Город пепла

Мондштадт — это не город свободы. Мондштадт — это город пепла. Пепел — это слой, а за ним кроется гора трупов и соленых слез, которые были пролиты в тяжёлые времена. Под этим слоем находятся тысячи людей, тысячи капель крови и тысячи молитв богам; лишь бы услышал, лишь бы не бросил и не дал обрезать эту тонкую нить, на которой держится судьба каждого человека или существа. Абсолютно неважно.

       Люмин никогда бы и не подумала, что прощается с кем-то в последний раз. Нет, никогда в жизни. Эта путешественница всегда возвращается…но так ли это? Она действительно вернётся обратно? Сможет ли она вновь подарить те чувства, в которых хочется утопать и задыхаться вновь и вновь? Все это тепло, нежные слова и просто обычные глупые разговоры под луной, когда ветер убаюкивает и развивает волосы, перебирая каждый святой волосок на ее головушке. Бард и правда не думал, что будет сходить с ума от подобного, ведь он любил ее всю: от ее роскошных глаз до походки и характера, до мелодичного голоса и теплых рук, нежной кожи и сладких жестов. Объятия, поцелуи, любовь, которую она дарила ему, были бесценны. Он готов был почувствовать это вновь.

Почувствовать себя нужным и любимым, почувствовать, что чьи-то руки вновь касаются его, что он может утопать в них и не боятся ничего.

      Это не блядское безумие — это не зависимость, правда. Каждый день, пытаясь успокоить себя, каждый день, пытаясь скрыть волнение и тревогу; он переживал за нее. За свою Люмин. Фальшивая и натянутая улыбка, развлечение для скота и всё ещё тревожное сердце, которое обливается кровью. Нет, это не Божье Сердце, а его; его родное и алое, которое чувствует боль вновь и вновь. Оно бьётся, где-то там в груди, умоляя вернуться и хотя бы взглянуть на него, чтобы стало теплее.       Эти мысли душат его и сводят с ума, убивая каждую частицу его тела. Мелодия становится медленнее и грубее. Он не слышит самого себя, он не слышит свой голос. Его тонкие пальцы уже не так нежно перебирают каждую струну; его голос затих, а глаза лишь слабо закрылись. Сидя ночью на руках собственной статуи, он не мог поверить, что прошло уже столько дней, недель, месяцев; а ведь он даже не считал, просто знал, что время летит слишком быстро. Порой хочется остановить его, вернуться в прошлое и насладиться каждой чертовой секундой. Бард был готов утопиться или умереть, но л и ш ь б ы о н а б ы л а р я д о м       Ожидая вновь и вновь возвращения девушки, парень лишь вспоминает старые времена; времена, когда его друг был жив, времена, когда люди ощущали свободу и счастье, времена, когда…

Когда ты можешь почувствовать себя беззаботно, словно малое дитя, которое ни в чем не нуждается. Не нуждается и в тепле.

или... Когда тиран управлял городом и все жили в страхе и ужасе? Когда проливалась кровь и большинство душ ушло на тот свет?

Нет, нет, нет, нет…       Не этого он хочет. Ведь даже несмотря на то, что когда-то Мондштадт не был городом свободы, он был рядом. Его единственный друг и приятель, единственный смысл жить.       Если она погибнет, то он не сможет смириться с этим; даже думать противно, даже до тошноты. Самого от себя противно, ради Бога. ради себя       В городе опять дождь; небо взвыло и начало рыдать, а его слезы теперь омывают целые дома. Такие холодные и безвкусные, ещё и ветер добивает, будто на зло, будто и хочет прикончить кого-то. Медленные и тяжелые шаги, стук каблуков магистра, а на ее руках — тело. Такое маленькое и хрупкое, словно всегда и было таким. Запекшая кровь на губах, ссадины и ожоги на руках, испортили тело, бедняжку убили.       Дрожащими руками касается ее щеки; и так ласково и аккуратно, словно все еще жива, словно ее маленькое сердечко еще бьется. Дрожащими коленями упирается в каменную дорожку с лёгкими бугорками; чувство, будто вот-вот и белые, как снег, колготки испортятся. Но это сейчас не важно. Важно лишь то, что сейчас у него на руках.

и она тоже ушла…

      Из его глаз нахлынули слезы, которые уже ничем нельзя запить: ни вино, ни любой другой крепкий алкоголь не сможет убрать из памяти все эти моменты, стереть это все из жизни — невозможно. А ведь одуванчик взяла его за плечо, пытается успокоить, обнять и сказать, что все будет хорошо, но ему не надо это. Ему нужна только она. И не просто ее присутствие, а ее существование в этом мире. Чтобы все знали, что этот тот человек, который существует, общается, говорит, дышит свежим воздухом перед дождем; она нужна ему живая.       Каждый сантиметр ее тела, каждая ее частица должна быть наполнена теплом — поздно. Он опоздал. Опять. И вправду, так тяжело, когда мы не в силах сделать что-то или изменить чью-то судьбу; а мы и не пытаемся. Если послушать рассказы алкашей из таверны, то можно услышать множество историй с грустным финалом, либо ещё без него.

