтобы прервать себя и подойти к кровати. Пусть не хотелось отрываться хоть на секунду, Гандам прекрасно понимал, что гораздо удобнее будет, если они не будут стоять. Но как только он сел на кровать, Сония сделала свой ход. И едва ли он мог ожидать хотя бы приблизительно чего-то подобного. Она села рядом, чуть спрятавшись за спину и положив голову на плечо. То ли мурчание, то ли тихий шепот, нельзя было разобрать слова, которые музыкой лились из уст — одно можно было сказать точно, этому заклинанию нельзя было противостоять. — Я читала, — хотелось понять хоть что-то, — что мужчинам нравится так. Она касается ткани сутаны. Там, где никто еще не касался, где ощущение каждого движения усиливалось многократно. Он тяжело выдохнул и слабо кивнул. Что ж, ему действительно нравилось. Ему действительно хотелось, чтобы она не прекращала и продолжала гладить, пока он собирался с силами для последнего шага. Но девушка уже была практически голой, прямо за его спиной, касающаяся его плоти — пусть даже через одежду. Уже утыкалась в шею и игриво покусывала [не вампир ли?], распаляя только больше. И не убирала руку, продолжала неловкие заигрывания, будто читая мысли как самая настоящая ведьма. Впрочем, сейчас Гандам готов был поклясться, что окажись это истиной, он ничуть не разгневался бы. Но он знал — Сония Невермайнд, аристократка и, по словам других, истинный агнец, была самым обычным человеком, что смутила разум самого стойкого из святых отцов. И это возбуждало лишь сильнее. — Гандам, — она шептала тихо, с придыханием, — я хочу… — Ложись, — пришлось перебить, чтобы не дослушивать до конца. Не хотелось искушать лишний раз, хотя куда уж хуже. Легко было догадаться, чего именно хотелось им обоим. И лучше оставить это в молчании. *** — Так вы, преподобный Танака, и правда столько знаете? — Раз мы затронули такие темы, то можете звать меня по имени. Гандам. Прошло несколько месяцев с их первого знакомства, когда тайна имени была раскрыта. Пусть светские балы не были местом встреч, а в церкви все держались приличий, когда у них появлялась свободная минута для разговора, хотелось использовать ее сполна. Сквер чаще всего становился свидетелем встреч: небольшой пригорок, прозванный “местом слияния неба и земли”, был идеальным местом для уединения. В этот раз было так же. — Но отвечая на твой вопрос: мои знания касаются не только канонов и то, что люди чаще всего зовут “богословием”. Покуда в моем распоряжении мириады книг в темнице, заклейменные Запретным Учением, я не вижу причин не почерпнуть что-либо из них. Не все, к сожалению, поступили бы подобным образом на моем месте — слишком страшаться христианские праведники за свою чистоту, признавая тем самым свою слабость. — И вы не боитесь ни за свою душу, ни за чистоту, судя по всему. — Так и есть. “Нет смысла бояться за то, что даже не тронуто молитвами” — хотелось добавить, но промолчал. Почему-то Гандам не хотел смущать ее: ни странными речами, ни признаниями, пусть и хотелось до ужаса. Впервые за долгое время кто-то не отступил перед его рассказами об алхимии, древних ученых и тайнами мироздания, и впервые за много лет своей темной жизни ему хотелось, чтобы кто-то понял и принял мудрость его до самой последней капли. Сонии хотелось рассказать все и даже больше. Чувствовал, отчего-то, что та и сама тянется к опасному костру шабашей. — Но боитесь ли вы? — не сдержался. — Я не знаю. Меня восхищают и ваши речи, и смыслы, вложенные в них. Я буду честна: искренне я хочу постигнуть те же тайны, к которым коснулись вы, но я беспокоюсь не за свою душу, но за тело, которое может быть разорвано за такие знания народом и семьей. — Тогда можете быть спокойны, Сония, — он покровительственно улыбнулся, — я сохраню вашу тайну и перед Богом, и перед народом. Спрашивайте же, что хотите знать. Впервые Гандам чувствовал себя счастливым рядом с кем-то. *** От одежды пришлось избавиться — пусть к собственной наготе приходилось привыкать сквозь неловкость и смущение, счастливый вид Сонии мог смягчить что угодно. То, как она расстегивала пуговицы на сутане, как теплыми ладонями касалась то плеч, то живота, то бедер и трепетно изучала его тело — внутри все сжималось и готово было взорваться, странное чувство заставляло поддаваться ласкам и тянулось к ней. Пусть хоть вся ночь уйдет и придется простоять на руках до восхода солнца, если это доставит удовольствие Сонии, он готов был потерпеть. Даже если он не получит ничего, сама возможность целовать и лелеять ее был наградой за все. Гандам уткнулся в ее шею и глубоко вдохнул — ладан не сравнится с этим дурманом, ни одно пророчество так не затуманит разум, как ее голос. Пришлось напрячься, чтобы разобрать слова. Последние, которые он услышал. — Возьми меня. Просить дважды не нужно было. Зверь ликовал, верный жрец готов был осыпать свою богиню всеми почестями, но Гандам только бережно снял оставшееся нижнее белье с девушки и приподнял. В одну секунду страх захватил душу — не принесет ли это страданий? Не превратится ли это в пытку для нее? Думать уже было поздно. Один взгляд ее, одно движение уничтожили сомнения, оставляя только непреодолимое, сладкое чувство. Как только Гандам начал двигаться, уже ничего не было важно. Все смешалось в голове: тяжелое горячее дыхание, беспорядочные поцелуи, совершенно новые, непривычные ощущения. Входя снова и снова, он не мог произнести ничего, кроме единственного имени. И не мог понять, совершает ли величайший грех, познает ли мудрость, как говорилось в трактатах и легендах — только удовольствие и любовь сейчас имели смысл. Наверное, в этом и была вся суть. Наверное, это и есть тот самый путь, который он так стремился отыскать. *** Сония уже ушла, когда начало светать. Сбежавшая ночью, тайком, нельзя было допустить, чтобы хоть кто-то из родных заметил ее отсутствие. Гандам лишь подошел к окну и взглянул на розовое небо, пытаясь осмыслить то, что произошло накануне.

[ Первородная мать, укажи, верный ли путь Я избрал. Первый из отцов, благослови нас в бесконечном поиске истины и сохрани во тьме то, что должно быть сокрыто ]