расколовшееся созвездие

            сухоцвет-август опадает пожухлой хрустящей листвой: редкие мумии деревьев даже не движут отмирающими ветками. бетонный горизонт смахивает миражи жары после четырёх часов вечера, выпрямляясь разрушенными линиями вдалеке. все влажно-пышные облака выпило побелевшее от жажды небо. — э-эй! – детский крик рассыпается звонким стеклом по песчано-грязному берегу, шугая воробьиную стаю, а он даже не поднимает головы. Мир-развалина вытянулся на ленивом солнце подсолнуховыми листьями, беспечно накинув на лицо ничью кепку. он делил дырявый плед с уставшей девушкой двадцати-шестнадцати лет. Мир сложил оплетённые венами руки крестом. звенькнула с обидой жестяная банка (благо, пустая). кто-то рядом увяз в пыли и осел, надсажено дыша. – какого чёрта ты так орёшь? – истомлённость простилается густой вязкой аурой над разбитой троицей, – мы не одни здесь, если ты не видела, – за грубостью прячется полуживое нутро. и, чисто гипотетически, они одни. тут, стиснутые сонными многоэтажками; в городе, отхаркивающем дыхательные ткани; в такой тесной – точнее, вытеснившей их, – поблекшей реальности. – там жмур! пойдём, правда, – мазутность микроатмосферы колышется от активной жестикуляции, – он там, я покажу. только пойдём сейчас! Мира не приходится долго упрашивать: он расплывается в какой-то дурной, опасной ухмылке; тяжело поднимается, как оправившийся от многовекового сна окаменелый титан и, прикрываясь от неприятно-жёлтого яркого диска, затёсывается в монолог: – ты уверена, что он мёртв? две пары глаз врезаются в его очертившийся силуэт. девчушка с растрепавшимся хвостиком воодушевлённо делает вдох, словно вот-вот выдаст тираду о новой головокружительной безделушке; её лёгкие наполняются, и она бодро вскакивает на ноги: – точно. покойничек лежит, – узкая пятёрня криво проводит в воздухе прямую, – не двигается, не дышит.. уже долго! я сидела напротив, – и повседневно одёрнула полосатую футболку, служившую платьем, – так ты идёшь? развалина-Мир многозначительно хмыкает, заправляет за ухо помятую сигарету. немо пинает реплики к порогу сознания разморенной вечностудентки, отпрашивается-заявляет о походе “на жмура”. – ну, Люся, где он там? – перебрасывает взгляд к кустам, пока ступни уже уносят его. Люся, которая Лина, всё равно бежит впереди и показывает язык отстающему. что ещё остаётся делать забытым, изгнанным, нежеланным и необогретым детишкам, кроме как познавать естественный ход вещей наглядно. трупы не кажутся такими уж мерзкими, когда разлагаются поодаль. не страшно заглядываться на следы насильственной смерти, если перед глазами только синюшные разводы на полотне. пока не начинаешь думать – не становится страшно. факт попросту принимается к сведению как должное.       путешествие по городской песочнице-свалке занимает минуты четыре от силы. чугунный жар опаляет шею и плечи, кроссовки предательски вязнут. выдохи накаляются. фантики и бутылки блещут помятыми боками; странным образом скомканные пакеты напоминают об удушившейся рыбе. тень вырисовывается резкими грифельными пятнами, разбивая землю на островки, девчушка дёргает Мира и громко шепчет: «вон он!» лёгкий мандраж проходится нагайкой по спинному нерву, въедается под грудные мышцы семенами рогульника; лучевые кости заполняются ртутью и ротовую полость затапливает ожидание характерного терпковатого запаха. хочется опьянеть от ладана. под покрывалом акации чья-то поломанная игрушка: пластиково-бледная, ни капли меланина в матовом туловище; перепачканная ежевичными отпечатками; в прохудившихся кедах и со стёртыми очертаниями лица. руки лежат по швам. Мир притворно размеренно переваливается c подошвы на другую и считает, разрывая грудину остывающего тела: «сто два, сто три, сто четыре, сто пять..» – ссыкуешь? – тоненько и слишком задиристо. как для младшеклассницы, эта засранка уже слишком храбрая. два вихра на темечке остались от срубленных в прошлой жизни бараньих рогов и никак иначе.       «отбитая» – что-то среднее между вопросом, вердиктом и восклицанием. опора и надежда сам ищет подсказки в высокой разбавленной голубизне. шум машин перекрывает отсутствие внутричерепной словесной начинки, наполняя голову иллюзией усиленного мышления.       ладони липнут к тяжёлому воздуху, пока Мир складывается пополам и тянется к поближе к носу в ссадинах. словно его эпидермис заменит зеркало. ничего он не чувствует; только под жёстким капсидом невозмутимости что-то коллапсирует, разрывая нейронные провода. внутривселенная сжимается, зажёвывая диафрагму: он не дышит и сам. — возьми, – хриплый лепет не успевает сбить с ног, – давай попробуем, может, правда не совсем-совсем он… трёхпалая лапища старой ветви от ситцевой кукольной кожи оставит только пустые аловлажные лоскуты. «когда кажется..» – тянет перекреститься хотя бы впервые в жизни. заключённые песочных часов грудятся с животным сочувствием. Лина трёт щёки и мычит что-то слитное, пока всему миру аж жжётся зажмуриться, и не хватает лишь фоновых драматических обрывков инструментального воя для антуража. реальность прекращает жалкое существование в полом желудке хронографа.       сгорбившийся над телом фыркает и швыряет ветку в сторону; старается под причитание сжать кулак и унять паркинсоновский пляс распоясавшихся пальцев. солнце натыкается на внезапное облако – вязкий холод диссоциируется со зноем, никак не соотносится с жизнью; Лина брезгливо и растерянно фукает и отворачивается. никаких до брезгования видимых увечий так и нет. Миру хочется докопаться до сердца. неосознанно царапает плечи, цепляется за ключичные кости, жадно вглядывается в складку век. с неожиданным остервенением проводит переучёт рёбер. теряется. трясётся. — за мобилой потянешься – прикончу, — бело-синие губы несостоявшегося усопшего шевелятся. трупы, оказывается, отвергли язык шелеста, уступая его листкам и африканским змеям. — живой! — визжит совсем рядом Лина и обрушивается рядом, — говорила же, не мёртвый! а если бы я не сказала? его бы по косточкам растянули! не то, что мобильник..