расколовшееся созвездие

      бывалые растоптанные кроссовки растекаются в общей прихожей буроватой лужицей налипшего месива из песка, каменной соли и снега. на крохотной кухне осипше греется о конфорку чайник в горошек. шуточная ночная война набирает обороты как только я швыряю в тебя серыми шортами и шапкой, что так удачно подворачиваются под руку. твои холодные конечности оплетают грудину; я не сдерживаю гиений смешок, кусая куда-то в предплечье и упиваясь откровенным собственничеством. с рёвом и пронзительным жалобным скрипом мы оседаем на койке. кажется, что младшеклашки с вечно голодными глазами за стенкой разбегаются, как тараканы.       и когда кажется       батарея вибрирует от раздражённого предупреждения — ровно три стука. три сигнальных ракеты, которые разделяют камерный полумрак и хирургически яркую истерию внешнего мира. притихаем.              — предлагаю временное перемирие по причине слишком упёртой тётки в соседней комнате. боевые действия не могут быть проведены. а ещё у меня замёрзла лодыжка, — от тебя пахнет пылью каких-то замудрёных измусоленных книжек, кошачьей шерстью и зелёным чаем. а я совершенно не умею тебе отказывать.       даже если я хотел бы тебе отказать изо всех сил — я бы не смог, не осмелился, не отважился: я стелился шёлковым шарфиком, изгибами лёгкого легавого крупа у твоих ботинок, как покладистая сука выслуживается перед лихорадочно любимым хозяином. я готов был выпрыгнуть из бракованной кожи, принести всего себя в качестве дичи и сложиться костьми преданно и безропотно. только люби меня, раздави меня своей любовью, не оставляй от меня ничего, пока я сам протолкну шею в капкан. и люби. а я вживлюсь паразитарно, растворяясь в твоих кожных покровах; запрячусь под аортой, и застыну, заключённый в мягко-янтарную смолу своей привязанности. все созвездия нашей галактики и всех, ещё никому не известных, я нашёл в тебе. в большем я не нуждаюсь, я не знаю ничего иного, я люблю тебя до помутнения молочного свечения сверхновых.       наши кисти находят друг друга только за полночь, ты молчишь всё больше, давясь паузой как инородным, пока я стараюсь не придавать этому такого большого значения. я же взрослый мальчик, я должен сам справляться со своими чувствами. должен хотя бы делать вид, что прихожусь компаньоном-симбионтом, а не облигатным зависимым тунеядцем. я должен быть готов к любому исходу событий и как отполированные касаниями чётки пересчитываю дни, когда тихая гавань мрака накрывала нас двоих с головами, пряча от клинков осудительных вглядов. два, пять, семь — хватит двух конечностей, не обсчитаешься.       мы лазаем по минному полю с завязанными глазами и наши руки спаяны. сцеплены в замок. пока я могу пересчитать мозолистые уплотнения твоей ладони, я могу быть уверен в том, что выживу, скрёпленный твоим искусственным дыханием рот в рот с атмосферным воздухом.       радиируя скрытую панику, стараюсь не шевелиться на хлипкой раскладушке, вбирать каждой ситцевой клеточкой твоё присутствие. репейником, ручками-ножками-зацепками закрепляюсь, чувствуя себя заземлённым. обогретым и спасённым. твои отросшие волосы перестали колоться, замечаю, ощупывая мелкие шрамики на затылке. нам тесно, но слишком тепло, чтобы расходиться. слишком боязно, чтобы попытаться выбить у пятидневки посменно другую возможность слепо вжаться друг в друга, как щенки находят собратьев в удушье пластика.       не выдерживая, рвётся пустула безмолвного напряжения — заводишь свою шарманку, скрипя шестерёнками в молодом и запуганном сердце: — ты же знаешь, так не может быть постоянно. это просто, блять, невозможно, так быть не должно. столько прятаться, как суки по коробкам, — даже шёпотом успеваю обжечься: как кипяток за шиворот.       детский сиротский коллектив учил терпеть, но что-то безуспешно. в твоём голосе поля усталости — забытые урожаи позднего лета. не подавая виду, жмуря щиплющие глаза, снимаю этот заевший пшеничный мотив губами. расценивай как акт разделения боли поровну, пока шершавые отпечатки расцветают вишнёвыми гроздьями на грудине, шее, рёбрах. аловлажный цвет тухнет посреди обшарпанной коробки в человейнике, посреди снежного конца ноября.       как провинившийся пёс, как бы пугаясь собственных слов, прячешь ломанный простывший нос то ли ближе к моей шее, то ли укладываясь на сбитую подушку. собачья любовь для по-собачьи простывших и не по-детски покалеченных.       никогда не говоришь это вслух. задыхаюсь, проглатывая остроугольный комок, отзываюсь уточняющим эхом:       — ты же знаешь, как я́ тебя люблю.       и ты знаешь, и от этого не становится проще.