расколовшееся созвездие

      задохнувшийся, заколоченный в гофрокартоновую коробку, без дырочек-прорезей для воздуха, отслеживаю дни машинально. обращаю внимание на смену освещения в комнате, когда просыпаюсь в относительном одиночестве, выныривая из-под штиля пухового одеяла. остывшая водородная звезда не оставляет на стёртых половицах следов, сколько бы не пыталась найти лазейки в плотных пылесборниках. пялюсь в экран сбагренного мне по-дружески треснутого хуавея на автопилоте, включаю интернет. за стенками, с двух сторон, – возня и недовольные крики младших школьников. басистые упрёки их скандалистки-мамаши я разучился осмысливать, не удосуживаясь даже хватать их зубами, чтобы разжевать и переварить. день сурка длился не первую неделю и явно не собирался прерывать свой закольцованный ход. ни одного нового сообщения. ни из одного приложения не было уведомлений. я безразлично впиваюсь в тонкие буквы-цифры, обозначающие дату и время, буквально чувствуя, как лопаются капилляры, мини-взрывы на поверхности голубых плошек. кидаю телефон под подушку и силюсь забыться опять – я бегу в мир тупых мечтаний (которые присущи только девчонкам с двумя косичками и блеском на губах) , надеясь встретить тебя, естественно. надеясь, что Морфей закинет меня в нужную сонную тучу и я пересекусь с тобой не в осточертевшем обличии выслеженного ли́са, пока ты, сбивая мозоли в погоне, озверевшей норной псиной будешь распугивать мелкую птицу.

***

когда я не могу отрубиться – я курю, каждый раз по-скотски отправляя дешманскую терпкую комету в лужу под открытой форточкой. полчище размокших тел пополняет свежий фильтр, разбавляя братскую могилу белёсым плевочком. ёжусь и натягиваю шуршащую олимпийку, скребя шестой-седьмой позвонок, что впил свою гордую бо́шку прямо в натянутое полотно эпидермиса. не ощущая головы на плечах, я подкожно жду знак от этой захламлённой вселенной. падения метеорита, которое раз в сто восемьдесят лет, или как там. крошечная облупившаяся кухня пустотело дремлет в первой половине дня, пол подо мной скрипит. петли навесного шкафчика стонут, банка с растворимым намёком на кофе обнаруживается безбожно открытой. сублимат кажется отсыревшим, пока я зачёрпываю сколько получится ложек, не считая, и заливаю его сердито бурлящей водой в пятнистой сколотой чашке. в нос бьёт слегка кислым и горьковатым – чайник перекипел. всё ещё помню, что лучшим обедом у нас считались бутерброды, если находился не совсем чёрствый кусок хлеба и что-то похожее на "намазку". я участливо встревал со своим автоматическим "это спред", заставляя тебя сопеть и по-детски дуться, подминая бесконечно обветренные губы: "блин, умник...". и поворачиваться ко мне разукрашенной спиной.

***

– ты меня больше не вспоминаешь? я совсем перестал икать. хотел.... долгое нажатие. выбрать всё. пробел. замерший плод нашей сцепки я терпеливо называю пробелом. перерывом.       спейсом. пустое пространство, заполнившее меня до краёв, и не нашедшее выхода. я становлюсь похожим на копеечную выпечку. пока ты мнёшь в руках целлофановую упаковку, прицениваясь, - она до отёков начинена. но внутри свернувшийся млечный путь, продырявивший складки теста. поэтому у меня такая прокисшая мина, видимо. ютясь на шаткой табуретке, пытаюсь прочитать карту ночного неба (маленькая медведица, внутренняя сторона плеча), на обсыпающейся несущей стене, пока под окном рвут глотки простывшие вороны, ощущающие слабое тепло едва отапливаемой комнатки. выискивая повод встретиться, мысленно распарываю обклеенное цветными бумажками брюхо косому шкафу. разбрасываю внутренности, растаскиваю их на составляющие, не замечая, когда конкретно дотягиваюсь до скомканной кипы шмоток. вылинявшая футболка представляется мне глянцевой печёночной долей, беззвучно опадающей у дивана. тяжело зарываюсь в похолодевшую постель, как ощенившаяся сука вплетаю космически-пыльный клочок в гнездо, снова накрываясь с головой воспоминаниями, померкло-тёплыми календариками.

***

– ты ведь понимаешь!.. ты прекрасно, блять, знаешь, что так не может продолжаться. так нельзя. мы не вечные, и... – и ты прерываешься, чтобы пробуравить взглядом пригорюнившиеся тучи. и я не нахожу в себе сил что-то ответить на это. не могу словить твои сгорающие пылкие метеоры, обминающие меня, серое пятнышко на холсте твоей безбашенной юности. дымишь как паровоз с винтажных открыток в подмороженный воздух, дёргаешь рассечённой бровью, хмурясь. снежинки слепляются в ореол на короткостриженой макушке. красивый. в туманно-бурой обплётке улицы ты словно сошёл с постамента и забыл смахнуть тени, лицо заострилось и загрубело. – невозможно постоянно прятаться, – твой рот крошится изуродованным стеклом, похожим на то, что мы не так давно выбили, выдираясь на невнятный чердак. тот, с которого лучше всего видно молодой месяц, что распанахивает велюровый горизонт на серо-сизые завитки синтепона. грызу ворот слишком тонкой, как для декабря, куртки, лохмотья растерзанной кожи щёк неприятно трутся о зубы.

