Ты - моя радиация

Осознание этого приходит в тот день, когда Бориса Щербину в очередной раз вызывают в Москву. Заседание аварийной комиссии посвящено почти полностью одному вопросу - официальной пропаганде. Щербина слышит, как Легасов раздраженно сопит слева от него. Он ловит на себе мимолетный недовольный взгляд Шаркова и предупреждающе опускает руку Легасову на колено. И тот, слава богу, молчит до конца совещания. После, на улице Щербина стучит в стекло своего автомобиля, дает короткие распоряжения водителю и подходит к Легасову. - Я отпустил шофера. Пройдемся пешком, - говорит он вполголоса. - Надо поговорить. Почти сразу за Домом советов начинается городской сад. Они идут по дорожке нарочито неторопливо. Из-за деревьев навстречу им движется плотный свинцовый смог, будто дым большого пожара - но это всего лишь весенняя туча. Налетает ветер, пахнет сыростью и прошлогодней листвой. Борис осматривается по сторонам, чтобы убедиться, что они одни. Сад, действительно, пустынный - в воздухе разливается предгрозовая тяжесть. - Я едва смолчал, - говорит Валерий с досадой, не беспокоясь, что их могут услышать. И в этом весь он: никогда не обращает внимание на то, что говорит и где говорит. - За два часа ни слова о проблеме! Мы тратим время на далеко не самые важные вещи - на эту температурную иглу, на строительство поддона... Переливаем из пустого в порожнее. Нам нужно выписать больше сорбентов для очистки почвы от цезия, нужен новый цех дезактивации, прямо на территории станции, и нам пора возводить "саркофаг". Вот о чем действительно следует беспокоиться, а не о том, как реагируют американцы. Не понимаю, зачем вообще это совещание. И зачем я был там нужен. Они даже не спросили, что происходит на месте аварии. - Ты и не был им нужен, - возражает Борис. - Тебя не вызывали. Это была моя инициатива. - Для чего? Чтобы я в очередной раз услышал всё это? - Нет. По другой причине, - Борис замедляет шаг. - Я хотел забрать тебя из Чернобыля. Хотел поговорить с тобой... о нас. - О нас? - Да. О нас, - отвечает Борис с нажимом. - Мы уже две недели непрерывно разговариваем про песок, бор, анализ изотопов и очаги в реакторе. Ты не вылезаешь из своей рабочей палатки, толком не спишь и не ешь. И вот теперь у нас ничего не горит, реактор остановлен, фон снизился. Я считаю, ты заслужил передышку. Заслужил немного свежего воздуха. Прогулку по парку. И эту чёртову сирень, - он раздраженно машет рукой в сторону кустов, увешанных тяжелыми гроздями, белыми и фиолетовыми. Взгляд Легасова теплеет. - Борис, - говорит он. - Передышка - слово не из твоего понятийного аппарата. Что ты на самом деле хотел сказать? Щербина медлит, выбирая слова, хотя это тот момент, ради которого он тащил Легасова с собой за тысячу километров. - Ты дорогой мне человек, - произносит он наконец. – И я хочу сделать что-то для тебя. Позволь мне... пожалуйста. Легасов смаргивает, он изумлен, будто ждал чего угодно - но не этого. Гром катится по небу прямо над их головами, сбивает Бориса с толку. Сразу начинает лить дождь. Оба, не сговариваясь, бросаются под ближайший куст сирени - будто он может защитить их. Борис снимает пиджак и поднимает его над головой. Ветер, налетающий порывами, норовит вырвать из рук этот импровизированный тент. В один миг все пространство вокруг них подчиняется бесконечному движению воды - сплошной ритм вертикальных струй и шумный поток там, где недавно были тропинки. Вода течет обоим за шиворот. Цветы сирени осыпаются с кустов им под ноги. - Испортишь пиджак, - говорит Валерий. - Плевать, - отвечает Борис. - Встань ближе. Легасов подходит