И как в прошлый раз, он сидит и смотрит. Все ещё не может проверить, маленький и наивный дурачок. Не может смириться, да и вряд ли сможет. Он Архонт, он слаб и немощен, а теперь ещё и без неё

      Ветер дует все сильнее и сильнее, его волосы светятся, так ярко, что и ослепнуть не грех; а ведь такое редко бывало. Свои силы мальчишка давно не использует. Боится ли? Не суть. Это ведь даже не важно, не главный вопрос. Бард ведь даже не знает, кто это сделал, так в чем смысл? Почему все заканчивается именно так?       Держа так нежно и крепко, по его лицу продолжают литься соленые слезы вперемешку с горьким дождем. Вставая на ноги, парень лишь прижимает к себе уже холодное тело, пытаясь согреть; был бы другой Глаз Бога, он бы смог, но он и есть Бог, это невозможно.       Дрожа, он медленно направился к выходу из города. Он старался, чтобы никакая капля не попала ей на лицо, чтобы ничего не смело закрывать ее вид, пусть уже и мертвый. Он все равно любит ее. До сих пор. Навсегда.       Сильный ветер, буря и ливень — ему всё равно. Он просто хочет, чтобы времена вернулись. Все было также, как и раньше.

Ч т о б ы в с е б ы л о х о р о ш о

— Где она? — тихий голос Монашки.       Барбара мечется, не найдет себе место: уже какой раз она спрашивает у Розарии, где тело, на что та тяжело вздыхает. Надоело ей, да и погода нелётная. Топок маленьких туфелек стих, девчушка села на лавочку, аккуратно легла на спинку и вскинула голову вверх, соединив руки в бесконечной молитве.       Для монашки это было нормально, абсолютно. Она всегда так делала, когда нервничала или ещё что-то. Всегда взывала к Барбатосу и молила его о том, чтобы все прошло хорошо.

Поверит ли в правду?

Это уже совсем другая история.       Глубоко вздохнув, она встала, поправив свое прекрасное платье; мягкая ткань успокаивала девушку, даже когда она просто касалась — блаженно. Повернув головушку и уставив свои голубые глазки на подругу, она начала быстро направляться к выходу. Розария даже не остановила ее; так надо, так будет правильнее, несмотря на то, что остальные сестры явно будут не рады новости о том, что Барбара ушла куда-то в неизвестном направлении, а все из-за какого-то тела.       Мысли путались в голове; на самом деле, ей было жалко Люмин. Она так просила помочь, надеялась, что ей помогут, а в итоге ей пришлось все решать и делать самой. Опять.       Не нашла брата, так ещё и погибла от рук неизвестного. Видимо, конец не всегда счастливый. Девушка быстро шла, нет, даже бежала. Бежала по траве, ее туфельки уже промокли, как и колготки, как и платье и ухоженные волосы. Все промокло насквозь, но ей всё равно.       Обошла почти все места, но ведь она даже и не догадывается, правильно ли она ищет. Да и зачем? Зачем?...

Любовь поражает безумие, зависимость и смерть. Мы все зависимы друг от друга; люди зависимы от людей. Независимых не существует в нашем мире, в нашей вселенной. Человеку необходимо тепло, необходимо знать, что он нужен и важен, что он не мусор и не пустое место. Если задать кому-нибудь вопрос "Что главное в жизни человека?" Все удивятся, узнав, что ответ — это...

      Средь этой бури был один свет — статуя. Она никогда не выгорит, она всегда будет проводником для путешественников, показывая, на чьей территории они находятся. Осмотрев местность, монашка заметила знакомый силуэт...нет, их было два. Два тела средь пепла.       Мокрое и грязное тело барда прижималось и уже давно мёртвому телу его подруги. Он держал ее за руку, смотрел в даль; как они делали это когда-то. Даже говорил что-то сам с собой, делая вид, что общается.       Барбара застыла в ступоре; нет, это невозможно. Не может же Чертов алкаш спиться настолько, чтобы дойти до такого? Хотя он вроде и не пьян, не видно никаких бутылок рядом или же чего-то ещё, намекающего на запой барда.       Эти глаза резко уставились на монашку. — Ты уже слышала новый рассказ нашего рыцаря о том, как она нашла своего брата?

Зачем...?