***

я выполаскиваю свои кости в белизне, убеждая себя, что точка, разделяющая нас на абзацы, так и не была поставлена. слова ненависти не отпечатались на скулах кастетами-костяшками, твой пожухло-оранжевый лонгслив в вечных катышках я до сих пор ношу, кстати. я не кинут в чс. и может.. знаешь, да, вполне возможно мы... и я смеюсь как каторжник в отсыревшем закутке, долбящийся в стену лбом. он не надеется на подачки, не ластится к горячечным божьим ладоням, не ждёт спасения, не поедает крысят, поэтому обречён. лучше бы я нашёл работу, да, чёртову работу. новую работу. лучше три. и подработку. встроился бы ломовой лошадью в хомут, влился бы шавкой в собачью упряжь, подменил бы убойный годовалый скот. и я давлюсь со смеху. тупорылое заявление. мы столкнёмся снова, а я не выдержу. пополам сломаюсь, искоряжусь податливой сигаретой в твоих мозолистых пальцах. мы будем стравлены в любом случае, поглотим друг друга, как звёзды подкрепляются пылью своих собратьев. уверенность свинцом затапливает купол желудка. но не сейчас. это произойдёт позже. я читаю это перед сном как мантру, посредственный репер из алкогольного гетто, диакон в заплёванном дворе, возвышающийся на рассохшейся лавочке. только потом я нахожу себя на трещащем предостережительно табурете. и я делаю на носу зарубку: пока впалая лунка пупка не склеится с кривым хребтом – я буду безработным.

***

мои воспоминания о тебе, оставшиеся незавершённым конструктором посреди огромной комнаты, – галерея незаконно сделанных фотографий. полароиды, кружась на ниточках-венках, переливаются цветными картинками, смазанными очертаниями твоего лица и тела. жаркая сухость храмины, обтянутые пожёванной смугловатой кожей мускулы. вмятинки-трещины-шрамы и вытканные сочленения звёздочек-бисеринок. космический и земной одновременно. соединяющий в себе две магистрали циркуляции бесконечного и смертного. мальчишка в трениках с заполярным взглядом и северным сиянием вместо воротника. безустанные попытки спрятаться кажутся рациональными и единственно правильными только пока мы вместе. эти экстренные меры предосторожности как горчичник – от всего и сразу, как растрёпанный подорожник к свежепроломленной голове. когда мы порознь, тогда эти попытки кажутся дорожкой к эшафоту, выстроенному посреди расщербившейся эпидермы пустыни. мы вязнем в зыбучих песках, теряемся в миражах, отбрасываем скорпионов и сбегаем от грифов, пытаясь скрепить ганглий рук. в обуви рипит и щипается песок. на казнь и смотреть-то некому, судьи-вади высохли, присяжные рассеялись суховеями, а ты всё переживаешь, не давая при этом дрогнуть ни одной лицевой мышце. мастерски подчищаешь следы преступления против твоего железобетонного подобия с видом усердного детины, перечитавшего всякой херни о шпионах. на слётах общих знакомых мы сидим параллельно друг другу, наши взгляды прячутся в зернистых стенках и прилипают к экранам чужих телефонов, подчиняя лица скалящимся рефлексам. расходимся мы всегда в разное время. (перед уходом привычно пожимаю тебе руку и, естественно, не чувствую напряжения, совсем нет, совсем не царапаюсь и совсем не боюсь оставлять тебя, теряя среди запахов жжёной газетной бумаги, мёртвых насекомых и чужих стиральных порошков) подавляя спешность, идём по разным дворам. я опасливо скашиваю чёрные бусинки во все стороны и ускоряю шаг. зачастую, провожаем кого-то прямиком до подъезда во взаимоотдалённых рабочих районах, дома нехотя вычищая оттоптанные в маршрутках найки. твои – которые с полосатыми шнурками и на полразмера больше

***

с болезненно ускользающим временем, ты всё реже заглядываешь за спичечными коробочками и жвачками в мою вялотекущую вечернюю смену. расплачиваешься за три кассы от меня, рыча про ненадобность пакета, даже если очередь не рассасывается нервные двадцать минут. транспортёр, ленточный червь живых тканей "магнита", перекатывает пластиковую зажигалку, пока внутренние органы скрепляются на трахее скользяще-кровящим узлом. во мне всё медленно обрывается и болезненно замирает, пока я истерически пересчитываю рёбра плюшевому крошке-крольчонку (задняя поверхность бедра – незавершённый заяц).

***

последние пару месяцев меня пожирает холод, хелицерами передрабливая нервные волокна, а во сне я захлёбываюсь. я не выбираюсь из-под волн, отдающих плесенью, я барахтаюсь в пресно-горькой безграничности, в чёрной и малоосвещённой бесконечности, ноги связаны судорогой. всё ещё отшлифовываю нашу сентябрьскую поездку на озеро (мы выглядываем весы, малого пса и дельфина, преодолевая прозрачные световые года) и последующие намёки на пневмонию. зато, я всегда был укутан в колючий шарф и шлейф из аромата малинового варенья. ты проверял температуру, целуя, как покойника, в лоб. только мягче. и цокал постоянно, мотая головой. в липком поту я едва ли выныриваю, шарю слепо по разложенному дивану, тыкаясь чисто интуитивно, а пальцы цепляются только за прожжённые дырки в простыни и за продряхлый воздух. подушкой безопасности становится старая перьевая, которую ты терпеть не мог, к слову. я её так и не выкинул, почему-то. оставил. всё ещё не привык. холодные месяцы вышвырнули меня на обочину, а я не стремился смотреть им вслед. капающе-звенящий поток секунд потерял любой возможный смысл. не то, чтобы я надеялся всё это время, нет. я был уверен, что всё наладится, срастётся, рассосётся. мы переживём и этот магнитный шторм тоже, верно? мы выстоим, справимся, мы залижем друг другу рваные раны, заклеим пластырями по акции порезы, вылечим чёрные дыры страха. правда ведь?