вплотную, и Борис больше не слышит ничего кроме стука его сердца. Он слышит его так отчетливо и он так ошеломлен этой близостью, что в первые несколько секунд механически считает пульс. В его сбивающемся ритме он наконец обретает то, что искал. Они оба уже мокры до нитки, и Борис перестает бороться – с разбушевавшейся стихией и с самим собой. Опускает пиджак, ловит в него Легасова, как рыбку в невод. Прислоняется лбом к его лбу, смыкает руки за его спиной, ощущает его дыхание на своих губах. - Нам нужно поискать другое укрытие, - говорит Валерий тихо. - Не нужно. Нас здесь никто не увидит, - отвечает Борис, немного наклоняет голову вбок и делает совсем маленькое движение вперед. Под насквозь мокрым пиджаком, отлучённые от всего мира, они впервые целуют друг друга. Должно быть, с ними происходит что-то, выходящее за грань разума, но после Чернобыля Борис почти перестал удивляться. Во всяком случае, то, что он испытывает сейчас, ощущается как умиротворение. Все происходит без спешки и без оглядки. У Валерия такие отзывчивые губы, он так неторопливо-внимателен и нежен, как будто им совершенно некуда спешить. Он отстраняется, чтобы перевести дыхание, и потом целует снова. Они не отрываются друг от друга до тех пор, пока дождь не перестает совсем. Что ж, первый шаг сделан, и это оказывается так просто и так закономерно, - будто следствие из какой-нибудь простой химической реакции. Теперь Борис уверен, наконец, что ничего не придумал. Что он в порядке. Что это, происходящее между ними, – больше и значительнее, чем всё остальное, что было до этой минуты. Дождь стихает так же неожиданно, как начался, остается только мелкая морось. Пахнет сиренью и размокшей землей. Борис разжимает руки и отступает, но они продолжают обнимать друг друга взглядами. Солнце, мгновенно прорвавшее заслон туч, заливает всё светом, рассыпается слепящими искрами в листве клёнов и сирени, в глубоких лужах на асфальте. Из-за деревьев виден полукруглый фасад станции Краснопресненской. Они не дошли до нее всего каких-то сто пятьдесят метров... Борис несколько раз встряхивает пиджак, но это пустое занятие, его можно выжимать - как и всю остальную одежду. - Нас сейчас даже в метро не пустят, - говорит он рассеянно. - Ерунда, покажешь им свои корочки. - Корочки остались в машине. Оба смеются. Борис понимает, что скучал по тому времени, когда они еще не знали истинных масштабов чернобыльской катастрофы и были обычными, нормальными людьми, а не ликвидаторами. Что скучал по себе прежнему, деловитому, излишне самоуверенному. Что скучал по тому Валерию, который еще способен был улыбаться. Скучал по его улыбке. Что-то изменилось - из взгляда Валерия исчезло напряжение, какой-то мучительный вопрос, он смотрит теперь просто и прямо, он словно тихая заводь после трудного путешествия. Борис никогда не видел его таким, даже в тот первый день, у трапа самолёта. - Пойдем, нам надо высушиться и выпить чего-нибудь горячего. Здесь недалеко, я живу в двух шагах, - говорит он, подхватывая Валерия под руку. Улицы наводняются прохожими, такими же промокшими и веселыми, и солнце припекает по-летнему. Они идут рядом, вплетая звук своих шагов в музыку весеннего города – шум проезжающих автомобилей, ветер в листве, обрывки случайных разговоров. - Так что мне сделать для тебя, мой самый дорогой человек? - повторяет Борис негромко, пока они ждут на светофоре. Валерий смотрит на него. - Ты уже делаешь, - отвечает он, и Борис узнаёт эти слова. Он невольно делает шаг ближе. Валерий касается его руки и добавляет серьезно: - Мне ничего не нужно. Просто будь со мной, сколько сможешь.